Больше не смешно

– Я люблю тебя. Когда Сукуна слышит эти слова, сказанные совершенно безэмоциональным, ничего не выражающим голосом Фушигуро, с этим его лицом-кирпичом – то секунду-другую он недоуменно моргает. А затем заходится гоготом. Вдруг становится понятно, о чем эти трое – Фушигуро, Кугисаки и Юджи, который собственный бестолковый младший братец Сукуны – только что перешептывались там, в гостиной. Вдруг становится понятно, откуда взялись эти дьявольские, заговорщические улыбки на лицах Кугисаки и Юджи – что для Юджи, этого невинного летнего ребенка, огромное достижение, на самом деле; тут явно виднеется влияние Кугисаки, которая, в общем-то, та еще ехидная стерва. Вдруг становится понятно, почему в какой-то момент, пока они о чем-то там говорили, Сукуна успел заметить, как побледнело лицо Фушигуро – пусть тот и быстро вернул над своей рожей-кирпичом контроль. А учитывая, что эмоций на этом каменном лице Сукуна не видел, типа, вообще никогда. Это еще большее достижение, чем дьявольская ухмылка Юджи. Так что он рационально решает, что эти двое просто подбили Фушигуро поугарать над ним и фейковое признание ему выдать. На спор или типа того. Ну разве это не уморительно, а? – Ты бы хоть попытался выглядеть убедительным, пацан, – сквозь гогот выдавливает Сукуна из себя. – Хуевая шутка выходит. Ну кто вообще в такое дерьмо поверит-то, а? – Я не шучу, – доносится в ответ все такой же ровный, невозмутимый голос Фушигуро, и между его бровей появляется хмурая складка – единственное выражение эмоций. Смех Сукуны обрывается. Что? Еще пару секунд он вглядывается в предельно серьезное лицо Фушигуро, убеждаясь – ага, кажись, и впрямь не шутит; кажись, нихрена это было не фальшивое-признание-наспор. Осознание, из-за которого Сукуна изрядно охуевает – вот оно, еще одно припизженное достижение. Не так-то просто заставить его охуевать. Ну надо же… После чего он опять принимается ржать еще громче прежнего. Потому что – ну так же еще смешнее, а! И Сукуна даже не до конца уверен, что именно веселит его сильнее – то, что Фушигуро, из всех гребаных людей, и впрямь каким-то образом умудрился влюбиться в него; то, с какой рожей-кирпичом он выдает свое признание. Или то, что Фушигуро и впрямь способен на такое чувство, как влюбленность – Сукуна вот до сих пор не был уверен, умеет ли он вообще чувствовать. На самом деле, в это все еще сложновато поверить. Зато сам Фушигуро, кажется, в собственные слова вполне себе верит. Что само по себе уже невероятно весело. – Ну, тогда сочувствую, что ли, пацан, – наконец отсмеявшись, говорит Сукуна с широким оскалом. – Не до конца уверен, правда, чему именно. Возможно, просто тому, что ты не можешь заставить свою рожу-кирпич выражать хоть что-то, даже когда в любви признаешься. После чего он разворачивается и уходит, все еще посмеиваясь и ощущая себя крайне развеселенным этой ситуацией.

***

И, чисто технически, Сукуна знаком с Фушигуро уже далеко не первый год – но именно что чисто технически. Помимо того, что они учились в одной школе, пусть и в разных классах – Сукуна на год старше восемнадцатилетнего Юджи, хотя их нередко принимают за близнецов, настолько они похожи, – Фушигуро также уже дохуя лет остается лучшим другом его младшего братца, и потому что частенько в их доме ошивается. Они с Сукуной просто обязаны были время от времени пересекаться. Но при этом почти никогда никак не контактировали. Максимум их взаимодействия – это короткие приветственные кивки и редкие сухие фразы по делу. Для Сукуны этот пацан всегда был просто фоном, силуэтом по периферии. Всегда тихий, спокойный, с этой своей рожей-кирпичом, никаких ярких эмоций не выражающий, мало разговаривающий. На самом деле, Сукуна всегда херово понимал, как они вообще сошлись с Юджи, который – сгусток энергии, гиперактивности и нескончаемого потока речи. Но это уже не его дело, хули. В любом случае, Фушигуро, этот тихий, неприметный, абсолютно ничего не представляющий из себя пацан, совершенно Сукуну не интересовал, внимание к себе не привлекал. Ну, существует – и существует. Всегда было как-то тотально на него похер. Ну а учитывая тот факт, что они почти никогда никак не контактировали – Сукуна в душе не ебет, каким образом Фушигуро вообще умудрился в него влюбиться. Это как-то за гранью его гребаного понимания. Ну да и похуй. Не проблема Сукуны. Его представление изрядно повеселило – а остальное Сукуну не касается. Он планирует попросту выбросить этот эпизод из своей головы и никогда больше о нем не вспоминать…

***

…за исключением того, что, по какой-то причине, это оказывается не так-то просто. И дело все в том, что Фушигуро, вообще-то, первый, кто рискнул ему признаться лично – не первый, кто влюбился, не первый, кто в принципе признался, у Сукуны этими ебучими любовными письмами шкафчик в школьные годы был просто забит, хоть подтирайся ими. Если бы он не брезговал вот этим прикасаться к своему прекрасному заду – то и подтирался бы, чо. А так – просто выбрасывал. Но лично? Да, Фушигуро первый. В конце концов, Сукуна – это вам не добродушный умилительный Юджи, эдакий мальчик-зайчик. У Сукуны в школе была довольно-таки хуевая – охуительная, по его собственному мнению – репутация. Он вечно ввязывался в какое-нибудь дерьмо, выглядел довольно угрожающе, особенно со всеми этими своими татуировками, затыкал всех, включая учителей, одним взглядом. Так-то Сукуна нихуя по школе не скучает и был рад оттуда наконец уебать – но то, как при одном его появлении дергались буквально все, было занятно, чего уж там. Каким образом при этом у него шкафчик был забит признаниями – Сукуна не ебет вообще, но, в конце концов, он пиздецки хорош собой, это просто объективный факт, а девчонки ж любят страдать хуйней вроде романтизации плохих парней и всякое такое. Выходит, Фушигуро тоже из таких? Запал на плохого парня, старшего брата своего лучшего друга?

***

Ну разве ж это не просто уморительно?

***

И Сукуна ждет, что станет еще уморительнее. Ждет хоть какой-то реакции со стороны Фушигуро. Ждет, что тот либо начнет шарахаться от него; либо разозлится и наорет на него за весь тот смех в качестве реакции на признание; либо краснеть-бледнеть примется в его присутствии – как все те девчонки, которые подкидывали ему письма, а потом зарыкали из-за угла в ожидании реакции, абсолютно, бля, беспалевные. А стоило Сукуна вскользь по ним взглядом мазнуть – краснели-бледнели и спешно ретировались. Такие невозможно скучные, серые, унылые – будто был хоть шанс, что Сукуна обратил бы на них внимание. Будто был хоть шанс, что они выдержали бы, если бы обратил. Что выдержали ли его реальный мудацкий характер, безо всей этой ебучей романтизации; ну что за дуры тупые, в своих этих гребаных воздушных замках обитающие. По итогу Сукуна ждет, что и Фушигуро окажется таким же тупым дураком – а кем еще он может оказаться, если влюбился в него, в Сукуну? Ждет продолжение шоу, ждет того, что выйдет еще изрядно повеселиться – теперь уже за счет дальнейших реакций Фушигуро после неудачного признания… Ждет. И получает ничего. Абсолютное нихуя, бля. Фушигуро ведет себя все так же невозмутимо, спокойно и для себя типично, даже не дергается в присутствии Сукуны, когда они пересекаются, ничем не выдает неловкость, или панику, или хоть, черт возьми, что-то. Все та же рожа-кирпичом. Все те же сухие фразы исключительно по делу. Все те же короткие кивки в качестве приветствия, что и всегда.

***

Будто и не было никакого признания. Будто оно Сукуне только приснилось.

***

И единственное подтверждение тому, что все-таки не приснилось, что все-таки было и не съехал Сукуна с катушек – это, как ни странно, Юджи. Хотя, с другой стороны – абсолютно не странно. Это же Юджи. Может, Фушигуро и отменно свои эмоции скрывает – при условии, что вообще умеет их испытывать, конечно, – но вот Юджи никогда этого не умел. Так что именно он то и дело прожигает Сукуну разъяренными взглядами, отвечает ему рубленными, рычащими фразами, сжимает кулаки в его присутствии. Что, вообще-то, для Юджи, всегда добродушного, не умеющего таить обиду и легко прощающего – совершенно нетипично. И говорит о том, что он действительно зол. За самого себя Юджи так злиться никогда не умел – а вот за Фушигуро, кажется, очень даже; будто пытается выдать запал злости сразу за двоих, раз уж сам Фушигуро – воплощение какого-то гребаного дзена. В конце концов, Сукуна не выдерживает все это представление, закатывает глаза и говорит, обращаясь к своему братцу: – Да наори ты на меня уже, или ударь там. Если сможешь, конечно, – клыкасто оскаливается он. – Только харе уже зыркать на меня, раздражает. – Мегуми сказал ничего не говорить тебе и не бить, – хмуро отвечает на это Юджи – а потом щурится, тычет в Сукуну пальцем и добавляет: – Но я на твоем месте был бы бдителен. А то в твой шампунь может случайно попасть клей. Сукуна моргает. И фыркает. Да уж, идея с клеем явно принадлежит кому-нибудь вроде Кугисаки – вот кто тоже периодически на Сукуну разъяренно пялится. Пару раз Юджи, кажется, даже удерживал ее от того, чтобы попытаться вцепиться пальцами ему в горло или что-то вроде; но в ее случае такая реакция куда менее удивительна, чем в случае Юджи, да и мелькает она перед глазами куда реже. А вот постоянные сердитые зырканья братца и его сверлящий спину злой взгляд в какой-то момент начали немного раздражать. Как зуд от комариного укуса или типа того. Но это даже немного разочаровывает – то, как бездарно Юджи сейчас идею выдает и проебывает, пусть сама идея и глупая. Это уже – типичный он. В целом, на этом разговор и заканчивается. Сукуна рассеянно говорит что-то еще, не особенно обращая внимание на собственные слова, тянется взъерошить мелкому макушку – на что Юджи уворачивается и бурчит что-то о том, что у них всего год разницы и никакой он не мелкий. И, вроде, забыть бы на этом их разговор, выбросить из головы, как ненужный хлам… Но вот слова о том, что это именно Фушигуро сказал к Сукуне не цепляться – почему-то оседают в его голове. Значит, он ни сам на Сукуну не срывается, что за рожа-кирпич – ни другим не позволяет? Это само по себе нелепо, конечно – ну будто Сукуна не выдержал бы ор Кугисаки или щенячий гнев своего братца. Здесь суть в другом. Из этого можно сделать вывод, что все же есть, чему срываться-то. Что все же есть что-то, из-за чего Юджи и Кугисаки злятся. Что за рожей-кирпичом Фушигуро все же что-то скрывается – хоть, черт возьми, что-то. Что не так уж мимо него прошел смех Сукуны в ответ на его признание, как тот пытается показать, а?

***

Вот только от самого Фушигуро подтверждения этому все еще – никакого. И Сукуна в душе не ебет, какого хера он об этом думает вообще. Какого хера отслеживает реакции Фушигуро. Какого хера ждет хоть каких-то прорех в этой каменной маске, роже-кирпиче. Какого хера ему не похуй.

***

И попробуй пойми, почему – но Сукуне хочется получить хоть какую-то гребаную реакцию от Фушигуро, хоть какой-то признак того, что ему не плевать, что он действительно умеет чувствовать. А то ж на него, как ни посмотри – ну человек-робот какой-то! Ни чувств, ни эмоций. Ни в словах, ни в действиях, ни во взглядах, ни в выражении лиц. Нихуя, блядь. А Сукуне – какого-то хера – хочется убедиться, что ему в любви признался реальный человек, который действительно знает, что такое любовь и любить умеет. А не просто безжизненная глыба льда. Сукуна вот сам не уверен, что любить умеет – да ему это дерьмо никогда и не нужно было. Но он-то никому и не признается, хули.

***

И однажды, в один из тех раз, когда они с Фушигуро привычно пересекаются в их доме, и тот как всегда невозмутимо кивает в качестве приветствия. Сукуна не выдерживает. Закатывает глаза. – Ты вообще уверен, что любить-то умеешь, а, Фушигуро? – хмыкает он, растягивая губы в ухмылке и озвучивая часть своих мыслей. – Или ты только так, потрепаться? И это, кажется, первый раз за все время их знакомства, когда Сукуна осознанно пытается завязать с ним разговор. То есть, не совсем так – нахрен ему разговоры не упали. На самом деле все, чего он хочет – это спровоцировать, выбесить, добиться доказательства того, что Фушигуро все-таки человек. Другой вопрос в том, что раньше Сукуне было тотально похер и ничего подобного его не-волновало-не-интересовало. Другой вопрос в том, что сейчас вот… Сейчас вот какой-то хуйней страдает, на самом деле – но остановиться почему-то не может. Заебало просто на эту рожу-кирпичом смотреть. Хочется увидеть на ней хоть какой-то проблеск гребаных эмоций. – Не думаю, что это твое дело, – с привычной монотонностью отвечает ему Фушигуро – но все-таки отвечает, а мог бы и просто проигнорировать, развернуться и уйти, будто он выше каких-то там ответов каким-то там Сукунам, с этого бы сталось. Так что Сукуна за его слова тут же цепляется, ощущая, как собственная улыбка медленно перерастает в акулий оскал. Скользнув чуть ближе, он опасно мурлычет в ответ: – Ну, учитывая, что ты именно мне признался – думаю, что все же мое. Тебя мой смех вообще никак не задел, что ли? – принимается Сукуна провоцировать, бесить, неприкрыто доебываться. – Или у тебя внутри и нет ничего, что можно задеть? – Если ты хочешь заполучить ответное представление – то обратился не по адресу, – на удивление проницательно выдает Фушигуро – на это ведь Сукуна изначально и рассчитывал, этого и ожидал. Представления, которое изрядно повеселит. Но Фушигуро ожидания оправдывать отказывается, но Фушигуро и сейчас – рожа-кирпичом, равнодушный взгляд, прохладный голос. – А по какому адресу мне тогда обратиться? – интересуется Сукуна с ехидцей, рассчитывая поставить его в тупик. Но… – Ну, дай подумать. Пошел-нахуй подойдет, пожалуй. И Сукуна смотрит на Фушигуро, который с совершенно невозмутимым лицом, без каких-либо видимых усилий отбивает одну его реплику за другой, и делает это умело, талантливо, остро и язвительно – и Сукуна понемногу охуевает. И Сукуна смотрит на Фушигуро, который, фактически, только что его послал, на что хватало яиц у очень, очень немногих – и Сукуна охуевает сильнее. И Сукуна оторопело моргает. И Сукуна думает – ух ты. И Сукуна думает – в тихом омуте, а? И Сукуна думает – а вот это уже любопытно. И Сукуна ощущает, как внутри просыпается азарт, как адреналин впрыскивается в вены. Это совсем не похоже на тех скучных, серых, унылых девчонок, которые подбрасывали ему свои любовные писульки в школьный шкафчик – но при этом не могли даже в глаза заглянуть, и уж тем более заговорить. Фушигуро же и в глаза смотрит – прямо, твердо, непоколебимо. Фушигуро же и отвечает – спокойно, язвительно, дерзко, без какого-либо следа страха. Фушигуро же… …вдруг кажется в принципе непохожим ни на кого из тех, кого Сукуна встречал в своей жизни. – И где ты все это время прятал свой острый язычок, а, Фушигуро? – интересуется Сукуна, окидывая его уже куда более внимательным, даже заинтересованным взглядом. – Это не я прятал. Это ты не замечал, – невозмутимо отвечает Фушигуро. После чего разворачивается. И уходит с гордо выпрямленной, стальной спиной.

***

Пока Сукуна смотрит этой стальной спине вслед. Ему вдруг кажется, что он впервые по-настоящему Фушигуро видит.

***

После этого Сукуна начинает за ним наблюдать. Поначалу он не делает этого осознанно, на самом деле. Просто однажды вдруг ловит себя на том, что смотрит на Фушигуро, когда тот оказывается в его поле зрения – и тут же, осознав это, отворачивается. Но потом это происходит снова. И опять. И еще раз. И дело в том, что до сих пор Сукуна никогда не задерживал на нем взгляд дольше необходимого. Просто скользил насквозь и мимо, как по предмету интерьера – и тут же отворачивался, уверенный, что не увидел ничего, заслуживающего внимания. Но теперь в его ушах продолжает звенеть… …ну, дай подумать. Пошел-нахуй подойдет, пожалуй. За всю жизнь Сукуну еще ни разу не посылали нахуй так изящно – да и в принципе ведь, опять же, крайне мало было тех, у кого хватало на это яиц. И уж точно еще никто не уходил от него после этого с гордо выпрямленной спиной и вздернутым подбородком. И это… Любопытно. И правда любопытно. Сукуна всегда считал Фушигуро одним из этих терпил, которые подставят левую щеку или еще какое дерьмо – а тут, вот. Оказывается, язычок-то острый. Оказывается, нихуя не терпила, и в ответ на мудацкое поведение вполне может дать по роже в ответ – ну, по крайней мере, ментально. В физическом Сукуна все же сильно сомневается. Хотя, справедливости ради – еще недавно он был уверен, что Фушигуро не способен на такое и ментально. А теперь – вот. Наглядная демонстрация того, что, кажется, не стоит его недооценивать. И как много еще всего существует, в чем не стоит недооценивать Фушигуро? Сукуна вдруг ловит себя на том, что хочет больше об этом узнать. И однажды, когда Фушигуро ловит его взгляд на себе – Сукуна вместо того, чтобы отвернуться; вместо того, чтобы притвориться, будто не пялился. Только широко ему скалится. В конце концов, Сукуна предпочитает не считать себя трусом. Да и любопытно ему, как Фушигуро отреагирует. Но вся реакция, которую получает в ответ – это только едва заметная хмурая складка между бровей. Да и та быстро разглаживается, когда Фушигуро просто невозмутимо смотрит на Сукуну и также невозмутимо переводит взгляд обратно на экран, где рубится с Юджи в какую-то игрушку. Что ж. В целом – вполне ожидаемо.

