Нежность

Ослепляя блеском,

Вечерело в семь.

С улиц к занавескам

Подступала темь.

Люди — манекены,

Только страсть с тоской

Водит по Вселенной

Шарящей рукой.

Сердце под ладонью

Дрожью выдает

Бегство и погоню,

Трепет и полет.

Чувству на свободе

Вольно налегке,

Точно рвет поводья

Лошадь в мундштуке.

"Нежность", Б. Пастернак. 1928 г.

                           Пятифанов Ромка — приятная беда Антонова существования, и понял это Антон ещё два года назад, стоило ему переехать в посёлок в девятом классе.              Беда, самое главное, крайне прилипчивая.              Сначала Антон сильно пугался и грудь его вибрировала непоглотимой тревогой от пристального внимания со стороны хулигана из нового класса. Потом он понял, что угрожает ему только Ромкино очарование новеньким.              А со временем — уже не новеньким, но всё ещё очарование.              Самым странным ему казалось то, как вообще Рома умудрялся так искусно выхватывать в часах, минутах и секундах возможность как-то подмигнуть, улыбнуться, посмотреть, подарить, коснуться и при этом не сделать это чем-то слишком выходящим из ряда вон, сделать это незаметно для остальных.              Учитель проводит мелом по доске и из-под его ладони выходит новая увесистая в мыслях порция формул, а Антон вздыхает, понимая, что опять зазевался.              В открытое окно рядом залетает приветливый весенний ветерок, и Антон щурится на солнце, оглаживающем его спину и целующим в макушку. Все мысли теперь лишь вокруг ставшего вновь цветным и мягким от тепла леса, вокруг журчания Ольшанки, которое с утра в мягком рассветном флисе просится песней на кончик языка, вокруг редких глубоких и залитых солнцем луж и резиновых сапожек Оли с Минни Маус — все мысли теперь вокруг весны, солнца и счастья.        – Антон, – его дёргает за рукав рубашки Полина и сначала внимательно осматривает физика, у которого опять криво лезут друг на друга губы, а затем припихивает Антону скомканный кусок бумаги. – Это тебе передали.              Антон рассеянно кивает и перекатывает его к своей части парты, после чего аккуратно разворачивает, а Полина пристраивается поближе, чтобы почитать, что ему написали.       

“Я провожу тебя до дома сегодня?”

