Чёрный маг

      Ночью Виктория спала совсем без снов. И, должно быть, спала очень крепко, потому как даже не проснулась от яркого света, пробивающегося сквозь старое пыльное окно. Надо сказать, сон совсем не освежил ее, потому как пробуждение было тяжелым и совершенно безрадостным. С трудом разлепив опухшие ото сна веки, Виктория невидящим взором окинула залитую полуденным солнцем комнату не испытав должного облегчения. Ей нестерпимо хотелось пить. Голова, налитая свинцом, тяжелела с каждой минутой, и, надо полагать, это только начало. Откинув одеяло, она попыталась встать, но неестественная и несвойственная слабость в теле не позволили ей этого сделать. Сев на кровати, Виктория качнула головой, почувствовав, как висок обожгла кратковременная вспышка боли. Будто кто-то настойчиво вкручивал раскаленный гвоздь прямо ей в голову. Вдохнув полной грудью душный и плотный воздух в комнате, историк заметила еще одну странность: ей от чего-то не было жарко. Будто жар и палящие лучи солнца не были настоящими. Взглянув на часы, что висели на стене аккурат между географической картой и картиной неизвестного художника, Виктория Кузьминична удивленного вскинула бровь.       — Четверть двенадцатого! Но позвольте, я ведь должна быть в музее!       Позабыв о слабости и легком недомогании, Виктория подскочила, но вдруг почувствовав, как комната завертелась перед глазами, села обратно. Завалившись боком на скрипучую кровать, историк свернулась клубком, пытаясь продышать внезапно накативший приступ тошноты. Она откровенно не понимала, что являлось причиной ее плохого самочувствия. Но куда больше не понимала и того, куда вдруг подевался Воланд со своей свитой. Вчера вечером Виктория намеревалась зайти в нехорошую квартиру, но та оказалась закрыта. Более того, после случившегося Виктория больше не чувствовала себя в безопасности. Она вдруг осознала, насколько слабым и беспомощным может быть человек и сколь жалки ее попытки противостоять неизведанному. Глупо было надеяться на помощь того, в кого подавляющее большинство просто не верит. Глупо лелеять мысль о том, что человек имеет значимость для такого, как он. Дьявол не может и не должен проявлять интерес к человеку. Сама мысль об этом неправильна.       Несмотря на царившую в комнате духоту, историк явственно чувствовала, как по коже пробежался тревожный холодок. Смолкшие за окном птицы, впитавшие тревогу, исходившую из квартиры, улетели прочь, не желая становиться свидетелями чего-то нехорошего. Сглотнув скопившуюся от нарастающего волнения вязкую слюну, чувствуя, как в желудке скручивается неприятный давящий ком, Виктория открыла глаза. От увиденного кожа вмиг покрылась мурашками, а горло сдавил колючий спазм. За окном была ночь, а тревожная луна бледным пятном висела в воздухе. Виктория почувствовала, как у нее затряслись руки. Луна была такая яркая, что, несмотря на плотную желтую штору, в комнате хватало света.       — Ей пора бы уже открыть глаза.       У края постели, расположенного ближе к окну, виднелась сидящая фигура женщины в черном ночном одеянии. Около нее находился высокий худощавый мужчина в клетчатом костюме, который был ему не по размеру.       — Морок — штука очень непредсказуемая, а потому опасная. — непривычно спокойно говорил черт.       — Она вся горит, — приложив мертвенно-бледную ладонь к горящим щекам Виктории, вампирша покачала головой. — Так продолжаться не может. Ей необходима вода или...       — ... или она иссохнет, — пробасил Азазелло, выйдя из тени.       Голоса в голове казались Виктории невероятно знакомыми. Они будто бы взывали к ней. Луна внезапно скрылась, так как черная туча повисла на небе. И когда малая часть ночного светила вновь показалась в небе, историк увидела, как по полу тонкой струйкой тянулся едкий пар. За стенкой что-то упало, и, судя по всему, кто-то неизвестный хозяйничал на ее кухне. Пар тянулся из кухни, и запах, отдаленно напоминающий запах газа и серы, вскружил голову. Несколько секунд она продолжала лежать в своей беспомощной позе, не обращая никакого внимания на шум, доносившейся из кухни. Ее лицо было бело и безжизненно, а в глазах читался безумный ужас.       — Она находится в состоянии оцепенения, которое, как известно, может вызвать демон. Мы ничем не можем помочь ей, пока она не придет в себя. — Гелла смочила кончик полотенца в холодной воде, а затем мягко коснулась горящего лба Виктории.       — Ничего не предвещало, как говорится! — вскипел Фагот.       Облокотившись о стену, он продолжил безмолвно наблюдать за Геллой, не желая признавать собственное поражение. Его не мало озадачило, зачем вампирша это делает, но в тот же миг его внимание было привлечено коротким восклицанием Виктории, которая лишь наполовину пришла в себя и повернулась на постели. На ее лице, как и следовало ожидать, было написано выражение растерянности. Несколько секунд она пребывала в полу сознании, а затем полное сознание разом вернулось к ней и она крупно задрожала.       — Очнулась! — воскликнула вампирша, коснувшись рукой девичьего лба, покрытого испариной. — Наконец-то ты очнулась.       — О чем ты говоришь, Гелла? — Виктория перевела расфокусированный взгляд к окну, чтобы понять, какое сейчас время суток. Утро, судя по расположению теней в комнате. Солнце было высоко, и лишь яркие лучи пробивались сквозь бархатные тяжелые шторы, рассеивая свет.       — Ты совсем ничего не помнишь, — осторожно спросила вампирша, промокнув горячий лоб девушки влажным полотенцем.       — Что конкретно я должна помнить, — прошептала Виктория, прикрыв глаза. Дурнота и слабость, как оказалось, никуда не делись.       — Ты была без сознания около суток. Воланд нашел тебя в музее среди стеллажей с книгами. Нам всем здорово досталось, ведь мы не смогли уберечь тебя от опасности.       Виктория не верила своим ушам. Если память ей не изменяет, она была в своей комнате. В нос ударил удушливый запах серы.       — Но ведь я была в своей комнате.       Облизнув сухие губы, она предприняла попытку встать, но Гелла, предугадав ее намерения быстро пресекла их; мягко надавила на дрожащие плечи руками, уложив ее обратно в постель.       — Не вставай.       — Что со мной было? Что случилось? Расскажите мне все! Это колдовство или...       — Морок, если точнее, — пробасил Азазелло, без стеснений входя в комнату. От неожиданности Виктория вздрогнула, натянув одеяло до самого подбородка. — Опасная штука и древняя, как само мироздание. Морок проникает глубоко в сознание и буквально поджаривает мозг из-за бесконечных видений, которые рождает воспаленное воображение, — объяснял демон, хозяйничая в спальне.       — Достаточно, профессор Азазелло, — Гелла уничижительно посмотрела на демона. — Если так не терпится размять руки, сходил бы ты на рынок за свежими овощами. И забери с собой Бегемота!       — Это не входит в мои обязанности, Гелла.       — Что за шум, а драки нет, — протянул Бегемот, войдя в комнату. Виляя пушистым хвостом, демон ловко запрыгнул на постель, пробираясь к Виктории. — Безмерно рад и счастлив видеть вас, о драгоценнейшая, в добром здравии. — удобно уложив себя на кровать, Бегемот блаженно прикрыл глаза.       — И я рада видеть тебя, Бегемот. — Виктория почувствовала, как силы покидают ее тело. Снова она очутилась в полуобморочном состоянии. Как долго продолжался этот ужас, не известно, но ей казалось, что прошло немало времени, прежде чем Гелла поднесла к ее рту стакан с мутно-зеленой жидкостью.       Когда Виктория открыла глаза снова, в комнате более не было ни души. За окном еще было светло, хоть и расположение теней в комнате изменилось. Голова ее была необычайно легкой и свежей, а тело полным сил. Не было той привычной слабости. Будто сон окончательно разрушил все чары. А может в том была заслуга Геллы? Так или иначе, Виктория чувствовала себя лучше. В голове промелькнула мысль о том, что было не плохо обо всем разузнать, как вдруг дверь в комнату распахнулась и на пороге она увидела его. Глаза Воланда пылали дьявольской страстью. Откинув одеяло, Виктория хотела было встать, но Воланд опередил ее. Закрыв дверь, он преодолел расстояние, их разделяющиеся, и заключил несопротивляющуюся девушку в свои объятия.       — Я соскучилась, — шептала Виктория, цепляясь за его плечи. — Соскучилась...       — Сердце мое, прости, — он прижал ее к свей груди и Виктория, счастливо улыбнувшись, смолкла, опустив голову на грудь дьявола. Он гладил ее подрагивающие плечи, уверяя, что впредь ни за что ни оставит ее одну. Спустя время ее дыхание стало ровным и глубоким.       — Все потому, что я человек, да? — осторожно начала Виктория, отстранившись.       Воланд окинул ее взглядом, как бы призывая продолжить. И тут она поведала ему обо всем, что случилось с ней в музее. Воланд был молчалив и спокоен; но на его лице, по мере того, как продолжался ее страшный рассказ, надвинулась серая тень, которая темнела все сильнее и сильнее от новых подробностей. Дыхание дьявола сделалось тяжелым, когда Виктория рассказала, как безжалостная рука Вельзевула держала ее в ужасном положении. Закончив рассказ, Виктория осторожно коснулась теплой руки дьявола, сплетая пальцы. Воланд молчал, глядя на поникшую фигуру на постели. Его молчание затянулось, и Виктории казалось, что она отчетливо слышит биение двух сердец. Мысли дьявола были ей недоступны.

***

      — Благодарим Настасью Лукиничну за работу над сборник ом морских рассказов «Штурман Жорж"», — вещал председатель МАССОЛИТа Желдыбин. — Очень ждем от вас новых рассказов! — оттянув строгий серый пиджак в белую полоску, председатель занял почетное место среди коллег, уткнувшись в блокнот с заметками.       — Та-аак.. Следующий вопрос на повестке. Разбор художественно-политической составляющей пьесы «Пилат». Автор сия творения приглашается на сцену.       В зале воцарилась тишина.       — Ну что же вы, голубчик? Просим! Просим!       — Иди, — шепнул Алоизий, пихнув друга в бок. Мастер сжал губы в тонкую полоску, снял с шеи полосатый шарф и под пристальными взглядами коллег и товарищей поднялся на сцену. Будучи сконфужен от столь пристального и молчаливого изучения своей персоны, Мастер уселся на стул, закинув ногу на ногу, и, наконец, окинул взглядом присутствующих.       — Приглашается критик Осов Семенович Латунский, — сухо оповестил председатель, утерев платком пот со лба.       Улыбнувшись краешком губ, скрытых за черными усиками, Латунский встал к трибуне.       — Для начала я хотел бы напомнить собравшимся здесь литераторам, что задача советской критики — вскрывать объективный смысл гласной литературы. А теперь по сути вопроса, — в этот момент лицо Латунского сделалось серьезным и почти убедительным. — В то время, когда партия и правительство прилагаю неимоверные усилия, чтобы раз и навсегда избавить страну от религиозных и реакционных предрассудков, — понизив голос, Латунский указал рукой на литератора, а затем продолжил: — Член Союза советских писателей занимается созданием апологии религиозного мракобесия. Пишет пьесу про Понтиуса Пилата и Иисуса Христа, стыдливо названного им Иешуа Га-ноцри! Тем самым, прикрываясь историческим материалом, критикует советскую власть....       — Позвольте, — вмешался Мастер, встав со стула.       — Я не закончил, — огрызнулся Латунский.       — Сядьте! — крикнул Желдыбин. — У вас будет возможность высказаться.       — С вашего позволения я процитирую некоторые строки. «Всякая власть есть насилие над людьми.» Что этим хочет сказать автор? Что власть пролетарской диктатуры — то же насилие? Да, насилие! Но вынужденное. И необходимое. И так во всем, товарищи. Если дать волю народу и позволить заниматься созданием...        Латунский еще долго мял журнал в руках. Ни одного вопроса, заданного им по существу, не было озвучено.       — Только представьте, к чему это приведет. Именно поэтому мы собрались здесь сегодня, чтобы обсудить животрепещущий вопрос. Это касается всех нас! Пилат — это политически вредное и опасное произведение, которому не место в советской литературе!       