***

Но после этого Сукуна больше никогда не отворачивается.

***

Стоит только самому осознать, что он действительно за Фушигуро наблюдает – и Сукуна продолжает наблюдать, совершенно при этом не скрываясь. Частично все же ему интересно, получит ли он в конце концов ну хоть какую-то реакцию от Фушигуро, если продолжит вот так время от времени неприкрыто пялиться, взглядом сверлить, наблюдать. Если продолжит лишь широко скалиться, когда Фушигуро будет его на этом ловить. А частично… Ну, частично, как выясняется – эти наблюдения оказываются совсем не бесплодными. Потому что очень быстро становится понятно, что Сукуна ошибался, не только считая Фушигуро терпилой – но также ошибался, считая его совершенно безэмоциональным. Считая, что его рожа-кирпич в принципе нихуя выражать и не умеет. А на самом деле выясняется, что умеет. Еще как умеет. Нет, Фушигуро все же не такой, как Юджи; за яркими улыбками и громким смехом – это точно не к нему. Но рядом с тем же Юджи или с Кугисаки, когда они рубятся во что-то, или просто разговаривают, или даже молчат вместе, занимаясь каждый своими делами – Фушигуро как будто… становится расслабленнее? Будто приподнимает часть своей брони? И Сукуна постепенно выхватывает мелочи, детали. Как едва уловимо смягчается выражение лица Фушигуро, когда Юджи эмоционально ему что-то рассказывает, или дергаются уголки его губ на особенно удачной шутке братца Сукуны, или как он вздыхает обреченно, когда Кугисаки использует его, как подушку – но послушно это позволяет. Или как он с раздраженной нежностью закатывает глаза, когда эти двое творят или несут какую-то дичь. Однажды Сукуна случайно замечает Фушигуро на улице, вместо с его приемным отцом, этим бесячим Годжо. Его Сукуна встречал всего несколько раз – но этого хватило, чтобы широкие улыбки и уебские шутки этого придурка изрядно выбесили. И раньше Сукуна, конечно же, не замечал – не обращал внимание, не смотрел. Но он замечает сейчас. Замечает абсолютное доверие в том, как Фушигуро разрешает Годжо взъерошивать себе макушку, реагируя лишь ворчанием. Замечает мягкость в том, как он показательно тяжело вздыхает, вероятно, в ответ на какую-то очередную уебкую шутку – но по-настоящему разозленным совсем не выглядит. Замечает, насколько расслаблен и спокоен Фушигуро рядом с Годжо – ни следа его обычного холода и замкнутости. Замечает что-то невероятно уютное, домашнее, настоящее в том, как они взаимодействуют, как беззлобно, шутливо о чем-то спорят. Это всего лишь какие-то считанные минуты – время, в которое Сукуна за ними наблюдает, наконец действительно на Фушигуро глядя. Но этого достаточно, чтобы в голове мелькнуло. Так вот, как выглядит и ощущается семья. Настоящая семья в лучшем ее проявлении. Стоит только об этом подумать – и Сукуна тут же разворачивается, чтобы уйти. Ему почему-то совсем не хочется, чтобы Фушигуро заметил, что он наблюдает. Совсем не хочется видеть, как его мягкий взгляд опять заостриться и зароется, стоит им взглядами пересечься. Совсем не хочется разрушать что-то правильное и теплом одним своим присутствием. Да, Фушигуро все еще нельзя назвать по-настоящему эмоциональным. Да, он все еще остается очень сдержанным и невозмутимым. Да, он предпочитает надевать на лицо эту свою рожу-кирпич рядом с посторонними, чужими ему людьми – вроде того же Сукуны. Почему-то последняя мысль неприятно царапает, но ощущение быстро уходит, забываясь. И все же, рядом с теми, кому доверяет, с кем ему комфортно и уютно – Фушигуро по-своему раскрывается. И наблюдать за тем, как именно раскрывается… Это оказывается несколько любопытно, да. Но стоит их с Сукуной взглядам пересечься – и, с какой бы толикой мягкости Фушигуро ни смотрел до этого на Юджи, насколько бы открытым и расслабленным он ни казался, его глаза тут же закрываются, мрачнеют, лицо превращается в рожу-кирпич. Опять же – любопытно. И совсем, совсем не задевает. И чем больше Сукуна за Фушигуро наблюдает – тем больше таких мелочей отлавливает, находит. И чем больше Сукуна за Фушигуро наблюдает – тем хуже понимает. Как все это проходило мимо его внимания раньше? Ведь вот же оно! Прямо здесь, у него перед глазами! Прямиком под носом! …это не я прятал, – вспоминаются ему слова Фушигуро. Это ты не замечал… Может быть, даже не только не замечал – а попросту не смотрел. Скользил по Фушигуро взглядом, как по предмету мебели – уверенный, что ничего примечательного все равно не увидит. Уверенный, что Фушигуро – просто безэмоциональный тихоня, терпила, не представляющая никакого интереса глыба льда. Но кажется. Кажется…

***

…кажется, был не совсем прав.

***

Или совсем не прав.

***

И если за предыдущие годы они едва ли обменялись хотя бы несколькими репликами – да и те сводились к чему-нибудь предельно отстраненному и вежливому, – то теперь Сукуна раз за разом сам завязывает с Фушигуро разговор. Принимается цеплять его, подначивать, снова и снова вспоминая то, как изящно он Сукуну однажды послал. И думая – случайность ли? Везение ли? Очень быстро становится понятно, что нет, нихуя не случайность и не везение. Фушигуро легко парирует любые выпады Сукуны, отвечает колко, едко – по существу; их обмен репликами из быстрых и коротких постепенно начинает перерастать в откровенные перепалки, полноценный обмен сарказмом и едкостью. И Сукуна ловит себя на том, что наслаждается этим. Не так уж часто ему попадались те, кто был в состоянии лицом к лицу встретиться с его мудацким характером, со всем его ядом – совсем не встречалось ему те, кто мог на этот яд на равных ответить. А Фушигуро – более чем в состоянии это сделать. Фушигуро ни разу не отводит взгляд, ни от одной реплики не бежит, даже когда Сукуна колко проходится по его влюбленности, находя все новые и новые способы это сделать, все новые и новые ядовитые слова – только подбородок повыше вздергивает и решительно льет ядом в ответ. Наблюдать за этим – занимательно, увлекательно. Сукуна не может вспомнить, когда в последний раз кто-то настолько приковывал к себе его внимание. Сукуна ловит себя на том, что с каждым разом ему все сложнее это внимание на чем-то другом сконцентрировать, все сложнее проходить мимо него, не цепляя каким-нибудь словом, не провоцируя на очередную перепалку. Ловит себя на том, что с течением времени все же упоминать его влюбленность перестает. Перестает подыскивать все новые и новые способы по этому поводу съязвить. Задеть. Ментально въебать.

***

Сукуна говорит себе – просто повторяться не весело. Ничего больше. Никаких других причин.

***

Но.

***

Дело все в том, что чем больше он за Фушигуро наблюдает, чем чаще с ним разговаривает – тем хуже понимает, почему. Тем хуже ему во всю эту влюбленность Фушигуро в него верится. Ну не замечает Сукуна вообще ничего, что могло бы гребаную влюбленность выдать. То есть. Ладно. Фушигуро и впрямь рядом с Кугисаки и Юджи совсем не безэмоциональная глыба льда, у него и уголки губ из-за них дергаются, и глаза сверкают, и выражение лица смягчается. Но – рядом с Сукуной? Рядом с Сукуной нет ничего из этого. Рядом с Сукуной он все такой же невозмутимый, холодный, равнодушный, каким был все годы их знакомства. Рядом с Сукуной он закрывается наглухо, выдавая лишь поток сарказма и яда, появляющегося в ответ на сарказм и яд самого Сукуны. Рядом с Сукуной он держится в строго очерченных рамках, не позволяя себе ни единого шага за иллюзорную грань, прорисованную им самим. Не позволяя себе ни единого оттенка эмоций. И разве так ведут себя с теми, в кого влюблены? С теми, кто в ответ на признание в этой влюбленности повел себя, как отбитый мудак, со всем этим ебаным смехом? Ведь даже сарказм и яд Фушигуро не выходят за какие-то гребаные грани! Он ни разу по-настоящему не срывается на Сукуну; не выливает на него ушат заслуженного говна за ту ублюдскую реакцию на признание; все еще ничем не выдает, что его эта реакция вообще задела. А как она могла не задеть, если Фушигуро действительно влюблен?! Да и… Есть и то, в чем Сукуна относительно него не ошибался – Фушигуро действительно очень рациональный и здравомыслящий. У него ведь мелькала мысль, что этот пацан просто повелся на ауру-плохого-парня и принялся ее романтизировать, а может, и попросту запал на внешность Сукуны. Но даже раньше это звучало неправдоподобно относительно Фушигуро – хотя еще можно было списать на то, что на самом деле Сукуна его не знает. Теперь же, чем больше он Фушигуро узнает по-настоящему. Тем меньше сам в такую вероятность верит. Не тот Фушигуро человек, который запал бы на красивую обертку, не замечая того, сколько за ней скрыто дерьма. И уж тем более не тот, который стал бы это дерьмо романтизировать. Сукуна, конечно, охуеть какой пиздатый и вообще самовлюбленная мразь – но еще он отбитый мудак и отрицать этого не собирается. А глупые, не имеющие смысла чувства к человеку, этих чувств не заслуживающему – не в духе Фушигуро. Он совсем не похож на тех глупых девчонок с их глупыми любовными писульками. Он слишком умен. Слишком проницателен. Слишком… слишком. Тогда почему? Какого хуя? Сукуна не понимает.

***

Сукуна чем дальше – тем хуже сращивает все то, что он знает о Фушигуро, с этими его… Чувствами.

***

Не понимает Сукуна также и того, зачем вообще Фушигуро ему признался. Опять же, он слишком здравомыслящий и рациональный, он явно очень даже хорошо осознает, кем Сукуна есть на самом деле – поэтому просто не мог рассчитывать на слащавый счастливый конец. И если дело не в споре. Если признание было искренним – а врать об этом у Фушигуро, опять же, нет ни единой гребаной причины. Опять же все сводится к одному и тому же вопросу, черт возьми.

***

Почему?

***

Так что. Да. Сукуна перестает упоминать идиотскую влюбленность Фушигуро, в которой не видит никакого, нахрен, смысла. Но еще. Может быть. Только может быть. Также Сукуна начинает чувствовать себя совсем немного виноватым за свою ублюдскую реакцию. За то, как прошелся своим гоготом, как локомотивом, по чувствам Фушигуро. За те свои, последние слова, брошенные перед тем, как равнодушно уйти. Теперь, когда Сукуна точно знает, что Фушигуро – не глыба льда… Было ли ему больно? Сколько всего скрывалось за рожей-кирпичом, которую, очевидно, Фушигуро отлично умеет удерживать – но которая совсем не отражает того, что у него внутри? А рядом с Сукуной он всегда – в режиме рожи-кирпича. И не потому ли, что прекрасно знает, какой Сукуна мудак и как может в ответ словесно, ментально ударить? Не потому ли не показывает ему личного, скрытого за рожей-кирпичом – чтобы Сукуна потом не принялся по этому бить? Чтобы не почуял отголосок уязвимости, как белая акула кровь – и не набросился тут же? И если Фушигуро прекрасно осознает, какой Сукуна отбитый… Но какого ж хуя в него влюблен?! Сукуна не знает. Не знает. И отрицает такое явление, как вина.

***

Ему похуй, что там Фушигуро в тот день почувствовал. Ему похуй.

***

похуй похуй похуй

***

Вот только проблема в том, что Сукуна также замечает и куда более очевидные вещи – те, на которые в душе не ебет, как не мог обращать внимание раньше. Ладно уж, рожу-кирпичом Фушигуро отлично умеет изображать – и тут уж надо приложить гребаные усилия, чтобы понять, заметить, осознать: это далеко не единственное имеющееся у него в арсенале выражение лица. Но как Сукуна, так долго регулярно видевший Фушигуро. Мог не обращать внимание на то, насколько Фушигуро красив? То есть, раньше Сукуна просто считывал это краем сознания – острые скулы, пушистые ресницы, яркие и пронзительные глаза, тонкие губы. И где-то там, на краю сознания, все и оставалось. Он проходил мимо Фушигуро – и собственное сознание тоже проносилось мимо него, ни за что всерьез не цепляясь. Но теперь, когда Сукуна смотрит. По-настоящему смотрит. То ловит себя на том, что ему все сложнее взгляд оторвать. То по-настоящему видит и острые скулы, и пушистые ресницы, и яркие, пронзительные глаза, и чертовы тонкие губы. Для Сукуны – всегда поджатые, вытянутые в тонкую, стальную линию горизонта. Но для Кугисаки или Юджи – иногда изгибающиеся полуулыбками. Выглянувшим из-за горизонта полукругом солнца. И Фушигуро, чисто объективно – красив даже со своей рожей-кирпичом. Красив не какой-то стерильной, общепризнанной красотой, красив и не навязанными кем-то стандартами – но красив совершенно исключительным, только ему свойственным образом, красив холодной и изящной, но в то же время жесткой красотой. Такая зайдет не каждому. Такую с первого взгляда, пожалуй, и не разглядишь. Вот только теперь, когда Сукуна смотрит – он не может перестать смотреть.

***

Не может перестать видеть.

***

И рядом с Кугисаки и Юджи эта красота наполняется новыми оттенками. Новые оттенки отражают ее, когда Фушигуро немного расслабляется, немного открывается, когда позволяет себе чуть-чуть смягчиться, когда позволяет своим губами изогнуться этим полукругом восходящего солнца. И это уже – совсем другой уровень. И это уже не красота холода – это красота снежного покрова, поблескивающего под солнечными лучами. Это красота талого снега, стекающего горным ручьем. Это… …это дерьмище какое-то, которое Сукуна в душе не имеет, откуда в его голове берется-то. Суть в том, что, стоит на Фушигуро по-настоящему посмотреть – и взгляд от него оторвать становится с каждым разом все сложнее. Практически невозможно. Суть в том, что Сукуна в душе не ебет. Куда же он все эти гребаные годы смотрел. Когда Фушигуро ловит на себе его взгляд и их глаза встречаются – Сукуна продолжает скалиться в ответ широко, отказываясь отворачиваться. Но он почти уверен – Фушигуро каждый раз знает, когда он смотрит, каждый раз этот момент отлавливает, даже если не всегда обличает Сукуну в этом, не всегда позволяет о своей осведомленности узнать кому-то еще. И Сукуна все еще ждет хоть какую-то реакцию. Ждет, что Фушигуро все же взбесится, оскалится, зарычит; что прикажет перестать пялиться, что невозмутимо на эту тему съязвит, что поинтересуется, а какого, собственно, хуя… Сукуна так ничего и не получает. Даже в их все нарастающих, все дольше длящихся перепалках Фушигуро остается таким же невозмутимым, холодным, прицельно-ядовитым. Ни грамма эмоций – не рядом с Сукуной. Ни шага за лед сарказма – не для Сукуны. И в результате, пытаясь взбесить Фушигуро – с каждым днем сильнее бесится лишь он сам. Сукуна все еще в душе не ебет, каким чертовым образом Фушигуро вообще может быть в него влюблен.

***

И это бесит его. Только сильнее.

***

Бесит невозмутимость Фушигуро. Бесит спокойствие Фушигуро. Бесит тот факт, что Сукнуа никак, черт возьми, не может его понять.