      Антон задумчиво прикусывает губу, отслеживая вновь и вновь нестройный польковый пляс подрагивающих на бумаге от мандража букв, а затем улыбается, прощупывая надпись: Рома писал с усердием, старательно выводя буквы, лишь бы они были красивее и ровнее, а вместе с тем слишком сильно давил стержнем ручки.              Тем не менее, обернувшись в сторону Ромы назад, Антон лишь коротко мотает головой и, сверкнув глазами, вновь утыкается в записку.              Полина наблюдает сначала за повесившим нос Ромой, а затем возвращается к Антону и глупо хлопает ресницами.        – Так у тебя же нет дел, – непонимающе шепчет она, склонившись к уху друга.              Тот в ответ качает головой, снова касаясь пальцами нелепых игривых букв.        – Я в библиотеку хотел, а у него могут быть дела, – отвечает Антон и решается вновь взглянуть на доску, однако картина там лишь приводит в неимоверное расстройство жизнью.              Виктор Григорьевич рисует слишком грустные для Антона картины, и ему думается, что если вывесить его записи на стену музея, то это непременно назвали бы второй Стеной Плача.              Антон спешит отвести взгляд к окну вновь, и теперь на глаза напускается нега лёнового неба и макающихся в гладь цветочного сока пухлых облаков.        – Так почему ты не позволишь ему посидеть с тобой, сколько он сможет? – не унимается Полина, вытягивая шею из-за Антонова затылка, а после заправляет за ухо выпавшую прядь волос. – Мачо твой от весны, должно быть, совсем страдает!              Её горячный шёпот сливается с трелью звонка, и Антон решает улыбчиво изобразить, что последнего не услышал, однако не может удержаться от упрёка:        – Да не мой он мачо. Мы не дружим даже.        – Вот-вот, Антон! Даже не дружите! Пожалей ты несчастного, он так старается, а ты всё не подпускаешь его поближе.              Вообще, Антон, пожалуй, хотел бы, однако, он не хотел бы риска. Получать восхищение с расстояния приятно, вот только неприятно может стать, если оно пропадёт, стоит оказаться ближе.              Он вздыхает, записывая домашнее задание по физике, которое всё равно не сделает, так как ничего не понимает, лениво впихивает всё нужное в рюкзак, а затем сидя потягивается.              Полина рядом, уже собравшаяся, встаёт с места и задвигает стул, ожидая друга. Когда он всё же встаёт, она слабо его приобнимает:        – Ты, Антош, задумался бы всё же лучше по всему этому поводу. Ты не похож на человека, которому Пятифанов противен, уж это я понимаю, – она отстраняется напутствующе хлопает его по плечу, прежде чем разойтись по наполненному послеурочной истомой воздуху внутри коридора, когда солнце цепляется длинными лучами сквозь стёкла окон за учеников, уставших, но и ожидающих лишь этого тёплого озорства.              Антон шмыгает в библиотеку.              Читальный зал приветствует тишиной и лёгкой свежестью. Луч, накрывший кружевной скатертью света и нежности стол в центре, всверкивает, стряхивая с себя блестящую пыльную крошку, которая нерасторопно вальсирует, подставляясь под поток любопытного ветерка, пихающегося руками в приоткрытое окно.              Антон не сильно удивляется, когда не находит на своём месте библиотекаря: она нередко отсутствует, когда он приходит, а ему это особо и не важно — он сам всё находит, а компанию при чтении ему составлять не так уж и нужно.              Он обходит разделы, осматривает прихваченные челюстями полок книги, а затем, и сам не понимая своего внезапного порыва, хватается за сборник Пастернака и тянет на себя увесистую его тушку.              Сесть вот так вот, лицом к солнцу, словно проводя с ним плюшево-уютное чаепитие, оказывается приятно, и Антон тепло щурится, поправляя очки. Буквы на страницах подтекают от мягкости, и Антону хочется приложить листы к голой душе — чтобы это отпечаталось на нём, чтобы он всегда так и ходил со всеми этими замечательными стихотворениями.              Особенно — с “Нежностью”.              Дверь за спиной открывается и про себя Антон подмечает, что сегодня, пожалуй, библиотекарь пришла раньше и этого совсем не хотелось, потому что наслаждение теплом приятнее всегда давалось в одиночестве.        – Здравствуйте, – лишь сухо бросает Антон, даже не оборачиваясь, однако, ответа не следует, а потом рядом с ним плюхается кто-то, кто явно не библиотекарь.              Ромка, с цветущими бегониевыми щеками, с раздувающимися от попыток восстановить дыхания ноздрями и с яркими щенячими глазами, горящими безмерным очарованием и верностью, точно Рома на привязи, сидит чуть сгорбившись и смотрит на него.        – Рома?              По лицу расползается смятение неожиданной встречей, и Антон уже хочет закрыть книгу, как Рома сначала медленно и неуверенно тянет к нему руку, а затем кладёт свою ладонь поверх его, чем передаёт ощущение внезапного трепета, и Антону кажется, точно его накрыли сачком: поймали, не повредив ничего, и потому Антон совсем не против.        – Мы вместе можем, – неловко выдаёт Рома, накрывая второй рукой затылок, – п-почитать…              Антон вскидывает брови, осматривая, как Рома жмёт пышные губы и смущённо щурит глаза, тычась взглядом в окно, чтобы избежать позора ещё большего.        – Ну, – заминается Антон, чувствуя лёгкий жар на щеках, точно сейчас его в них чмокнуло солнце, – Можем, да.              Он кашляет и глупо улыбается, роняя взгляд на их ладони, на что Рома вздрагивает и отстраняет руку, в ужасе смотря на Антона. Тот лишь переводит взгляд в потолок и хлопает глазами, пытаясь изобразить невозмутимость.              Ромка двигает стул почти вплотную к Антону, и тот ощущает его частое-частое дыхание, чувствует запах взбалмошного ветра, от Ромы рядом, кажется, теплее, чем от солнца напротив.              Взгляд вновь возвращается к любимому стихотворению, и Антон не держит ласковой улыбки, глядя на печатные строки. Рома рядом внимательно впитывает в себя этот близкий изгиб губ.              Антон перелистывает, огибая нежную, точно лепесток, страницу длинными пальцами, жмёт ими страницы и осматривает “Чувство жизни”. И как же в такой обстановке хорошо чувствуется это стихотворение. Антон и забывает о Роме рядом, а тот лишь нежит глазами его черты лица, сквозящие расплавленной статью платины, которая сейчас, может, и горячее, чем обычно, и трогать её оттого может быть слишком жарко и горячо, но Рома ни за что не пожалеет о таких прикосновениях.              И нежность растёт, баюкая в себе все тревоги.              Рома разжимает кулаки взмокших ладоней и вдруг тихо спрашивает, затаив дыхание:        – Я мог бы поцеловать тебя сейчас?              Антон хлопает крупными глазами, покатывает взгляд по лицу напротив.              И думает: а почему нет.              Робко кивает.              И Рома плавно приближается, чуть прикрыв глаза, мягко целует в уголок губ. Быстро и легко, так, что Антону хочется ещё раз, а потому он смотрит на Рому с тихой просьбой.              И тот вновь целует. Аккуратно касается губ, точно лаская их в медовой неге; гладит ладонью щёку, а затем целует чуть выше губ.              Антон на это в ответ мягко клюёт того в скулу, зарываясь пальцами в растрёпанные короткие волосы, и выдыхает, тычась своим лбом в чужой. Ромкины щёки забавно краснят, и Антон не держит на это нежности на мягком перегибе своих тонких губ.        – Так, – подаёт голос Рома, робко улыбаясь, а затем ведёт сверкающий взгляд на Антона. – Проводить?              Антон в ответ ласково жмётся своими губами к Роминым.