Зал взорвался аплодисментами, а Латунский гордо вздернула подбородок.       — Товарищи, продолжаем прения! — крикнул Желдыбин, постукивая кончиком карандаша по столу.       — Товарищи! — закричал Иван Бездомный, ловко запрыгнув на скамью. — Небольшой экспромт. Как поехал наш Пилат на работу в Наркомат!       Гул и аплодисменты в зале продолжали набирать обороты.       — Товарищ Бездомный, нам сейчас не до экспромтов, у нас утвержденная программа, напомнил Желдыбин. — Давайте по существу!       — Ну, еще одно! Зачем нам рай? Мы поедем в Крымский край!       — Как насчет путевок в Крым?       Hаздались возгласы из зала.       — А по жилищному вопросу?       Наконец Мастеру надоел этот балаган, и он спросил пресделателя МАССОЛИТа напрямую, может ли он быть свободен. Тут председатель засуетился, начал излагать что-то не членораздельное, пока за трибуной не оказался некий субъект.       — Слово предоставляется Борису Петровичу Майгелю.       — Как так получилось, что реакционная пьеса «Пилат» добралась до публикации и потом до постановки? А потому, что на безрыбье и пилат — рыба, — пошутил Майгель, пытаясь разрядить обстановку. А затем продолжил, но уже серьезней: — Наша задача не запретить, чего определенные субъекты только и ждут, чтобы показать, что в СССР якобы нет свободы слова. Наша задача — помочь автору, — сделав акцент на слове «автор», Борис Петрович ухмыльнулся. — Направить автора на путь служения народу. Ведь, как сказал товарищ Ленин: Умен не тот, кто не совершает ошибок. Умен тот, кто умеет быстро исправлять их.       — Товарищ Майгель, позвольте, — вмешался Берлиоз.       — Пожалуйста, Михаил Александрович, — сложив руки за спиной, Майгель повернулся так, чтобы видеть и Берлиоза, заседающего в комиссии, и Мастера. При этом руку, Борис Петрович, положил на трибуну в качестве опоры.       — Я хотел бы принести искренние извинения, прежде всего, как редактор, разрешивший к печати эту пьесу. — избегая смотреть на литератора, Михаил Александрович продолжил: — Предлагаю немедленно изъять весь тираж номера из продажи...       Дальше Мастер не слушал. Голоса и бурные аплодисменты смешались в одну общую какофонию. То, о чем говорил Берлиоз, больше не волновало его. Лишь тогда, когда зал затих, Мастер посмотрел на собравшихся так, будто впервые увидел их.       — Осталось только услышать мнения самого автора.       — Неужели я могу говорить?       — Конечно, вы можете, — снисходительно улыбнувшись, ответил Майгель.       — Ну, свою пьесу я уже написал.        Встав со стула, литератор поправил пиджак, а после сложил руки за спиной.       — Почему бы вам не использовать свои знания и не написать то, что действительно интересует советских читателей? Ну, например, о трудовых подвигах народа?       — Ну, так сложилась, что я не трудился на заводе. Я не поднимал целину. Как я могу писать о том, чего не знаю?       — Насколько мне известно, и древним Иудеем вы тоже не были.       В этот момент по залу прокатился смешок.       — С вашего позволения, я историк.       — Вот и напишите нам про историю революции.       — Боюсь, вам и это не понравиться, — повысив голос, Мастер горько улыбнулся.       — Товарищи, у меня еще один небольшой экспромт! Советского поэта не интересует....       — Ну, товарищ Бездомный....       Вспоминая события не столь отдаленные, Мастер задумчиво хмурил густые брови. Сидя за книгой в своем маленьком, но уютном убежище, он думал лишь о том, что мог бы многое сказать зарвавшемуся Майгелю и членам МАССОЛИТа. Затянувшись сигаретой, писатель выпустил едкий дым через нос, шаря рукой в кармане серых брюк.       «Ведь как интересно получается, — размышлял Мастер, — Михаил Александрович закончил свою жизнь под колесами трамвая, а поэт Иван Бездомный находится в местах столь отдаленных, что при одном упоминании об этом месте бросает в дрожь. Все таки есть Бог на свете. А может и не Бог....»