***

И однажды, когда Сукуна проходит мимо одного из переулков – взгляд сам собой цепляется за какую-то тень. За последние несколько недель, с тех пор как Фушигуро ему признался – Сукуна уже привык выхватывать его взглядом тут же, в любом помещении, из любой толпы, из любой тени, в которую Фушигуро, кажется, привык себя прятать. И раньше Сукуна позволял ему в тени прятаться. Раньше не пытался искать, стоило Фушигуро из поля зрения скрыться. Зато теперь – ищет. И находит. Находит Сукуна и сейчас – сам того не желая, на чистых инстинктах. И застывает. Напротив Фушигуро, как всегда невозмутимого, хмурого – три каких-то амбала, разминающих кулаки и плотоядно скалящихся. Сукуна ощущает, как на секунду внутри него что-то обмерзает. Блядь. Во что Фушигуро вляпался-то?! Теперь Сукуна знает, что нихуя он не терпила, что умеет дерзить, что язык у него острый, а острота его лезвия смазана ядом – и это Сукуна достаточно отбитый, чтобы, как выяснилось, таким дерьмом наслаждаться. Но ему казалось, у Фушигуро должно быть достаточно мозгов, чтобы не провоцировать каких-то гребаных амбалов! Он уже умный, а. Куда умнее самого Сукуны. А еще он, несмотря на всю эту сталь в глазах, в осанке, в движениях – на вид хрупкий и тонкий, как веточка. Такой, что кажется – переломить можно двумя пальцами, бля. Так какого ж хера он нарывается-то, а?! Неужели, Сукуна его переоценил и на самом деле у Фушигуро с мозгами дела обстоят даже хуже, чем у Юджи? Как Фушигуро вообще до своих лет дожил-то, если вот так выебывается не только перед Сукуной, но и перед всякими случайными уродами?! Привычно-циничная, похуистичная часть Сукуны хочет холодно оскалится и отмахнуться – ну, если так, то Фушигуро целиком и полностью заслужил последствия. Может, хоть так урок выучит и перестанет выебываться. Есть, конечно, также и очень высокая вероятность, что ни на что Фушигуро не напрашивался, не нарывался – в мире существует дохрена ублюдков, которым совсем не нужно причин, чтобы доебаться. Но все та же привычно-циничная, похуистичная часть Сукуны напоминает ему, что это в принципе не его дело. Что он вообще нихрена не вызывался чужое дерьмо разгребать… И эта часть быстро оказывается заглушена чем-то другим. Чем-то подавляющим. Чем-то ревущим, яростным; чем-то, моментально испаряющим в огне это секундное внутреннее обморожение. Чем-то… Неприятно, тошнотворно сжимающимся, стоит только подумать о том, что эти ублюдки могут с Фушигуро сделать. Нет уж. Нахуй. Сукуна не позволит. Он только новую занятную игрушку нашел, – говорит Сукуна себе. Он так просто отобрать ее, сломать ее не позволит, – говорит Сукуна себе. И нет никаких других причин. Говорит. Сукуна. Себе. Никаких больше ебаных причин тому, что в следующую секунду он с глухим рыком срывается с места, планируя этих ублюдком по стене раскатать… И тут же ошарашенно замирает. Рычание затихает. Потому что в движение уже приходит сам Фушигуро – и… Ох. Выясняется, что никакая помощь ему не нужна. Что он совсем не хрупкая, испуганная жертва, которую Сукуна тут на хуй знает каких правах примчался спасать, корча из себя то ли рыцаря, то ли принца, то ли хуй знает, что еще из того, чем никогда не являлся. Но и Фушигуро – не невинная дева, своего рыцаря ждущая. Только не Фушигуро, у которого глаза вдруг загоняются таким мрачным, неистовым огнем, что Сукуну даже с разделяющего их расстояния опаляет его жгучими языками. И там, где только что была, как казалось Сукуне, хрупкая веточка, которую сломать бы двумя пальцами, которую нужно мчаться защищать – вдруг оказывается стальная жердь, которую хрен так просто сломаешь; которая сама себя защитить способна. И Фушигуро не требуется много времени, чтобы разобраться с амбалами самому. Его движения – быстрые и точные. Он умело использует то замешательство, в которые ублюдки впадают, когда их потенциальная жертва вдруг оказывается то ли умелым охотником, то ли опасным хищником – потому что они, очевидно, пиздецки Фушигуро недооценивали. Потому что они, очевидно, такие же тупые и слепые, как и сам Сукуна.

***

Пока ублюдки сверкают пятками – Сукуна завороженно смотрит на Фушигуро и… Блядь. Сколько еще всего он не замечает? Сколько еще всего он упускал, потому что попросту не смотрел?

***

Когда Сукуна наконец выходит из ступора – по периферии зрения он замечает, что силуэты ублюдков уже скрылись, а он сам наконец делает шаг вперед. Еще один. И еще. Двигаясь немного оторопело, едва ли осознанно, при этом так и продолжая на Фушигуро завороженно пялиться. Наконец, Сукуна останавливается – в считанных футах перед ним. И глаза Фушигуро, так и стоящего со сжатыми кулакам и крепко сцепленными челюстями – обращаются к нему. И в глазах этих – бездны и вселенные, прямо перед Сукуной рождающиеся в темноте расширенных зрачков галактики. Десятки и тысячи преисподних, опаляющих кости своим жаром. Таким взглядом – испепелять бы города. В таких взглядах. Гореть бы вечность. – А ты полон сюрпризов, Фушигуро, – хрипит Сукуна немного беспомощно, вытягивая руку вперед, чтобы стереть алый след, медленно тянущийся по белоснежной скуле Фушигуро. Красиво – и ужасающе. Сукуна ловит себя на мысли, что ему совсем не нравится вид крови Фушигуро, что ему хочется догнать тех ублюдков и добить нахуй – и, тем не менее, он не может перестать смотреть. Смотреть. Смотреть. Немного благоговеть. И Фушигуро от касания не отшатывается. И взгляд Фушигуро, этот темный, жрущий взгляд – опускается на губы Сукуны. И – ух ты. Ух ты. Потому что Сукуна впервые видит это – не призрак того, что Фушигуро в него влюблен, но призрак того, что Фушигуро его хотя бы хочет. Призрак темной, мрачной жажды Фушигуро, осевший в черноте зрачков. И этого достаточно. Этого достаточно, чтобы Сукуна ощутил ответное, оглушительное желание. Этого достаточно, чтобы Сукуне окончательно сорвало крышу. Этого достаточно, чтобы вся его собственная жажда, которая, кажется, нарастала и копилась в нем последние недели, даже если сам он толком этого не осознавал – наконец выплеснулась наружу сметающей лавиной. Выплеснулась в тот момент, когда он скользит рукой дальше, на затылок Фушигуро, когда тянет его на себя, сам подаваясь вперед. Выплеснулась в тот момент, когда вжимается в его губы своими. Несмотря на этот призрак жажды в мрачных глазах Фушигуро – Сукуна все равно ждет, что он сейчас оттолкнет, что врежет так же, как тем сверкающим пятками ублюдкам, что… Фушигуро замирает на какую-то долю секунды. А затем сам подается вперед, целуя в ответ так, что жалкие остатки предохранителей Сукуны – в гребаную труху. Это хаотично. Это грязно. Это пиздецки горячо. В этом больше укусов и попыток сожрать друг друга, чем слащавых лобызаний – и это, черт возьми, восхитительно. И Сукуна подается вперед, напирает до тех пор, пока наконец не вжимает Фушигуро в стену – а тот позволяет ему, не переставая целовать, притягивая к себе ближе и ближе, забираясь горячими, клеймящими ладонями под футболку, раздвигая коленом ноги Сукуны и вжимаясь бедром в его пах. Будто со стороны Сукуна слышит какой-то гортанный, животный, нуждающийся звук. И не сразу осознает, что он вырывается из его собственного горла. И это первое, теперь уже вполне реальное доказательство, полученное Сукуной, что Фушигуро пусть не влюблен – но Фушигуро определенно его хочет. Потому что Фушигуро целует его так, будто жаждал и ждал этого, черт возьми, годами. А Сукуна в ответ целует так, будто… Будто тоже ждал годами. Даже если не знал. И под своими руками Сукуна ощущает изгибы тела Фушигуро – но совсем не хрупкого, изнеженного тела, как ему казалось все эти долбаные годы. Под руками Сукуны – приятная жесткость, сталь сухих, со знанием дела отшлифованных мышц. Просто за вечно мешковатой одеждой Фушигуро ни черта Сукуна не замечал. Просто Сукуна был слепым. Тупым ебланом. И у него уже стоит так, как не стояло, кажется, никогда в этой гребаной жизни, хотя они все еще просто целуются – вот только как-то нихуя не просто. Не целуются. Рты другу ебут языками. Вот только бедро Фушигуро продолжает тереться о пах Сукуны – и какого-то хуя это кажется сексуальнее, возбуждает сильнее, чем что-либо другое в его жизни. И если они так продолжат – то точно поцелуями не ограничатся. Если… И где-то по краю мелькает, по касательной царапает мысль, что так нельзя. С Фушигуро – нельзя, в каком-то гребаном грязном переулке, тогда как он заслуживает мягкой постели, и накрахмаленных простыней, и даже ебучих лепестков роз. И хуй знает, откуда это дерьмо в голове, там же никогда в жизни такого не водилось – и, тем не менее, сейчас водится. Вот только Сукуна не думает, что он в состоянии теперь остановиться. Точно не тогда, когда Фушигуро вот так отвечает. Вот так целует. Вот так об него трется. И, может быть, все дело в адреналине, который все еще по венам Фушигуро после драки несется. Может быть, позже он об этом пожалеет. Может быть. Может быть… Но когда Сукуна прикусывает челюсть Фушигуро – а их того вырывается тяжелый, рычащий выдох. Ни одна ебаная здравая мысль в голове не задерживается. Самое адекватное, за что Сукуне удается зацепиться, максимум грани, на которой ему удается себя удержать – они не будут идти до конца. Просто подрочат друг другу – или вовсе в штаны обкончаются, как подростки, если так пойдет – и разойдутся. А потом. Позже. На мягкой постели, накрахмаленных простынях, с лепестками роз… …и в этот момент все вдруг прекращается. Вдруг Фушигуро, до этого яростно, отчаянно отвечавший – останавливается. Его тело в руках Сукуны вдруг наливается свинцом – и это оплеухой прилетает по лицу. И хотя еще секунду назад казалось, что остановиться попросту, нахрен, невозможно – именно это, ощущение того, как Фушигуро останавливается, как перестает отвечает, заставляет Сукуну тут же притормозить. Потому что, если Фушигуро не отвечает, если начинает ощущаться таким напряженным, стальным под руками Сукуны – то что-то явно пошло не так. То происходящее не имеет никакого гребаного смысла. А следом руки Фушигуро выныривают из-под футболки Сукуны и упираются ему в грудную клетку. А следом из Фушигуро вырывается сиплое: – Остановись. Сукуна, и без того уже притормозивший – замирает окончательно. В мутных, забитых возбуждением мозгах немного проясняется. Подавшись вперед, он упирается лбом Фушигуро в плечо, тяжело дыша и пытаясь заставить себя соображать; не дать возбуждению заново затопить себя до края, не дать ему все гребаные тормоза себе снова сорвать. Впрочем, с этим неплохо помогает беспокойство, неприятно заерзавшее в солнышке. Почему Фушигуро остановился? Какого черта? Что не так? – Что не так, Фушигуро? – вслух хрипит Сукуна ему в плечо, едва соображающий достаточно, чтобы выдавить из себя несколько гребаных связных слов. – Ты же хочешь меня. Так в чем проблема? Вполне очевидно, что хочет. И по тому, как еще секунду назад отвечал – как сам на Сукуну набрасывался. И по тому, что стояк у Фушигуро не менее каменный, чем у него самого – это Сукуна ощущает своим бедром вот прямо, черт возьми, сейчас. – Пусти, – хрипит Фушигуро в ответ, и его сжатые в кулаки руки упираются Сукуне в грудную клетку сильнее – но все еще не так сильно, как могли бы. Сукуна ведь убедился только что, что могли бы. Что Фушигуро в состоянии и оттолкнуть его, и врезать ему, если захочет – но почему-то не дает этого. Он тоже тяжело дышит, и его все еще твердый член упирается Сукуне в бедро, и когда Сукуна чуть ведет ладонью по его спине, под футболкой – больше инстинктивно, чем осознанно – то ощущает, как Фушигуро поддается его касанию, как шумно выдыхает, как его кулаки сильнее сминают рубашку Сукуны. – Сукуна, – предупреждающе рычит Фушигуро – и Сукуна медленно вдыхает-выдыхает. Блядь. Он не совсем еблан. Он осознает, что реакции тела, желания тела, особенно с учетом всего предшествующего адреналина – это не то же самое, что желания головы. Вероятно, Фушигуро не отпихнул еще от себя Сукуну, еще не ударил просто потому, что не до конца в себя пришел; потому что мозги еще не до конца включились, прояснились, не до конца реакции тела победили – и Сукуна может это состояние понять. И Сукуна не собирается ничего делать, если головой Фушигуро говорит ему нет. Не собирается вести себя, как конченный ублюдок, и оправдываться тем, что у Фушигуро, видите ли, стоит. Совсем не хочет доводить все до того, что Фушигуро и впрямь придется ему врезать. Но и отпустить просто так – не может. Не может отпустить без ответа на вопрос, какого хуя. Почему вдруг гребаное, внезапное «нет», если какие-то считанные секунды назад все было заебись просто! Поэтому Сукуна отрывается от плеча Фушигуро. Поэтому заглядывает ему в глаза – все еще черные, мрачные, в них возбуждение и жажда явно сражаются с сознанием и рациональностью. Второе, вроде как, побеждает, ага. А Сукуна… А Сукуне и не нужно, чтобы победило первое – смутно понимает вдруг он. А Сукуне для продолжения нужно, чтобы мозги и тело Фушигуро синхронизировались – а иначе это не имеет смысла. Не хочет он, чтобы Фушигуро сейчас отдал контроль телу – а потом… А что потом? А потом корчил бы рожу-кирпичом – но на самом деле о произошедшем жалел бы? А потом корчил бы рожу-кирпичом – но на самом деле Сукуну ненавидел бы, потому что он повел себя, как гребаный насильник и ненависти заслужил? …и какая уж тут, нахуй, будет любовь после такого? Эти мысли изрядно отрезвляют. Позволяют мозгам проясниться еще сильнее. Проблема только в том, что Сукуна все еще, блядь, не понимает, почему у Фушигуро вдруг произошел такой рассинхрон тела и мозга. Почему, если… если… Так что он рычит Фушигуро в губы этот вопрос: – Почему. Но из-за этих рычащих интонаций выходит больше утверждение, чем вопрос. – Пусти, – повторяет Фушигуро, и кулаки его сильнее вжимаются в грудную клетку Сукуны, и в глазах его все сильнее проясняется, дымка сходит, оставляя осознанную, мрачную черноту. Но Сукуна все еще не собирается отступать. Ему все еще нужен ебучий ответ. – Почему, – рычит Сукуна тише – но мощнее, отчаяннее, почти вжимаясь в лоб Фушигуро своим. И неконтролируемо, бездумно продолжает: – Ты же любишь меня. То, что не сходится. То, что должно бы синхронизировать мозг и тело – но почему-то нихуя. То, что Сукуна никак не может себе объяснить, черт возьми. Почему Фушигуро вообще любит его. Почему. Почему… …вот если бы ненавидел – это бы объяснило и рассинхрон тела и сознания; объяснило бы, почему тело Фушигуро, может, Сукуну и хочет – а вот сознание шлет его нахер. Да и вообще вписывалось бы в привычную картину мира. Вот только Фушигуро признался ему в любви, а не в ненависти – это Сукуна помнит точно. И в признании своем Фушигуро был абсолютно серьезен. Или с тех пор все изменилось? Или с тех пор любовь успела в ненависть трансформироваться? Как там говорят? Один шаг? Или, в их случае – один смех? Смех Сукуны над чувствами Фушигуро? Оказалось ли этого достаточно, чтобы Фушигуро его возненавидел? Мысль почему-то тяжело оседает, горчит. Хер знает, почему. Сукуне ведь нахуй любовь Фушигуро не сдалась – а для самого Фушигуро так будет только проще. Тогда почему. Почему. Почему, блядь. Только теперь уже – уйма разновидностей этого почему, также и обращенного к самому себе. Почему должно быть похер… …но не похер? – Я не собираюсь становиться твоей подстилкой, Рёмен. Найти для этих целей кого-нибудь еще, – тем временем рычит Фушигуро, отвечая на одно из «почему» – на озвученное. – А теперь – пусти, – повторяет он в третий раз, жестко, со сталью в голосе и уже почти без тени возбуждения в мрачном, осознанном взгляде. Но все еще – не отталкивая. Все еще не давая Сукуне по роже. Не уверенный, что сейчас в состоянии до конца осознать и обработать ответ Фушигуро – Сукуна цепляется за эту, последнюю мысль, натягивая оскал на губы и выплевывая: – Тогда врежь мне. Я только что видел, ты можешь. Потому что это – тоже не вписывается. Сукуна заслужил получить по роже. Так почему, блядь?.. Фушигуро моргает лишь раз – и вдруг. Вдруг. Мрак уходит из глаз, из глаз уходят остатки ярости. Они вновь становятся нечитаемыми, закрытыми – как и всегда для Сукуны. Его лицо вновь становится рожей-кирпичом. Сукуна сглатывает желчь. – Я не хочу тебя бить, – монотонно отвечает Фушигуро. – Но ударю, если придется. И Сукуна на секунду прикрывает глаза. Стискивает челюсть. Ага, так вот, в чем дело. Все это время дело было не в том, что Фушигуро крыло жаждой и желанием тела, с которым сложно было бороться голове – он просто осознанно не хотел бить Сукуну. И лишь потому отталкивал только словесно, но почти не физически. Какого грабного хуя эта мысль так разочаровывает? Хотя, если задуматься, то так-то это очень… В стиле Фушигуро. Горько усмехнувшись – хер знает, почему именно горько, – Сукуна открывает глаза. И наконец все же выпускает Фушигуро из хватки. Отступает на шаг. На еще один. Заставляет ухмылку растянуться до оскала. – Было весело, Фушигуро. – Рад за тебя, – монотонно отвечает Фушигуро, а Сукуна скользит взглядом по ссадине на его скуле – и прикусывает язык. Фушигуро и сам разберется, ему не нужны советы о том, что нужно обработать рану. И уж тем более он не позволит Сукуне ее обработать. А затем Фушигуро отлепляется от стены. Равнодушно отворачивается. И уходит. Уходит. Уходит.

***

Лишь когда его силуэт исчезает за поворотом – Сукуна прикрывает глаза. Глубоко вдыхает. Медленно выдыхает. И наконец позволяет себе это. Позволяет себе задуматься. Позволяет себе осознать. Фушигуро не стал ничего отрицал, когда Сукуна бросил ему в лицо фразу о «ты же меня любишь» – вместо этого он сказал лишь, что не собирается быть подстилкой. И Сукуна… На самом деле, теперь, когда в голове окончательно проясняется, когда он вновь может трезво мыслить – Сукуна понимает. Они знакомы гребаными годами. И, очевидно, это только Сукуна здесь был слепым придурком, который не видел не только дальше своего носа – но, кажется, и самого носа. А значит, мимо внимания Фушигуро не должен был пройти тот факт, что в ебле он себе никогда не отказывал, чего и не скрывал и не скрывает, в общем-то. Партнеров Сукуна меняет нихуя, не как перчатки – серьезно, блядь, у него и перчаток-то в жизни не было, – а уж точно куда чаще. И те, с кем трахался, никогда не задерживались дольше, чем на один раз. И их имен Сукуна никогда не запоминал. И их лица из памяти стирались на раз-два. И если Фушигуро действительно… чувствует вот это дерьмо к нему, которое называют любовью-влюбленностью – то ничего удивительного, что он не хочет быть всего лишь одним из этого списка безликих и безымянных. И Сукуна не знает, почему из-за этого осознания появляется облегчение, затапливающее ему внутренности. Почему это облегчение так отдает теплом.

***

Не знает, откуда берется мысль. Мысль о том, что Фушигуро никогда не попал бы для него в список безликих и безымянных. Мысль о том, что ни его имя. Ни его лицо. Никогда не удалось бы так просто выбросить из головы. Ведь стоит только раз на него по-настоящему посмотреть – и…

***

…и, согласно любой возможной, свойственной Сукуне логике – он должен из-за отказа Фушигуро ощущать себя разъяренным, должен ощущать, что его бедное эго безжалостно задето. В конце концов, это первый раз, когда ему отказали. Ну бедное ж эго, а? Но. Почему-то. Стоя там, в переулке, все еще ощущая вкус Фушигуро на своих губах, все еще ощущая клеймящее касание его рук на своем теле. То, что Сукуна ощущает. Это боль. Но еще. Еще. К боли примешивается незнакомое восхищение. И Сукуне никак не удается отделаться от одной мысли. Сколько же в Фушигуро должно быть охренительной внутренней силы, чтобы отказать тому, в кого он влюблен? Кого настолько мощно, кроюще жаждет?

***

И как же сильно Сукуна его недооценивал. Каким же слепым идиотом был.

***

Когда на следующий день Фушигуро смотрит на него со знакомой рожей-кирпичом, будто ничего особенного вчера и не произошло – Сукуна даже не разочаровывается, только хмыкает. Типичный Фушигуро. Кажется, Сукуна начинает не просто к этому привыкать – кажется, Сукуна начинает этим восхищаться. Раньше ему казалось, что рожа-кирпичом – это все, чем Фушигуро является, но стоит понять, что он просто умеет отлично свои эмоции прятать; стоит тень этих эмоций увидеть, пусть и обращенными на других; стоит часть этих эмоций ощутить на себе – в жажде, в желании, в голоде… Да, такой самоконтроль очень даже стоит того, чтобы им восхищаться. Но теперь Сукуна решает продвинуться дальше. Дальше своих обычных наблюдений за Фушигуро, дальше уже ставших привычными для них перепалок. Кажется, он жаждет… Чего-то. Хотя сам пока не до конца уверен, чего именно – то есть, да, безусловно, он хочет Фушигуро, это теперь уже очевидный факт. Факт, который оказывается очень прост для того, чтобы осознать его и принять. В конце концов, Фушигуро не только охеренно красивый – он еще и оказался таким охеренно горячим в своей ярости. Было бы странно, если бы Сукуна его не хотел. Но почему-то мысль о том, чтобы просто переспать с Фушигуро, как с одним из этих безымянных-безликих – оседает тошнотой в горле. Но почему-то даже задетое эго не требует этого – все же добиться своего и Фушигуро завалить, заставить его самого об этом просить. Хотя чем дальше – тем яснее Сукуна убеждается, что Фушигуро такого бы и не позволил, как не позволил собственной жажде управлять собой там, в переулке. Но и это не злит. Скорее будоражит. Восхищает. И с Сукуной такое впервые. Он хочет Фушигуро так, как давно, а может и никогда никого не хотел – но не собирается ставить целью просто потрахаться. Он должен злиться из-за отказа, из-за ментальной оплеухи – но вместо этого не может отвести от Фушигуро глаз. Его бы должен Фушигуро бесить… Но не бесит.

***

Лишь. Кажется. Восхищает.

***

И Сукуна все еще не может выискать в Фушигуро хоть какие-то признаки этой его любви – зато теперь знает, куда нужно смотреть, чтобы заметить в нем признаки желания. Голода. Откровенной жажды. И однажды Сукуна выходит на кухню в одних шортах, только что из душа, со все еще влажными волосами – и замечает, как взгляд Фушигуро становится темнее, замечает, как он с силой сглатывает прежде, чем опять натянуть непроницаемую маску и отвернуться. И Сукуна оскаливается. И Сукуна сыто облизывается. И Сукуна тут же за эту, случайно брошенную ему нить цепляется. И тянет ее на себя. И в следующий раз, когда Фушигуро у них – Сукуна уже вполне осознанно дефилирует из душа в гостиную в одном только полотенце, низко сидящем на бедрах, даже не подумав перед этим им же вытереться. И чувствует себя абсолютно самодовольной мразью, когда из Фушигуро вырывается шумный выдох. Чувствует себя только самодовольнее из-за того раздраженного взгляда, который Фушигуро на него бросает прежде, чем опять надеть на лицо свою рожу-кирпич.

***

О. Это может быть так весело.

***

И однажды Фушигуро с Юджи приходят к нему в автосервис, куда Сукуна устроился механиком после окончания школы – потому что ему всегда нравилось копаться в тачках, а всякие университеты-хуйверситеты оставьте себе, спасибо большое. Нахуй ему это дерьмо не упало. И так вышло, что они утром перепутали телефоны с Юджи. Сукуна, который с первой попытки угадал его пароль – ну хоть не один-два-три-четыре и не дата рождения, и на том спасибо – тут же попытался развлечься тем, что принялся строчить Мегуми сообщения. Тот уловил подвох с первого же, хотя даже Юджи на тот момент еще не понял, что они телефоны перепутали. Скука. После этого веселить себя дальше, строчка сомнительные сообщения контактам Юджи, как-то перестал казаться веселым. Но вот Фушигуро с Юджи приходят к нему в мастерскую – Фушигуро здесь впервые. И Юджи возмущенно пыхтит – но Сукуна едва обращает на него внимание. Все внимание приковано к Фушигуро. Фушигуро, который скользит взглядом по нему, только что выбравшемуся из-под капота, перепачканному, с закатанными рукавами, вытирающему руки какой-то тряпкой – и… Оу. О-о-оу-у-у. Его почерневший, жаждущий, мрачный взгляд стреляет Сукуне прямиком в пах, заставляя член дернуться – но Фушигуро уже берет себя в руки, уже закрывается, уже отворачивается. Сукуна сглатывает разочарование. Не то, чтобы он ставил себе целью соблазнить Фушигуро, на самом-то деле – даже если бы в принципе считал это возможным, не стал бы, не с ним – но все равно видеть эти признаки желания охренительно. Но все равно замечать трещины в его обычной стальной броне – так занимательно. Но все равно не выходит прогнать из головы картину, где Фушигуро прижимает его к одному из капотов и отпускает свое желание на свободу. На самом деле, не одну лишь эту картинку. На самом деле, похожих картинок за считанные секунды вспыхивает в сознании Сукуны дохуя – в разных вариациях, позициях… Ух. И Сукуна скользит к Фушигуро ближе, и Сукуна мурлычет ему, игнорируя возмущенное пыхтение Юджи на фоне: – Тебе здесь всегда рады, Фушигуро. – Я себе здесь не особенно рад, – хмурится Фушигуро в ответ. И Сукуна вовсю смеется, смеется, смеется. Фушигуро хочет его – восхитительно. И отчаянно недостаточно.

***

Видеть одно только его желание – недостаточно. Быть объектом только желания Фушигуро. Недостаточно.

***

Сукуне мало, мало, мало.

***

Сукуна всегда был жадным. И хотя сейчас он не особенно понимает, чего конкретно от Фушигуро хочет… Ему все же. Мало.

***

И Сукуна вдруг впервые жалеет о том, что уже закончил школу – никогда раньше не жалел о прощании с этим филиалом ада. Впервые жалеет о том, что они с Юджи все же не близнецы – этого мелкого утырка и так слишком много в жизни Сукуны. Но. Будь они близнецами. Будь и Сукуне восемнадцать, как Фушигуро сейчас. То Сукуна учился бы на одной параллели с Фушигуро, может быть, даже в одном классе. И сейчас они вместе в выпускном классе были бы. И Сукуна, очевидно, слепой еблан – но будь ему тоже восемнадцать, окажись они одногодками, находясь они вечно бок о бок. Даже он не смог бы быть настолько тупым, чтобы Фушигуро Мегуми не заметить. А так у Сукуны на наблюдение за ним есть только то время, когда Фушигуро приходит к ним в гости – при другом раскладе мог бы быть еще и целый день в школе, а еще существует вероятность, что у них вовсе получилось бы стать друзьями. Мысль почему-то одновременно пьянит и горчит. И у них были бы годы. Годы. Годы… Годы, которые Сукуна просрал, потому что – слепой тупой еблан. И в то же время он продолжает наблюдать за тем, как рожа-кирпич Фушигуро смягчается полуулыбками, закатанными глазами, раздраженной нежностью, когда он общается с Юджи и Кугисаки – и Сукуна ловит себя на том, что сам хочет этого. Хочет, чтобы Фушигуро и на него смотрел так же. Чтобы хоть раз так посмотрел.

***

И просто наблюдать за ним со стороны – мало. И просто наполненных сарказмом и ядом перепалок с ним – мало.

***

И Сукуна все сильнее хочет, чтобы Фушигуро не приходилось быть рядом с ним вечно настороже, вечно напряженным, готовым обороняться; чтобы не приходилось вечно быть таким холодным, закрытым и недосягаемым. И Сукуна все сильнее хочет, чтобы рядом с ним Фушигуро научился ощущать себя так, будто может хотя бы на сотую долю отпустить себя, открыться, довериться. И Сукуна все сильнее хочет… …и заставляет себя не думать о том, что это значит, что за этим кроется, не думать, не думать.

***

Не думать о том, почему того, что у них с Фушигуро сейчас. Так отчаянно мало. Мало. Мало.

***

И тогда Сукуна начинает нагло и без спроса в их компанию вклиниваться. Нагло заваливается между ними на диван и хватает джойстик, когда Фушигуро и Юджи играют в приставку, в результате превращая все в соревнование между собой и Фушигуро. Нагло влезает в их разговоры с комментариями, пока не перетягивает все внимание Фушигуро на себя. Нагло падает головой на колени Фушигуро, когда тот читает на диване – и ухмыляется, когда их взгляды встречаются. После чего оказывается на полу, когда Фушигуро бесцеремонно его спихивает – но только фыркает, не ощущая себя отчего-то ни капли обиженным. Хотя и бурчит что-то о том, что с Кугисаки и Юджи он уж точно так не поступил бы – но не то чтобы Сукуна не понимает, почему. В конце концов, эти двое для Фушигуро друзья – а кто такой он, Сукуна? Мысль горчит. И даже напоминание самому себе о том, что Фушигуро, на секундочку, его любит – горечь только усиливает. В конце концов, Сукуна ведь до сих пор не понимает, почему. Но затем Фушигуро в ответ закатывает глаза – на него, на Сукуну глаза закатывает, позволяя своей роже-кирпичу на секунду раствориться.

***

И Сукуна ощущает себя в таком восторге, что горечь сама собой притупляется.

***

И это так странно, даже немного дико – для Сукуны дико, потому что он к такому не привык. Потому что с ним никогда так не было. Потому что с Фушигуро он стремится не просто потрахаться – потрахаться здесь даже в числе целей вообще не стоит, даже если пиздец хочется. А стремится к… А черт знает, к чему стремится.

***

И Сукуна продолжает за Фушигуро наблюдать, продолжает с восторгом выхватывать все новые и новые отголоски его эмоции, продолжает с еще большим восторгом выхватывать те эмоции, которые обращены на него, Сукуну, пробиваясь сквозь обычную рожу-кирпич. А ведь таких эмоций все больше. И общение их все сильнее выходит за рамки обычных перепалок. И Сукуна прячет в ладони улыбку, когда они все вчетвером сидят, смотрят какой-то дурацкий фильм – и Фушигуро по кирпичику этот фильм планомерно разносит, сцена за сценой, кадр за кадром. А Сукуна ловит себя на том, что не просто восторженно за этим наблюдает – но и действительно с интересом его слушает. И он только по краю сознания улавливает то, как Кугисаки и Юджи обмениваются какими-то странными взглядами – то тут же это из головы выбрасывает, полностью на Фушигуро концентрируясь. Отказываясь замечать весь остальной мир.

***

Зачем Сукуне вообще весь остальной мир. Если Фушигуро гораздо интереснее?

***

Но к вечеру эти их странные переглядки Сукуну догоняют. Потому что Сукуну догоняет Юджи. И с того дня, когда Фушигуро признался Сукуне – разъяренные взгляды Юджи успели притупиться. Он все еще иногда посматривает на Сукуну с подозрением, будто готов был в любой момент Фушигуро от него прикрыть – но откровенной злобой больше не простреливает. И. Пф-ф. Да будто Фушигуро нужна чья-либо защита. Если Сукуну занесет – он сам и осадит, и пошлет, и врежет, если надо, и Сукуна не должен быть в таком восторге от этой мысли. И, тем не менее, он в восторге. И догнавший его, перехвативший Юджи смотрит с хмуростью, которую явно у Фушигуро подцепил. И говорит с серьезностью, которую наверняка подцепил у него же: – Ты и так уже сделал ему достаточно больно. Не играй с ним, Сукуна. – Я не думаю, что это твое дело, – отбивает Сукуна насмешливо, но с жесткими нотками, позволяющими понять, насколько он серьезен – и тут же разворачивается, чтобы уйти. Не желая слушать хероту, которую еще идиотский братец мог бы ему выдать.

***

Но слова Юджи оседают в голове, как от них не отмахивайся. Именно так оно выглядит со стороны? Будто Сукуна играет? Именно так оно выглядит для Фушигуро? И если на самом деле это предположение далеко от реальности. Если ни о какой игре, вообще-то, не идет и речи… То как же оно на самом-то деле, а? Какого хуя Сукуна творит?

***

Если бы только он и сам знал.

***

Все происходит по чистой случайности. В этот раз это малолюдная улица вместо грязного переулка, это брызжущий солнечный свет вместо фонарных столбов, блекло разбивающих темноту. И это не три амбала, нависающих над Фушигуро. Это миловидная девчонка, едва не виснущая у него на руке. Картина попадается ему на глаза совершенно незапланированно – Сукуна просто шел себе своей, сука, дорогой, но взгляд уже привык выискивать Фушигуро, но инстинкты уже, кажется, основательно на него настроены. Сукуна даже не хотел этого, блядь, не делал осознанно. Но глаза сами собой нашли Фушигуро. А рядом с ним – эту идиотскую, виснущую на нем девчонку. Увидев это, Сукуна тут же замирает, в ступор впадает, в землю врастает. Ощущает, как к горлу подкатывает тошнота. Ощущает, как эта тошнота становится лишь ощутимее, как скручивается в глотке, как начинает мешаться с яростью, когда Сукуна видит, что на эту девчонку Фушигуро смотрит без своей обычной рожи-кирпича. Нет, он и не улыбается, и особо мягким выражение его лица не назовешь – но это и не та глыба льда, которая обычно предназначена Сукуна. И – какого хуя? Ладно Юджи. Ладно Кугисаки. Эти двое – лучшие друзья Фушигуро, Сукуна может, черт возьми, понять, почему именно им предназначены полуулыбки и раздраженная нежность. Но – какая-то случайная девчонка? В то время, как Сукуне нужно из кожи вон лезть, чтобы добиться от Фушигуро хотя бы закатанных глаз?! Блядь! Сукуна делает раньше, чем думает – на самом деле, он вообще нихуя не думает. Движется на чистой ярости, на обиде даже, наверное, на… на чем-то еще, спрятанным дальше, глубже, прикрытом этой яростью даже от самого себя. Но вот Сукуна уже делает шаг вперед. Еще один. Но вот Сукуна уже останавливается рядом с Фушигуро. Но вот его рука уже опускается Фушигуро на талию, притягивая к себе – ближе, от девчонки – дальше. Но вот Сукуна уже мурлычет – с неприкрытыми угрожающими нотками в волосе, которые обращены совсем не к Фушигуро, хотя технически вопрос задан ему. Но взгляд Сукуны прикован к обомлевшей девчонке, у которой недавняя расслабленность от одного взгляда на него уже сменяется ужасом. Хорошо. – Где это тебя сегодня носит, а, Фушигуро? Чисто технически, Сукуна даже не начинает что-нибудь врать – он ведь не говорит ничего о том, будто они должны были встретиться или еще что. Но звучит так, будто да, будто должны были. У девчонки глаза округляются еще сильнее, взгляд перебегает с Фушигуро – едва не в мольбе, на Сукуну – с еще большим страхом. Рот ее открывается и закрывается, она даже на шаг отступает, явно уже готовая сбегать. И все это – за какие-то считанные секунды. Сукуна не должен ощущать себя настолько мрачно-самодовольным, не должен происходящим настолько наслаждаться – и, тем не менее, да. Он наслаждается. Но все равно мимо его внимания не проходит то, как тело Фушигуро под его рукой напрягается, как он весь стальной струной вытягивается. Хотя, тем не менее, увернуться от касания все еще не пытается – Поговорим позже, ладно? Кажется, у меня появились… дела, – говорит Фушигуро ровным, ничего не выражающим голосом, давая возможность девчонке сбежать наконец – которой та тут же пользуется, спешно кланяясь и моментально ретируясь. Ну наконец-то. И, может, Сукуна должен быть оскорблен тем, что его тут абстрактными «делами» обозвали – но он, напротив, кажется, совсем не против «делами» Фушигуро быть. Хм. Любопытно. Сам Фушигуро тем временем, как только девчонка исчезает с горизонта – все тем же ровным голосом, ни за дюйм не сдвигаясь, на Сукуну не глядя, говорит: – Ну и что это за хуйня сейчас была? – Не понимаю, о чем ты, – пытается скосить под идиота Сукуна – и теперь, когда на горизонте больше никто не маячит и на Фушигуро не виснет, ощущает, как что-то тяжелое и давящее внутри наконец ослабевает, постепенно исчезает. Осознает, что, вообще-то, теперь сам на Фушигуро едва не виснет. Что рука все еще – на его талии, что их плечи соприкасаются, что, стоит лишь чуть повернуть голову, и Сукуна почти ткнется Фушигуро в темноволосый висок носом. Что, вообще-то, ему очень даже нравится вот так стоять – просто держа Фушигуро в своих руках, просто касаясь его, просто дыша им. Хм-м. Очень любопытно. Фушигуро тем временем, все еще ни на тон в голосе не сбиваясь, продолжает: – Не пытайся сделать из меня идиота, Рёмен. И это тупое собственническое дерьмо, хер знает, откуда выползшее, оставь при себе. И не то чтобы это впервые, когда Сукуна слышит, как Фушигуро матерится – но кажется это почему-то невъебенно горячим; мысль, на которой он ловит себя уже не впервые – хотя впервые она настолько отчетливая и настолько жаром под кожей лижет. Обычно Фушигуро матерится только тогда, когда его по-настоящему выводят из себя, что случается крайне редко. И зачастую является достижением Сукуны. И каждый раз это поддевает что-то глубоко внутри него – и тащит вперед, тащит наружу, к Фушигуро тащит. А сейчас – тащит особенно мощно. Настолько мощно, что рука Сукуны сильнее обхватывает его за талию. Что голова Сукуны все же поворачивается чуть в бок. Что нос Сукуны все же почти утыкается в темноволосый висок, а взгляд прослеживает острые изгибы точеной, будто в мраморе высеченной скулы. Что у Сукуны сердечный ритм забивается под кадык; что Сукуна сделает глубокий вдох, вдыхая Фушигуро, Фушигуро, Фушигуро; что Сукуну ведет, кроет, тащит дальше, ближе; что Сукуна уже почти… Почти… Но, к счастью – или, блядь, нет, – он не успевает ничего сделать, не успевает узнать, что именно чуть не сделал, потому что Фушигуро, все это время смотревший строго вперед. Наконец поворачивается к нему, к Сукуне. Наконец смотрит прямиком на него, холодно чеканя: – И руку свою гребаную убери. И, вопреки льду в голосе – в глазах его полыхает отнюдь не лед. Там пламя на многие, многие мили. Неукротимое. Мощное. Яростное. И это не та ярость, которая была там, в переулке, смешанная с возбуждением и жаждой – это ярость чистая, концентрированная, без каких-либо примесей. И Сукуна восторженно в нее проваливается. И Сукуна спрашивает – голосом куда ниже, чем планировал: – А если не уберу? – То я тебе врежу, – все также холодно говорит Фушигуро. – Я все еще не хочу драться с тобой, Сукуна – но я это сделаю. И плевать, если проиграю. Ох блядь. ох блядьблядьблядь Все прошедшие с того случая в переулке дни Сукуна очень, очень старательно о случившемся тогда не думал. Очень старательно не думал о Фушигуро в своих руках, о его яростных, кусачих поцелуях, о том, как прижимал его к стене, о его бедре между своих ног… Очень, очень старательно не думал – не то чтобы у Сукуны это, нахрен, получалось. Но сейчас? Сейчас он попросту не может не думать. Потому что вот эта огненная, концентрированная ярость Фушигуро, в сочетании со льдом в его голосе, в сочетании с собственной рукой на его талии, в сочетании с тем фактом, что до его губ – какой-то гребаный выдох. Ох блядь. Ох пиздец. Охренительно разрушительное сочетание. И часть Сукуны хотела бы узнать, что будет дальше, если руку он все же не уберет, хотела бы проверить, что будет, если Фушигуро за свою грань ступит. На самом деле, Сукуна вот не уверен, кто из них в драке вышел бы победителем – с того раза, как увидел Фушигуро дерущимся, он смотрел внимательнее, пристальнее, и понял, что тот не просто так вечно балахоны какие-то на себе таскает. Что он вполне осознанно скрывает ту силу, которая в нем скрывается – чтобы потом огреть сюрпризом вот таких слепых ебланов, как те ублюдки из переулка. Или как сам Сукуна. У Фушигуро в принципе всегда мозги на полную работают, и он использует все преимущества, которые имеет вместо того, чтобы просто тупо махать кулаками. У Сукуны никогда раньше еще не стояло на чужие мозги – а потом случился Фушигуро Мегуми. Хотя так-то, в случае Фушигуро, у Сукуны, кажется, стоит вообще на все, с ним связанное. И что это за пиздец такой он подумает потом. И часть его все же хочет проверить, что будет, если, если, если. Но что-то подсказывает Сукуне – такой хуйни Фушигуро ему уже не простит, после такой хуйни точно пошлет и к себе уже не подпустит. Поэтому Сукуна глубоко вдыхает. Медленно выдыхает. Поэтому заставляет себя руку с талии Фушигуро все же убрать. Заставляет себя на шаг все же отступить – во избежание, черт возьми, хотя это стоит Сукуне гораздо, гораздо больших усилий, чем можно был бы ожидать. С другой стороны – а чего еще можно было бы ожидать? – И не смей такую херню повторять, – жестко припечатывает Фушигуро, пришпиливая Сукуну к земле мощью и яростью своего взгляда. После чего разворачивается и уходит.

***

И пока Сукуна смотрит ему вслед – вновь лишь смотрит ему вслед – внутри него происходят какие-то фундаментальные изменения, тектонические плиты сдвигаются, планеты слетают со своих орбит. Что-то меняется.

***

Хотя, кажется, это что-то изменилось – и продолжало меняться уже очень давно. Просто Сукуна. Как всегда. Нихуя не замечает. Потому что Сукуна – слепой и тупой еблан.

***

Наверное, Сукуна должен быть ярости из-за того, как Фушигуро его осадил. Но Сукуна. Напротив. В абсолютном, благоговейном восторге из-за этого.

***

Снова.

***

Когда Фушигуро признается ему в любви – Сукуна смеется. Но в следующие месяцы он приглядывается к этому пацану повнимательнее и ловит себя на мысли, что все хуже понимает, как мог не замечать его гребаными годами.

***

Больше Сукуне уже не смешно.

***

И тем вечером, в душе, Сукуна впервые переступает ту грань, которую до сих запрещал себе переступать – и дрочит на Фушигуро Мегуми. Обычно он в принципе во время дрочки редко о чем-нибудь конкретном фантазирует – и все же в последнее время в его голове все чаще мелькали разрозненные образы то темных волос, то бледной кожи, то ярких глаз, то тонких губ. Но никогда еще Сукуна не позволял этим разрозненным фрагментам соединиться в полноценный образ. Не позволял себе даже думать, кому они принадлежат. В этот раз… Он просто не в состоянии себе запретить. И даже холодные струи душа, долбящие ему в затылок – нихрена не сбивают возбуждение. Точно не тогда, когда под закрытыми веками продолжает стоять яростный, полыхающий взгляд, который может принадлежать лишь одному человеку – а Сукуна понять нихрена не в состоянии, как мог быть таким слепым и считать, будто рожа-кирпичом это все, на что Фушигуро способен. И он дрочит там, под ледяными струями душа. И на сегодняшнюю, холодно-пламенную реакцию Фушигуро, и на то дикое, лихорадочное, совершенное, что было между ними в переулке, и на картинки несуществовавшего – но пиздецки желанного. На те картинки, где Фушигуро под ним. Над ним. Где Фушигуро захлебывается воздухом, где целует яростно и отчаянно, где клеймит укусами и касаниями. Где он принимает Сукуну, оплетаясь ногами вокруг его бедер, царапая ногтями спину и сипло дыша – где сам вбивается в него, наполняя самым охерительным образом, и Сукуна падает, падает, падает в его яростные, яркие глаза. А Фушигуро его ловит. А Фушигуро его держит. А Фушигуро позволяет держать себя. И глядя мутными глазами на разводы спермы на кафеле, пытаясь прийти в себя после оргазма куда более мощного, чем можно было бы ожидать от простой гребаной дрочки – Сукуна вдруг оторопело осознает вот это. Тот факт, что он ни с кем не трахался с того дня, как Фушигуро ему признался – и накрепко приковал внимание Сукуны к себе. Тот факт, что ним с кем трахаться и не хочет. Ни с кем.

***

Кроме Фушигуро.

***

Теряющийся в шелесте воды смех Сукуны немного отдает отчаянием – ох, блядь. Кажется, он пиздецки вляпался.

***

Кажется, он еще больший слепой еблан, чем казалось раньше. Если осознал это. Только сейчас.

***

И ночью, уже после полуночи, они сидят на диване в гостиной и смотрят какой-то дурацкий фильм. И Юджи к этому времени уполз спать – он всегда был тем еще ебанутым жаворонком, который в пять утра раздражающе полон сил и скачет гиперактивной ламой, зато к десяти вечера уже вовсю зевает и заторможенно глазами хлопает. С другой стороны – о том, что Фушигуро, как и сам Сукуна, явно сова, он знал еще до признания. До того, как глаза свои гребаные открыл. И он вдруг понимает, сколько моментов упустил, сколько ночей они оба, не склонные эти ночи отдавать сну, могли бы провести бок о бок, разговаривая, препираясь, упражняясь в сарказме, смотря дурацкие фильмы. Но Сукуна встряхивается – и запрещает себе об упущенных моментах думать. Чтобы за этими мыслями не упустить тот момент, который у него есть здесь и сейчас. А здесь и сейчас они остались только вдвоем, и на экране мельтешит какая-то ерунда, абсолютно Сукуне не интересная, и он смотрит туда, где действительно интересно – на Фушигуро, Фушигуро, Фушигуро… – Ты не туда пялишься, – все еще глядя в экран, наконец ворчит Фушигуро, мимо внимания которого это, конечно же, не проходит. И Сукуна фыркает. – А по-моему, очень даже туда, – мурлычет он в ответ, и когда Фушигуро закатывает на это глаза – ощущает, как собственные губы медленно расплываются в улыбке. Потому что сейчас у Фушигуро совсем не та рожа-кирпичом, которая столько лет была Сукуне предназначена. Выражение его лица и мягким или расслабленным не назовешь тоже – но Фушигуро как будто совсем чуть-чуть отпускает себя. Позволяет линии своих губ быть не такой жесткой. Позволяет своим глазам не так остро и мрачно резать холодом. Позволяет себе спокойно откинуться на диване вместо того, чтобы напряженно вытягиваться стальной жердью. А ведь после сегодняшнего Сукуна… Ну он ожидал совсем другого. Думал, Фушигуро окончательно от него закроется, пошлет, может, все же больше к себе не подпустит – последняя мысль, по каким-либо ебаным причинам, пугала особенно сильно. Блядь. Да предельно ведь ясно, по каким ебаным причинам – сколько можно себя обманывать-то? Но нет. Вот он, Фушигуро, здесь и сейчас, рядом, не полностью расслабленный – но и не тотально закрытый, не в режиме абсолютной настороженности, готовности обороняться-защищаться-нападать. Но Сукуна все равно думает о том, как по-мудацки сегодня себя повел, как нихрена не имеет права на то, чтобы Фушигуро хоть немного себя рядом с ним отпускал – и в горле вдруг появляется горечь, а улыбка соскальзывает с губ. Заслужил ли Фушигуро такого дерьма, как сегодняшнее? Конечно же, нет. Сделал ли Сукуна по отношению к нему уже тонну дерьма, которого Фушигуро не заслужил? Конечно же, да. Тогда почему же Фушигуро вообще его?.. Сукуна шумно выдыхает – не думать. Не думать. И вместо того, чтобы думать в эту сторону – Сукуна концентрируется на случившемся ранее днем и начинает осторожно: – Насчет сегодняшнего… – Я думал, мы с тобой о всяких стремных, проскользнувших между нами моментах, не говорим, – прерывает его Фушигуро своим флегматичным, ничего не выражающим голосом – и у Сукуны опять уголки губ дергаются. Он явно намекает на переулок, о котором они. Ну. Не говорят. – Похоже, что да, – признает Сукуна, хотя тут же любой намек на улыбку опять исчезает, когда он серьезно добавляет: – Но, возможно, нам стоит. На это Фушигуро ничего не отвечает, вообще никак не реагирует, продолжая невозмутимо смотреть фильм. Но Сукуна уже знает его достаточно хорошо, чтобы понимать: раз он разговор не прервал безапелляционно и не перевел на другую тему – значит, это предложение Сукуне продолжить говорить дальше, если хочет. Если совсем честно – не сказать, чтобы он именно хочет; трусливая часть хочет предложенный Фушигуро путь отступления принять и никогда больше об этом не говорить. Вот только Сукуна явно должен. В принципе много чего для Фушигуро задолжал. Поэтому он отказывается отступать. Вдох. Выдох. – Спасибо, – в конце концов шепчет Сукуна. И это наконец привлекает внимание Фушигуро достаточно, чтобы он к Сукуне обернулся, даже удивленно моргнул, разбивая этим непроницаемое выражение на своем лице. – За что? – с неприкрытым непониманием спрашивает Фушигуро. И Сукуна вновь позволяет себе улыбнуться – немного грустно и… Кажется, ласково? Он не будет об этом думать. – За то, что не спускаешь мне с рук, когда я веду себя, как мудак, – честно отвечает Сукуна. Парадоксально – но он и впрямь за это благодарен. Рад, что, влюблен в него Фушигуро до сих пор или нет – но он не терпит дерьмо Сукуны молчаливо, а всегда готов въебать ему ментально, если нужно. Если заслужил. И, кажется, способен сделать это не только ментально – хоть и не хочет переступать эту черту. Но все же может, если понадобится… И в ответ взгляд Фушигуро вдруг, едва уловимо и совершенно внезапно – но восхитительно до восторга, до благоговения. Смягчаются где-то там, по дну радужек. – Всегда пожалуйста, – отвечает он, но вместо ожидаемой едкости и сарказма… И голос его тоже звучит на пару тонов мягче нужного. А Сукуна – не дышит. А Сукуна – завороженно смотрит. А Сукуна – пропадает, пропадает, пропадает, потому что у Фушигуро глаза искрят в полутьме комнаты, и восхитительные углы лица кажутся мягче, и в бархате ночи он вообще какой-то эфемерный. Нереальный, и как кто-то такой в принципе может существовать. И какой же он охеренно красивый. И какой же он совершенный. И… И когда Сукуна осознает, что непроизвольно уже подался вперед, туда, к губам Фушигуро, линия которых сейчас совсем не кажется жесткой и стальной, линию которых так отчаянно хочется вновь почувствовать на вкус – ему приходится резко себя одернуть и отшатнуться. Очень некстати вспоминается, что совсем недавно он на Фушигуро дрочил – а теперь вот… что? Поцеловать собрался? Совсем охерел или что?! Да Фушигуро же его к чертям пошлет! А может, и врежет все-таки – и простит ли, если Сукуна его все же до этой грани доведет? Так что Сукуна резко отворачивается, не желая проверять, понял Фушигурои ли нет, что он только что чуть не сделал. Так что Сукуна вскакивает на ноги – от греха, бля, подальше. Подальше от такого охренительного греха, в Фушигуро воплощенном. Так что Сукуна нетипично для себя сбивчиво бурчит что-то о «пора спать» и «ну я пошел» и «споладких». Серьезно, блядь. Кажется, он так и сказал – «споладких». Хотел сказать «спокойных», потом сбился на «сладких» и получилась… хуйня получилась. Отказываясь смотреть на Фушигуро, Сукуна спешно оттуда сбегает, чувствуя себя таким жалким, каким не чувствовал никогда.

***

И вот что за нахуй с ним не так, а?!

***

Той ночью ему снится Фушигуро, искристо и ласково смеющийся над его «споладкими», а потом сцеловывающий это дурацкое слово с губ Сукуны.

***

Просыпается Сукуна с ощущением тяжести где-то в районе диафрагмы – тяжести, которая, кажется, вызвана пониманием того, что в реальной жизни он никогда смеха Фушигуро не слышал. И, вероятно, никогда не услышит.

***

Блядь.

***

Да что за нахуй с ним творится?!

***

И с этого момента все становится… странным. Вроде бы, не по-плохому странным – но в то же время абсолютно катастрофически странным. Потому что Сукуне все сложнее смотреть на Фушигуро – но в то же время все сложнее на него не смотреть. Он ведь думал, что и так уже понял, насколько Фушигуро хорош, насколько красив – но все равно кажется, с каждым взглядом на него Сукуна находит что-то новое, достойное восхищения. То, как Фушигуро склоняет голову набок, неосознанно выдавая усталость, которую в остальном отлично скрывает. Или то, как он очаровательно – очаровательно?! – морщит нос, когда чем-то недоволен. Или как рассеянно зарывается пальцами в волосы, еще сильнее прежнего взъерошивая их, и так вечно взъерошенные, если над чем-то задумывается. Целая уйма разнообразных мелочей, которые не должны быть важными – которые кажутся единственно важными, восторгающими. Каждую из которых Сукуна жадно выхватывает. И все равно не может насытиться. И ему кажется, если не перестанет пялиться – сетчатку обожжет, потому что человеческий глаз не приспособлен к тому, чтобы смотреть на абсолютное совершенство. Совершенство, находящееся за гранью человеческого понимания. Но и заставить себя отвернуться – не может. За исключением тех моментов, когда Фушигуро перехватывает его взгляд – и если раньше Сукуна в таких случаях просто скалился в ответ, отказываясь отступать, уступать… То сейчас он почему-то не выдерживает. Не выдерживает то, как грудная клетка вдруг начинает казаться переполненной под взглядом Фушигуро, будто там становится слишком много чего-то неизведанного, страшного, теплого. И сам взгляд отводит. Сукуна не знает, каким словом назвать то, что он в такие моменты ощущает. Это не может быть смущение – потому что Сукуна по определению смущаться не умеет, не заложено в него такой функционал. Это не может быть что-то хорошее и светлое – потому что в Сукуне по определению ничего хорошего и светлого не водится. Это не может… Но это – есть. И все-таки. Все-таки…

***

Все-таки – Сукуна вдруг ловил себя на том, что, когда его взгляд цепляется за полузабытую гитару, валяющуюся у кровати, что-то внутри вздрагивает. Отзывается. Как давно уже не вздрагивало и не отзывалось – а может, и вовсе никогда. Эта гитара там годами валяется, Сукуна уже научился вовсе ее не замечать – но теперь… По итогу его взгляд все чаще и чаще к ней возвращается, а кончики пальцев начинают зудеть. Глупое увлечение, о котором он никогда и никому не рассказывал. Хотя Юджи и дед наверняка знают и так – в конце концов, все трое в одном доме живут, они просто не могли не слышать хоть когда-то его жалких попыток что-то играть. Но никогда об этом не говорили. И Сукуна был уверен, что вся эта херня с музыкой – уже в далеком прошлом, как и глупые, бессмысленные, несбыточные мечты о собственной группе. Даже размышлял, не выбросить ли гитару – но почему-то так и не смог. Сказал себе, что просто жаль потраченное бабло. И ничего больше. Ничего. И вот теперь, спустя столько времени – Сукуна вновь берет ее в руки. Сукуна вновь принимается перебирать струны и что-то себе под нос мурлыкать. Сукуна даже блокнот с ручкой достает – когда-то он пытался писать музыку; херня какая-то выходила, конечно – но все же. А вот всякие стишочки-хуечки никогда не были его темой. Тем не менее – сейчас он ловит себя на том, что то и дело выводит разрозненные, бессвязные строчки, пока перед глазами. Лицо Фушигуро. И что за хуйня.

***

Что за хуйня.

***

Но остановить эту хуйню Сукуна нихрена не в состоянии.

***

Он смотрит на Фушигуро, а в голове – строчки, а пальцы – тянутся перебирать струны, а все нутро – к Фушигуро тянется. Тянется. Тянется.

***

И однажды, когда Сукуну опять накрывает потребностью взять в руки гитару, пока сидит в гостиной рядом с Фушигуро и пялился на него, как дурак – он уходит к себе в комнату и принимается перебирать струны, рассеянно мурлыча себе что-то под нос. Но в какой-то момент вдруг отчетливо ощущает на себе чей-то взгляд – и резко вскидывает голову. Чтобы тут же вмазаться в проницательные яркие глаза Фушигуро. Сукуна застывает. Пару секунд они двое просто оторопело друг на друга смотрят. Фушигуро приходит в себя первым – какого-то черта он всегда приходит в себя первым. – Эм. Я просто услышал музыку и вот… – но Фушигуро вдруг обрывает сам себя, морщится. – Оправдываюсь, – жестко припечатывает он, явно самим собой недовольный; а затем, покачав головой, начинает отступать на шаг, обратно в коридор. – Прости. Я лучше пойд… – Стой, – спешно прерывает его Сукуна. Еще секунду назад ему было до пиздеца стыдно, что Фушигуро эти жалкие потуги услышал – а теперь глотку стягивает, как пленку в кулак, при одной мысли о том, что он уйдет. – Я просто… – пытается Сукуна – и теперь сам морщится. Ну что за нелепое дерьмо он из себя представляет-то, а? И все же почему-то, по какой-то гребаной причине Сукуна, который никогда не любил, чтобы кто-то его попытки играть слушал – совершенно не против, если это Фушигуро. Даже, кажется, очень за. Так что он все же заставляет себя продолжить, пока еще есть шанс Фушигуро удержать, дать ему повод остаться: – Я не против, чтобы ты послушал. Просто многого не жди, – криво ухмыляется Сукуна. Пытается легкомысленно, ну типа шутливо, ну типа ничего-серьезного-и-важного – а получается как-то слишком самоунижительно. Пиздец он жалкий. – Правда не против? – хмурится Фушигуро, и Сукуна вдруг ощущает, как пересыхает в глотке – часть его хочет струсить и отступить, стыдно же все-таки, ну… – Ага, – ловит он себя на том, что уже подтверждающе кивает. И даже не может об этом пожалеть. По крайней мере, пока что. Бля. Еще секунду-другую Фушигуро будто колеблется, внимательнее в Сукуну вглядывается – но затем все-таки делает шаг и закрывает за собой дверь. Изнутри. Сукуну затапливает одновременно облегчением – и ужасом. И Фушигуро осторожно подходит ближе, будто готов в любую секунду уйти, если Сукуна вдруг передумает. Что только убеждает в принятом решение, отталкивает ужас дальше. Передумывать Сукуна не собирается. Вот только он вдруг остро осознает, что это первый раз, когда Фушигуро в его комнате – и в глотке становится еще суше. Там парочка Сахар, кажется, уже теснятся. И в этом не должно быть ничего особенно – в этом точно нет ничего особенного, за исключением того, что Сукуна вдруг чувствует себя нервным подростком, к которому в комнату впервые пришла понравившаяся девочка. Ну, или понравившийся мальчик. Тут уж кому как. И Сукуна в принципе никогда таким подростком не был, и что еще за «понравившийся»? Что в принципе за словечки слащавые? Пизде-е-ец. И он украдкой оглядывается вокруг, проверяя пространство на предмет чего-нибудь совсем уж компрометирующего, валяющегося где-нибудь под боком. Но если он сейчас с кровати вскочит и примется судорожно распихивать вещи по шкафам или под кровать их заталкивать, то это будет еще пиздецовее, верно? И как Сукуна вообще в такой ситуации оказался-то, а? И почему он вдруг стал настолько нелепым?! И когда Фушигуро осторожно опускается в его кресло, пока Сукуна сидит на кровати напротив – на секунду-другую они опять зависают, просто друг на друга глядя. Это неловко – но, как ни странно, не по-плохому неловко. То есть… Сукуна в душе не ебет, как это объяснить. У него сердце сбивается с ритма, и тревога зажимает легкие в тиски, а от волнения через раз дышится, и с такой хуйни в жизни не происходило – но, по какой-то ебаной причине, Сукуна не против, блядь, если эта хуйня происходит с ним из-за Фушигуро. Из-за Фушигуро, находящегося рядом. Из-за Фушигуро, глядящего на него немного настороженно, изучающе – но не холодно и не отстраненно. Из-за Фушигуро, от одного взгляда на которого что-то внутри сжимается приятно, страшно и странно правильно. И – какого черта. Какого черта. Но затем Фушигуро вдруг вскидывает бровь. Бросает говорящий взгляд на гитару – Сукуна смотрит туда же. Оу. Точно. Он вдруг осознает, что на несколько секунд совершенно выпал из реальности уже по причине того простого факта, что Фушигуро находится в его комнате – но теперь наконец вспоминает, а почему тот вообще здесь оказался. Из-за чего сипло смеется и качает головой, озвучивая кое-что из своей головы: – Я немного нелепый, да? – Немного? – передразнивает Фушигуро с беззлобной, невозмутимой насмешкой, и у Сукуны дыхание перехватывает от его интонаций. Дыхание перехватывает просто из-за того, что теперь в его присутствии Фушигуро позволяет себе не только равнодушно-бесцветный голос – но и вот такой, подтрунивающий, дразнящий. Что теперь он позволяет отголоскам эмоций отражаться на своем лице. Вздернутая бровь, закатанные глаза, дергающийся уголок губ, лучики улыбок в уголках глаз и другие, другие, десятки, сотни, тысячи крохотных, бесценных изменений, которые Сукуна с благоговением отслеживает. Но он заставляет себя медленно выдохнуть. Заставляет себя сосредоточиться. Да. Точно. Фушигуро хотел послушать, как он играет. От этого напоминания тревога лишь сильнее сжимается на горле – но вместе с ней, совершенно неожиданно, приходит и предвкушение. Сукуна вдруг ловит себя на том, что не просто не против, если Фушигуро его будет слушать. Что действительно этого хочет. Хотя где-то по краю царапает страх, что ему не понравится, что он поморщится с отвращением – но Сукуна заталкивает его поглубже. Нет уж. Трусить точно не вариант. Так что он глубоко вдыхает, загоняет легкий внутренний тремор под ребра – а затем вновь принимается перебирать струны; впервые – для кого-то. И не просто для кого-то – для Фушигуро. Из всех людей. Блядь. И какое-то время они проводят в тишине, прерываемой только гитарой Сукуны. И часто, когда играет – он полностью в этом пропадает, погружается настолько, что окружающий мир отступай на второй, десятый, бесконечно неважный план. Хотя до недавнего времени почти об этом ощущении забыл. Но сейчас все иначе. Сейчас, когда Фушигуро – рядом; когда Фушигуро – слушает. Сукуна просто не может на нем не фокусироваться, все еще пропадая одной частью себя – в музыке, но другой своей частью. Пропадая в Фушигуро. Так что время от времени Сукуна поднимает взгляд на него – но не находит на знакомом лице ни отвращения, ни осуждения, ни презрения, которых мог бы ожидать. И так-то Фушигуро, конечно, отлично умеет свои эмоции скрывать – вот только… И закрытым его лицо, его взгляд тоже не выглядят. Напротив, он кажется странно… мягким? Такой мягкостью, какой Сукуна в исполнении Фушигуро еще никогда не видел? Будто ему и впрямь нравится то, что слышит. Нравится то, как Сукуна играет. От этой мысли тиски исчезают с легких, и они, кажется, расширяются, свободно и счастливо принимая кислород – но Сукуна резко себя одергивает, приказывает себе не дурить. Наверняка не так понял. Наверняка Фушигуро ни о чем таком не думает. Наверняка… – …а почему ты не поешь? – вдруг доносится до Сукуны голос Фушигуро – и он застывает с пальцами, зависшими над струнами. Удивленно моргает. – Хм, – тянет Сукуна, пытаясь сориентироваться, понять, что на это ответить – и опять криво ухмыляется, выбирая честность. – Ну, наверное, потому что я хуево пою. – А по-моему, отлично поешь, – невозмутимо отвечает на это Фушигуро – и Сукуна ощущает, как в первую секунду от этих слов что-то внутри него тепло-тепло, светло загорается… Но потом до него доходит. Что? – Ты разве когда-нибудь слышал, как я пою? – каким-то образом выталкивает он из себя оторопело. Потому что, если Сукуна давно не играл – то не пел он в принципе почти никогда. И последний раз был черт знает, как давно – но… Наверное, все же после того, как Фушигуро подружился с Юджи и начал у них дома мелькать. Ржавые шестеренки принимаются со скрипом вертеться в голове Сукуны, сращивая. Это значит… – Однажды слышал мельком, – одновременно вроде как невозмутимо и честно, но в то же время уклончиво отвечает Фушигуро. А Сукуна ощущает, как у него губы уже сами собой растягивается в улыбке. – Что, сталкерил? – беззлобно дразнит он, чуть подаваясь вперед. Смутно ощущается вспышка беспокойства при мысли о том, не переступает ли черту, не станет ли эта шутка слишком, не решит ли сейчас Фушигуро, что пора наконец послать – хотя это совсем не в его духе, из-за чего-то такого вдруг сорваться… И, действительно – Фушигуро просто закатывает глаза и хмыкает. – Мне казалось, это было очевидно после моего признания. Улыбка медленно стекает с губ Сукуны. Чуть успокоившееся было сердце – оголтело принимается биться в ребра. Признание.

***

Чертово признание.

***

Это первый раз, когда Фушигуро сам его упоминает. В принципе с тех пор, как Сукуна перестал по-мудацки прохаживаться и по-ублюдски шутить на эту тему, она больше никогда между ними не затрагивалась. Но сейчас Фушигуро делает это максимально небрежно, легко – вот только Сукуна уже знает его достаточно хорошо, чтобы заметить, как он на секунду отводит взгляд, как сжимается его челюсть, как пальцы дергают нитку, выбившуюся из подола футболки. Сукуна медленно, медленно выдыхает. Признание. Фушигуро, который сказал, что любит его.

***

Любит. Любит. Любит.

***

И пока Сукуна смотрит на него сейчас, вот такого, показывающего новые стороны себя, не закрытого на тысячу тысяч замков, внимательно и без осуждения слушающего дурацкое бреньканье Сукуны на гитаре так, будто оно и впрямь чего-то стоит. И пока Сукуна смотрит на него сейчас, такого охерительно красивого, нереального, до одури совершенного. И пока Сукуна смотрит на него сейчас, вспоминая, что за всей этой восхитительной оберткой вскрывается что-то еще более восхищающее, что-то дерзкое, сильное, язвительное, остроумное, попросту башню сносящее. И пока Сукуна смотрит на Фушигуро. Он. Здесь и сейчас. В душе не ебет, чем это заслужил. В душе не ебет, за что Фушигуро может его любить. Никогда ведь этого не понимал – но сейчас, в эту самую секунду, как никогда далеко находится от этого гребаного понимания; на другом ебаном конце вселенной от понимания. Почему? – всплывает в голове в сотый, в тысячный, в миллионный раз. Почему? Почему?

***

И сейчас. В эту самую секунду. Когда Фушигуро сам это упомянул…

***

почему почему почемупочемупочему…

***

Сукуна не выдерживает. Наконец – не выдерживает.

***

– Почему? – вырывается из Сукуны бесконтрольное, так долго в нем зревшее, так отчетливо и мощно нараставшее. Потому что он действительно не понимает. Потому что ни одной гребаной секунды с тех самых пор, как Фушигуро ему признался – не понимал, как бы, черт возьми, понять ни пытался. Потому что… Когда Фушигуро вновь переводит на него взгляд – то сам непонимающе моргает, хмурится. Открывает рот, наверняка готовясь спросить, что за хуйню Сукуна вообще несет, что он в виду-то имеет – но тот отвечает на незаданный вопрос сам. Если уж начал, черт возьми – то хули теперь отступать-то. Если прыгать в бездну – то с головой. – Почему ты вообще меня… – но выдавить из себя это гребаное слово у Сукуны нихера не выходит, оно застревает булыжником в глотке, перекрывает дыхание, мешает вдохнуть. – Я не понимаю. Никогда не понимал, – в результате только хрипит он сипло, немного беспомощно. – Ты же знаешь, какая я сволочь – не отрицаешь это и не романтизируешь, ментально мне въебываешь, когда меня заносит. И на одну только внешность ты бы тоже никогда не повелся. Тогда почему? Удивительно – но после этих слов складка между бровей Фушигуро вдруг немного разглаживается, пока в его радужках растекается теперь уже отчетливое понимание, смешанное, кажется, с еще большим удивлением. И вместе с тем – он не закрывается, не обрастает холодом, не скрывает себя за обычной, непрошибаемой невозмутимостью. Просто смотрит на Сукуну внимательно, цепко, проницательно, будто что-то в нем выискивая. И лицо Фушигуро не становится опять… глотку Сукуны вдруг скручивает тошнотой при мысли о том, чтобы вновь называть это лицо рожей-кирпичом даже мысленно – и какого хуя вообще так называл-то, а? Ведь. На самом-то деле. Лицо Фушигуро прекрасно любым – невозмутимое или нет, холодное или смягченное в остроте углов, нечитаемое или таящее эмоции в уголках глаз, в изгибе губ, в приподнятых бровях. И – ох. Ох. Ох. – Как для самоуверенного мудака, ты, оказывается, можешь быть на удивление не уверен в себе, – в конце концов, говорит Фушгиуро нечитаемым голосом. – Ага. Точно, – кивает Сукуна хмуро – потому что в том-то, черт возьми, и проблема; так что он спокойно продолжает, соглашаясь: – Я также и самоуверенный мудак, ты прав. Во мне в принципе еще уйма прочего сомнительного дерьма. Так почему, Фушигуро? А у Фушигуро – удивительно! – уголки губ вдруг дергаются, но изгибаются в какую-то очень уж печальную линию, от вида которой внутри Сукуны неприятно, страшно царапает. – Ты не успокоишься, пока не добьешь меня, верно? – тихо говорит Фушигуро, и в его голосе при этом нет ни обвинения, ни осуждения, ни презрения, нет попытки в чем-либо уличить – только какая-то обреченность. Печальная обреченность. Сукуна хмурится сильнее. Что? Нет! У него никогда не было такой цели. Он не… Но Сукуна не успевает ничего начать отрицать вслух – Фушигуро уже шумно выдыхает. И вдруг начинает говорить. С тоской во взгляде. С полынью в голосе. – Да, ты мудак, Сукуна. Да, ты можешь быть жестоким и грубым. Да, ты умеешь ломать не только кулаками – но и словами, и даже не подумаешь обернуться, чтобы посмотреть на разруху, которую после себя оставишь. Если только она не доставит тебе удовольствия – но и после этого ты просто равнодушно уйдешь. Ты прав. Я не романтизирую, не идеализирую тебя, или еще какое дерьмо. Я прекрасно понимаю, с кем имею дело, – совершенно невозмутимо подтверждает Фушигуро, пожимая плечами. И только горечь в его взгляде, которую теперь, после всех этих месяцев их общения, Сукуна может без проблем разглядеть – разбивает всю его невозмутимость. Мешается с отчетливой болью. Ответной болью проходится по собственной изнанке Сукуны. А Фушигуро уже продолжает – чуть тише, чуть более хрипло, будто за всем этим спокойствием его голоса скрывается тонна эмоций, которые так и норовят прорваться наружу. Если бы только он не умел так хорошо их скрывать. – Но еще я наблюдал за тобой годами, Сукуна. И видел другие твои стороны тоже. Видел, что хотя ты постоянно демонстративно плюешь ядом в сторону Юджи – ты также всегда рядом, когда действительно нужен ему, всегда поддержишь, не давая ему упасть, всегда набьешь морду любому, кто его обидит. Я видел тебя, когда ты временами смягчаешься рядом с ним, когда взъерошиваешь ему макушку, когда действительно ведешь себя, как его старший брат, которому на самом деле совсем не плевать – а не как равнодушный похуистичный мудак. Но и другое я видел тоже. Улыбка Фушигуро становится чуть шире, светлее – но и печали в ней тоже становится на полтонны больше. Сукуна ловит себя на том, что даже вперед подается, завороженный и словами Фушигуро, и его интонациями, которые чем дальше – тем меньше от спокойных далеки. Потому что даже Фушигуро, кажется, не настолько в сокрытии своих эмоций хорош. И совершенно заворожен Сукуна тем, как сверкают его глаза. Тем, что там, дальше, глубже, на донышке этих глаз, в расширившихся, топящих радужку зрачках все отчетливее виднеется болезненная, разбитая нежность, разливающаяся темным – но безопасным, манящим, теплым небом. Заворожен тем, что вдруг осознает – и боится в свое осознание поверить. Этот взгляд Фушигуро, эти интонации Фушигуро, эти слова Фушигуро – они все обращены на него, Сукуну, и от этого самым прекрасным образом сложно дышать. А Фушигуро тем временем продолжает – и Сукуна, кажется, подыхает. И Сукуна, кажется, живет. – Я видел, как расслабляется твое лицо, когда ты готовишь, и сколько удовольствия тебе это приносит. И готовку твою пробовал – у тебя получается отлично. Еще я видел, как ты призрачно улыбаешься, когда с закрытыми глазами слушаешь в наушниках музыку, которая действительно тебе нравится. Я слышал твой смех – настоящий смех, а не тот злорадный гогот, который ты выдаешь обычно. Я знаю твое чувство юмора – колючее, мрачное, но отлично стыкующееся с моим. Я помню тот день, когда услышал, как ты поешь – в первый и единственный раз. Это было прекрасно. Из горла Фушигуро вырывается шумный выдох – глаза у Фушигуро горят. Сукуна падает. Сукуна летит. Фушигуро продолжает восхитительно низким голосом: – Я стоял там, в дверном проеме, в тени, завороженно наблюдал, завороженно слушал – и почему-то думал, что в этом пении настоящий ты. Тот, кто больше, чем просто мудак. А затем – вот она. Опять эта улыбка, полная горечи. Горечи, которая теперь, кажется, льется за край, щедро заливается Сукуне в глотку, побуждает его податься вперед, туда, к Фушигуро, чтобы прогнать горечь из его улыбки, чтобы прогнать это печальное, обреченное выражение из его глаз. Но Сукуна сжимает руки в кулаки, заставляя себя оставаться на месте. Давая Фушигуро возможность выговориться. Сказать все, что он в себе все эти чертовы годы держал, пока Сукуны был слепым, тупым ебланом – даже если его слова прицельно и больно бьют по собственному нутру Сукуны. Он это заслужил. И, что куда важнее – Фушигуро это заслужил. Высказать не только то, что оседает внутри Сукуны теплом. А также и то, что впивается в его изнанку острыми злыми иглами, раздирая в кровь. – Но ты не заметил меня – произносит Фушигуро с все той же горечью, проскальзывающей и в голос. – Ты никогда не замечал. Тут же он делает глубокий вдох – и будто возвращает себе потерянный контроль. Взгляд становится знакомо тверже, проясняется этой твердостью, хотя печаль все еще виднеется на донышке – но теперь не такая тотальная и топящая. Горькая, надломленная улыбка стекает с губ, обращаясь сильной линией стали. И он серьезно, уверенно продолжает: – И это нормально. Я наблюдал из тени – и никогда и не хотел быть замеченным. Никогда ни на что не рассчитывал. Я и признаваться тебе не собирался – если бы не проигранный Нобаре и Юджи спор, никогда бы и не признался. Но я должен был им желание – а они захотели, чтобы я признался тому, в кого влюблен. Они не знали, кто это. Они думали, это сделает меня счастливым. О, – смутно понимает Сукуна. Так дело все же было в споре – просто не в таком споре, о котором он думал. Целью этих двоих, его братца и Кугисаки, не стояло поугорать над Сукуной – лишь подтолкнуть Фушигуро к признанию из сомнительно-благих намерений. Не зная, кто там, по другую сторону признания, и думая, что это сделает их друга счастливым. Но если бы они знали, – думает горько Сукуна. Если бы только знали… Что ж. По крайней мере, это объясняет хотя бы, почему Фушигуро все же ему признался, прекрасно зная при этом, что Сукуна из себя представляет. – А я… – произносит тем временем Фушигуро – и с силой сглатывает прежде, чем продолжить: – Я знал всегда. Знал, что ничем хорошим это не закончится, – конечно же, он знал, думает Сукуна то ли с гордостью, то ли с болью; Фушигуро слишком умен, чтобы не знать. – Ты можешь быть разным, Сукуна – но еще ты все-таки мудак, а я не совсем идиот. И по тем, на кого тебе плевать, ты безжалостно топчешься, не запоминая лиц и имен. Я знал, что я сам – один из таких. Так что понимал, чего от признания тебе нужно ждать. Хотя, хах, наверное, все же не знал – потому что твой смех… И губы Мегуми опять раскладывает этой горькой, страшной улыбкой. И он шумно, болезненно выдыхает. И Сукуне кажется, этот выдох окончательно его пришибает – прилетает хуком в солнышко, огревает прикладом, гребаные внутренности наизнанку выворачивает. Боли за ребрами столько, что кажется – топить бы в ней мир. Но при этом Сукуна осознает, что эта, его боль – лишь слабая тень той боли, которая живет в Мегуми; источником которой стал он сам, Сукуна. Той боли, залежи и тонны которой сейчас виднеются в глазах напротив. Той боли, которую Мегуми впервые так открыто ему показывает. И – блядь. Блядь. блядьблядьблядь Нахуя Сукуна спросил? Он совсем не хотел, чтобы Мегуми было больно. Он… Он осознает, что эта боль внутри Мегуми – независимо от того, задавал Сукуна свои вопросы или нет. Просто сейчас Мегуми часть ее выплеснул. Просто сейчас Мегуми часть ее показал. И эту боль внутри него Сукуна поселил совсем не гребаным вопросом – а своим мудацким смехом, а тем, кто годами Мегуми не замечал, а тем, что наверняка вел себя по-ублюдски с ним и в течение всех этих лет, просто. Сука. Не замечал. …и когда он из Фушигуро превратился в Мегуми в собственной голове Сукуны? Бля-я-ядь. И Сукуне хочется что-то сказать, хочется как-то объяснить – но с хрена тут объяснять-то? Почему не замечал? Потому что слепой еблан. Почему засмеялся? Потому что тупой мудак. Очевидно, блядь. А Мегуми… Мегуми все это знает – и все равно нашел, за что Сукуну полюбить. Нашел это в мелочах, которых сам Сукуна никогда не замечал, которым сам Сукуна никогда не придавал значения – а Мегуми… Мегуми заметил. Мегуми придал. Потому что Мегуми – абсолютно удивительный, и как Сукуна вообще, нахрен, мог его не замечать? И там, в глазах напротив – не только боль; там также впервые Сукуна по-настоящему видит те чувства, о которых Мегуми однажды ему сказал – но которые никогда ему не показал; которые не показывал никогда наверняка из чистого инстинкта самосохранения. Чтобы не демонстрировать наглядно Сукуне, куда именно нужно бить. Зато сейчас… Нежность, тепло, ласка, свет-свет-свет, сплошной их поток, целительный и восхитительный – и все это направлено на него, Сукуну. И все это мешается с печалью, с болью, с обреченностью – из-за него, Сукуны. Но Мегуми вдруг встряхивает головой, вдруг начинает выглядеть куда собранней, сдержанней, вдруг его взгляд вновь закрывается – не полностью, эмоции все равно прорываются, как сквозь прорехи в плоти. Будто Мегуми слишком располосовал себе нутро собственной же искренностью, чтобы суметь вот так просто вновь вернуть себе контроль. И все же, голос его вновь звучит невозмутимо и твердо, когда он произносит: – Прости. Я слишком много наговорил. И Сукуне хочется кричать. За что вообще Мегуми извиняется? За что, черт возьми? Но он не может кричать – вообще не может хоть слово из себя выдавить, мешает ком в горле, доросший до размеров булыжника с острыми краями, рвущими гортань в кровавые лоскуты. – Суть в том, что я просто наблюдал за тобой годами, Сукуна, – продолжает тем временем Мегуми уже спокойно и твердо, как обычную констатацию факта, будто не рушит себя собственными же словами – но отголоски боли на дне глаз все еще не дают в спокойствие поверить. – И сам не заметил, как полюбил. Со всем хорошим и всем плохим, что в тебе есть. А когда я это осознал, стало уже поздно что-то откатывать. Вот так просто. И я всегда знал, что ты не заметишь меня в тени – и никогда на это не рассчитывал. Сейчас не рассчитываю тоже, можешь об этом не беспокоиться. И разве должен быть какой-то ответ на вопрос, почему? Любовь появляется не из-за каких-то определенных причин, Сукуна. Это просто ты, а я просто дурак, – хмыкает Мегуми с опять проскочившей горечью в голосе. Но тут же передергивает плечами, возвращает себе контроль, надевает каменное выражение на лицо и спокойно, холодно бросает напоследок: – Надеюсь, твое любопытство удовлетворено. После чего Мегуми тут же, без промедлений поднимается. Бросает на Сукуну еще один, обманчиво-равнодушный, теперь уже полностью закрытый взгляд. Разворачивается на сто восемьдесят. И уходит. Уходит.

***

уходит уходит уходит

***

Со стальной спиной, с гордо вскинутым подбородком. С болью, которую не показывает – но которая, теперь Сукуна уверен, теперь Сукуна знает, океанскими волнами плещется у него внутри.

***

И Сукуне отчаянно хочется Мегуми остановить. Хочется сказать что-нибудь правильное. Что-нибудь. Но он не знает, что, черт возьми. Мегуми прав – Сукуна отлично умеет словами ломать. Но словами исцелять?

***

Блядь.

***

Дверь за Мегуми захлопывается, оставляя его по ту сторону, отделяя его от Сукуны всего лишь стеной – а кажется, непреодолимой пропастью. Гитара, о которой Сукуна совсем забыл – падает из его ослабевших пальцев на пол. Сукуна сгибается пополам. Утыкается лицом в ладони. И едва удерживается от того, чтобы завыть в голос.

***

Воя там. Глубоко внутри.

***

…я наблюдал за тобой годами, Сукуна. И сам не заметил, как полюбил…

***

А потом пришел черед Сукуны. Мегуми обратил его внимание на себя всего тремя словами – и больше это внимание никогда его не покидало. И после этого Сукуна стал тем, кто наблюдал. Кто замечал. Кто смотрел. Сукуне потребовались годы, чтобы наконец вытащить голову из задницы. Чтобы наконец открыть свои гребаные глаза. Чтобы наконец увидеть бриллиант, который все это время был у него под носом. Сукуне потребовались месяцы, чтобы…

***

А может, вовсе не месяцы. Может, ему потребовалось всего один раз по-настоящему на Фушигуро Мегуми посмотреть. По-настоящему его увидеть. Всего один взгляд. Чтобы не суметь никогда больше отвести глаз. Чтобы с каждой секундой лишь сильнее восторгаться, благоговеть и… И…

***

Блядь. Блядь. Блядь.

***

Сукуна вляпался, верно? Так сильно вляпался – и совершенно не хочет ничего делать, чтобы это побороть; в любом случае не смог бы, на самом деле – но и не хочет. Потому что это Мегуми. Вляпаться в него? Лучшее, что могло бы случиться с Сукуной. Вопрос только, как можно было не понять, не заметить раньше. Как можно было так бездарно тратить время. Как можно было оставаться таким слепым, тупым ебланом. Как можно было.

***

…это просто ты. А я просто дурак…

***

Вот только единственный дурак здесь Сукуна.

***

И позже, когда Сукуна тоже выходит из комнаты – он застает Мегуми, уснувшим на диване, с головой, откинутой на спинку. И в первые секунды застывает пораженно – а затем, наконец отмерев, скользит ближе. И ближе. У Мегуми во сне – хмурая складка между бровей. Губы – стальная линия горизонта. У Сукуны сердце – сжимается и болит. У Сукуны сердце. Парит. И он присаживается на колени по другую сторону от спинки дивана, прислоняясь к ней локтем и склоняет голову набок, так, чтобы опереться щекой о кулак. Так, чтобы оказаться почти напротив лица Мегуми. Вторую руку Сукуна вытягивает вперед и вверх, секунду-другую колеблется – а затем осторожно-осторожно опускает большой палец на складку между бровей Мегуми, боясь разбудить. И с благоговением наблюдает за тем, как складка медленно разглаживается. И с благоговением наблюдает за тем, как Мегуми поддается касанию. Боясь дышать. Боясь существовать. Блядь. – Как я мог тебя не замечать? – сипит Сукуна беспомощно. Это вопрос, на который он никогда не найдет ответ. Как можно было не замечать? Как можно было считать его обычным, непримечательным, не достойным внимания? Как можно было оказаться таким слепым ебланом? Как можно было… Как можно было рассмеяться над признанием Мегуми? Как можно было рассмеяться над чем-то таким ценным и восхитительным? Как, черт возьми, можно было?.. И Сукуне так хочется вернуться назад во времени. Так хочется врезать по собственной ржущей роже. Так хочется врезать себе, скользящему взглядом насквозь и мимо Мегуми, не видя, не замечая, по-настоящему не смотря. В принципе – так хочется себе врезать. И как только Мегуми каждый раз удерживается от того, чтобы все же проехаться по его ебланской роже кулаком? Просто титаническая, нахрен, выдержка. Напоследок бережно проведя костяшками пальцев по скуле Мегуми – Сукуна сглатывает желание прижаться губами к его губам. Нет уж. Это будет очередным проявлением мудачизма – поддаваться этому желанию тогда, когда Мегуми даже не может ни просто отказать, ни послать, ни все же врезать. Так что Сукуна заставляет себя от него оторваться. Заставляет себя подняться. Идет к себе в комнату, чтобы взять плед – а, вернувшись, осторожно набрасывает на Мегуми, отказавшись от того, чтобы отнести его в комнату. Наверняка ведь проснется – и в принципе не хочется случайно Мегуми разбудить. Но еще, помимо этого, вряд ли будет доволен тем, что Сукуна тут его таскает. Так что он заставляет себя уйти. Уйти. Уйти.

***

Даже если кажется. Что каждый шаг вдаль от Мегуми разрывает гребаное нутро.

***

А когда Сукуна возвращается в свою комнату – он подхватывает гитару с пола, достает блокнот. И пишет. Пишет. Пишет.

***

И в следующие дни Сукуна не то чтобы избегает Мегуми – скорее, очень даже наоборот, но почти с ним не говорит, просто находится рядом, просто смотрит, и смотрит, и смотрит. Просто иногда достает блокнот. И принимается неконтролируемо строчить прямо там, рядом с ним. Не в силах от него оторваться. Не в силах приказать себе уйти. И Мегуми посматривает на него с легким, все возрастающим намеком на беспокойство. Но выглядит это так, будто он беспокоится не о том, что Сукуна может какую-нибудь херню сотворить – а так, будто беспокоится за него, Сукуну, дурного такого. От этого у Сукуны – идиотское сердце с ритма сбивается. И он опять достает блокнот.

***

И выливает в словах и нотах все то, что разрасталось у него внутри со дня признания Мегуми. Выливает – и сам осознает, что погружается в это, в эту невозможную глубину, в этот свет, в эту чертову нежность. Во все то, что Мегуми вызывает в нем, что в нем зарождает. Во все то, чем Мегуми для него является.

***

А Мегуми для него. Кажется. Целый мир.

***

Ох.

***

Это первый раз, когда Сукуна пишет полноценную песню – первый раз, когда у него в принципе возникает такое желание. Нужно ли удивляться, что вызвано оно Фушигуро Мегуми?

***

И он пытается отшлифовать ее до идеала – потому что ничего, кроме идеала, Мегуми не заслуживает. Потому что то совершенство, каким он является – заслуживает лишь такого же совершенства. Но все равно Сукуна остается чем-то недоволен. Все равно находит, до чего доебаться. Все равно…

***

…и в какой-то момент понимает, что такого совершенства, каким является Мегуми. Добавиться невозможно по определению.

***

…и в какой-то момент понимает, что просто, нахрен, трусливо тянет. Что доволен он не будет никогда. Что пора.

***

Пора, черт возьми.

***

И однажды, ближе к ночи, когда они с Мегуми вновь остаются в гостиной одни – Сукуна настойчиво напоминает себе, что идеального момента не будет, что идеальных слов не отыщется, что невозможно тянуть гребаную вечность, чего-то идеального ожидая. Единственный идеал – прямо здесь, рядом с ним. Так что он глубоко вдыхает. И медленно выдыхает. Складывает руки на грудной клетке и, глядя куда-то в точку над головой Мегуми, сипит сбивчиво, заговаривая с ним впервые за несколько дней: – Ты, кажется, хотел послушать, как я пою. С силой сглотнув, Сукуна все же заставляет себя в глаза Мегуми посмотреть – хватит трусить уже, а, Рёмен – и продолжает. Пытается звучать уверенней – выходит хуй знает что. – Все еще хочешь? И сердце пытается пробить клетку ребер, и в ушах океанские волны гремят, и дыхание стопорится, застревает в глотке Гималаями. И Сукуна никогда в жизни так себя не чувствовал. И Сукуне кажется, у него в жизни не было секунд тяжелее, страшнее, чем пока он, здесь и сейчас, ждет ответа Мегуми. И Сукуне кажется, еще никогда секунды не утекали так долго, обращаясь патокой, обращаясь истлевающими веками. Впрочем, Мегуми долго ждать не заставляет. Всего несколько секунд – пусть Сукуна и подыхает не единожды за эти несколько ебаных секунд, – но вот удивленное, даже ошарашенное выражение лица Мегуми уже сменяется привычной твердостью, и он тихо, уверенно говорит с незнакомым и нечитаемым, но совсем не равнодушным взглядом: – Хочу. Сукуна выдыхает. То ли с облегчением, то ли с ужасом, то ли с предвкушением, то ли со всем этим вместе. Сукуна тут же подрывается – и чуть не уносится в комнату, больше ничего не говоря. И только когда запоздало понимает, что ведет себя по-еблански – со страхом оборачивается. Но обнаруживает, что Мегуми идет за ним следом.

***

Сукуна выдыхает. Выдыхает. Выдыхает.

***

А когда Сукуна наконец садится в кресло и берет в руки гитару, краем глаза замечая, как Мегуми устраивается на кровати напротив – то осознает, что худшее-то еще впереди. Что руки-то и впрямь дрожат. И внутри что-то тоже – дрожью заходится. Там все двести по ебаному Рихтеру, и плевать, что такое в принципе невозможно. И это так Мегуми чувствовал себя, когда ему признавался? И насколько его разбило, когда Сукуна посмеялся над его чувствами в ответ? Блядь. Бля-я-ядь. И ведь если Мегуми сейчас тоже лишь посмеется над его потугами… Ну, в отличие от мудацкого смеха Сукуна – это-то как раз будет более чем справедливо. И основательно его разобьет. Вот только Мегуми – не Сукуна. Даже если он… откажет – никогда не сделает это так по-ублюдски, чего бы там Сукуна ни заслуживал. Мысль должна бы принести облегчение – но нихрена. Становится лишь больнее. Боль – и от мыслей об отказе, и мыслей о том, что ничего другого Сукуна не заслужил; не заслужил даже, чтобы Мегуми отказал ему тактично и вежливо вместо того, чтобы просто въебать как ментально, так и физически. Но Сукуна вдыхает. Сукуна выдыхает. Он в любом случае должен это сделать – Мегуми этого заслужил. Да и… на самом деле, Сукуна сам этого хочет. Хочет отпустить это на свободу. Хочет, чтобы Мегуми узнал. Чтобы понял. Чтобы прочувствовал. Так что Сукуна решается, готовясь сделать то, что собрался; касается пальцами струн, понимая, что дрожь тут же затихает. И начинает петь. И он быстро погружается во все, что чувствовал, когда писал, во все, что пропустил через себя, во все, что Мегуми посвящено, что Мегуми отдано, что Мегуми вытащил из него, что Мегуми заставил его испытать; во все что Мегуми подарил ему – просто так, одним фактом своего существования и ничего не прося взамен. Во все, чем для него есть Мегуми. Мегуми. Мегуми. Болезненное, прекрасное, светлое, яркое. Восхитительное. Показывая и рассказывая обо всем этом так, как умеет. Лучшим из доступных ему способов. Вот, посмотри, как много ты для меня значишь. Вот, посмотри, насколько лучше ты меня делаешь. Вот, посмотри – мое сердце. Которое теперь – твое. И делай с ним. Что захочешь. Когда Сукуна заканчивает петь – еще несколько секунд он сидит с закрытыми веками, под которыми жжется, с колотящимся сердцем, с дрожью, возвращающейся в пальцы. Отпуская ощущения и заново учась дышать. А затем он все же заставляет себя открыть глаза. Заставляет себя встретиться со взглядом Мегуми – и получить свой приговор. А Мегуми… У Мегуми глаза – огромные, сияющие, эмоциями забитые до отказа. Эти глаза всегда были невообразимо прекрасны – с тысячами оттенков их холода, их тьмы, их света. Но сейчас это что-то за гранью прекрасного, за гранью понимания. Сукуна не думает, что и за тысячу лет отыскал бы слова, отыскал бы строки, рифмы и ноты, способные их описать; их хоть сколько-то достойные. Заново научиться дышать, да? Да какое там, нахрен, дышать. – Красиво, – шепчет Мегуми хрипло, совсем незнакомым, тоже наполненными эмоциями голосом. Ох. Кажется, понравилось, – понимает Сукуна ошарашенно, с бешено колотящимся сердцем, от ритма отчаяния, страха и надежды, медленно, неуверенно переходящим в ритм хрупкого счастья. Кажется… Кажется, не проеб. Кажется. Кажется. …кажется, Мегуми нихрена не до смеха. Кажется, Мегуми не собирается нахуй его слать. – Мегуми… – хрипит Сукуна в ответ, впервые вслух называя его по имени. Мегуми ведь понял, да? Не мог не понять. Он всегда был невероятно проницателен, невероятно умен. И Мегуми так завороженно на Сукуну смотрит, как не смотрел никогда – будто одновременно видит впервые, но видит всегда. Будто ничего прекраснее не видел. И Сукуна уверен – именно так он сам смотрит на Мегуми каждую чертову секунду. Только в разы благоговейней. В разы восторженней. Но видеть такой взгляд Мегуми, обращенный на себя… Сердце окончательно обрушивается в счастливое сумасшествие, в глотке пересыхает, пространство за ребрами переполняется – всем тем, о чем Сукуна писал в своей песне. Что песней пытался передать. Рассказать. Показать. И Сукуна не думает, что он сейчас в состоянии объяснять что-либо. Его эмоциями через мясорубку пропустило. У него слов попросту не осталось. Все, что он может – это отложить гитару в сторону. Это встать. Это на негнущихся, едва слушающихся ногах подойти к Мегуми. Это обхватить его лицо ладонями, ткнуться лбом в его лоб, пропасть в его наполненных эмоциями восхитительных глазах – таких какими никогда их еще не видел. И прошептать ему в губы: – Я могу?.. – потому что в этот раз Сукуна обязан спросить. Он хочет Мегуми одури, так сильно, как никого и никогда не хотел; хочет показать все то, о чем только что пел – теперь касаниями, поцелуями. Но для начала должен убедиться, что Мегуми хочет тоже. Хочет телом. Хочет головой. Хочет сердцем. Что Мегуми – синхронизируется каждой своей частью. Только тогда это будет иметь смысл. – Я же не железный, Сукуна, – хрипит Мегуми в ответ, и Сукуна не знает, что это значит, он сейчас абсолютно нихрена не понимает, он сейчас в Мегуми потерян и Мегуми принадлежит, и чтобы Мегуми ему ни сказал, чтобы ни приказал… – Да, Сукуна, – в конце концов, выдыхает Мегуми следом. – Да. И Сукуна выдыхает ему в такт.

***

А затем. Наконец. Целует.

***

И этот поцелуй совсем не похож на тот, их первый, хаотичный, жадный и жаркий, случившийся в переулке. В этот поцелуй Сукуна вкладывает другое. Не жажду и желание. А то, что глубже. Что более монолитно. Более вечно. Более страшно. В многие разы более восхитительно. Сукуна пытается быть таким мягким, каким не был никогда. Таким нежным, каким не был никогда. Он бережен и осторожен, как не думал, что в принципе умеет быть. Но это – Мегуми. Он продолжает не только сам открываться Сукуне со сторон, которых тот совсем не ждал – он продолжает открывать в Сукуне стороны, которых тот не ждал от самого себя. И его бы более, чем устроило ограничиться этими мягкими поцелуями. Всю ночь целовать Мегуми, пересчитывать его ресницы, скользить пальцами по его скулам, обнимать его, дышать им – и восторженно на него смотреть. Но Мегуми тянет Сукуну на себя, падая спиной на кровать. Но Мегуми обхватывает его ногами, давая понять, чего хочет – и Сукуна сипло, нуждаясь выдыхает. И он бы сделал что угодно, чего Мегуми ни захотел бы. Что угодно. Но Мегуми хочет именно этого. И Сукуна… Ох. И он целует Мегуми, касается Мегуми, скользит в Мегуми языком и пальцами, растягивая его медленно и обстоятельно, только бы причинить ему как можно меньше боли. И так уже слишком много боли причинил. И хотя происходящее абсолютно совершенно, и хотя Мегуми под ним, целующий его жадно и сладко, подающийся навстречу его пальцам, клеймящий его зубами – абсолютно совершенен, по краю сознания что-то все равно настороженно царапает; Сукуна все равно чувствует. Что-то не так. Что-то не так, потому что в Мегуми, помимо желания и наслаждения, также ощущается вот это – оттенок грусти, почти отчаяния, и так не должно быть. Не должно. И Сукуна с гулко бьющимся сердцем, со страхом за ребрами заставляет себя разорвать очередной их невозможно восхитительный поцелуй. Спрашивает, внимательно в потемневшие глаза Мегуми вглядываясь: – Ты уверен? Потому что он остановится. Он остановится в любую секунду, когда Мегуми скажет. Он… – Да, – без сомнений выдыхает Мегуми. И вновь целует. Целует глубоко, идеально и упоительно. И страхи отходят на второй план. Потому что Мегуми хочет. Кажется, хочет и телом, и головой. И, как Сукуна надеется – сердцем. Вот только источник грусти на самом донышке глаз Мегуми, спрятавшийся за желанием, наслаждением и нежностью, все равно понять не выходит – но потом Сукуна задумывается, что, может, на самом деле понимает. Мегуми ведь так долго его ждал. Сукуна ведь так много боли ему причинил. Так стоил ли удивляться, если сейчас, когда Сукуна наконец его догнал, когда наконец его увидел, когда наконец понял самого себя и признал то, что чувствует – в Мегуми проскальзывает горечь и печаль? И Сукуне отчаянно хочется вытравить из него эту боль, эту грусть, эту горечь. И он движется в Мегуми медленно и глубоко, и они переплетаются пальцами, и дышат одним воздухом, и Сукуна пытается показать так же, как песней – в поцелуях, в касаниях, в движениях, во взглядах. Я твой. Я твой. Я твойтвойтвой. Можешь делать все, что захочешь. Можешь забрать, можешь выбросить, можешь уничтожить. Я твой. Я весь. Твой. И Мегуми – больше, чем идеал, отдающий и берущий, царапающий Сукуне спину и жадно хватающий ртом воздух, с готовностью встречающий каждый его толчок, сам насаживаясь. И никто из них не пытается темп ускорить. И хотя это Сукуна находится в Мегуми – вот так, медленно и глубоко, кажется, Мегуми забирается ему прямиком в душу. Кажется. Давно уже забрался. Кажется, он этой душой и является. И это совсем не похоже на еблю, это и сексом назвать кажется пиздецки неправильным. Это больше, чем секс. Выше, чем звезды. Необъятнее, чем космос. И когда Сукуна ловит ртом хриплый выдох кончающего Мегуми, запрокидывающего голову, метящего его ногтями, от лопаток к пояснице – он знает, что никогда не видел ничего прекраснее. Он знает, что никогда и не увидит. И тут же кончает следом. И когда Сукуна притягивает Мегуми к себе в объятия, вытерев их первой попавшейся футболкой – то наконец выдыхает с ним в своих руках, обхватывающим его в ответ.

***

И все хорошо. И все восхитительно.

***

За исключением того, что странная грусть Мегуми, кажется, вновь догоняет его, когда они лежат в объятиях друг друга, пытаясь отдышаться – но Сукуна прижимает его к себе крепче, прогоняя тяжелое чувство из-под ребер. Засыпая в его руках. С ним в собственных руках.

***

…все ведь действительно хорошо, правда же?

***

А просыпается Сукуна от ощущения пальцев Мегуми, мягко скользящих по его скулам. Каким-то образом, даже в полусне – тут же приходит безоговорочное понимание, что это именно он. Невозможно ведь не понять. И это самый восхитительный способ, которым Сукуна когда-либо просыпался. И он заставляет себя дышать размеренно. Заставляет себя ничем не выдать, что проснулся. И благоговеет под нежными пальцами Мегуми. И наслаждается каждым бережным касанием. Но затем… Затем касания прекращаются. Затем Мегуми осторожно выскальзывает из его рук. А Сукуне стоит огромных усилий позволить ему из объятий выбраться, не притягивая тут же обратно. А Сукуне вдруг вспоминается его вчерашняя грусть – и тревогой сжимает горло, а остатки сонливости моментально улетучиваются. Приоткрыв глаза – он видит, что Мегуми уже сидит на краю кровати и явно собирается встать… Тревога тут же дорастает до своего пика – и уносится далеко за его край, обращаясь ужасом. И появляется отчетливое ощущение, что если Сукуна сейчас что-то не сделает, если оставит все, как есть, если, если – то произойдет что-то необратимое. Что-то, что уже невозможно будет исправить. Что-то, что его к чертям разрушит. Вполне очевидное что-то – потому что Мегуми уходит. И, конечно, существует вероятность, что он все лишь хочет выпить воды, или сходить в ванную, или, или… но Сукуна нутром чует – все не так просто. Нутром чует, вспоминая вчерашнюю странную грусть Мегуми. Поэтому Сукуна не выдерживает – просто не может. Не может. Не может. Поэтому Сукуна все же тянется вперед, перехватывая его за талию, утыкаясь носом куда-то в бедро и не позволяя встать. Не позволяя уйти. – Мегуми, – беспомощно хрипит он, понимая, что Мегуми под его хваткой каменеет. – Пожалуйста, скажи мне, что ты не собрался уйти. Когда Мегуми в ответ молчит, и молчит, и молчит, такой неподвижный, напряженный в его руках – это молчание Сукуне громче крика, это молчание наваливается душной, тяжелой тишиной, и он сипло выдыхает, принимая это чертово молчание за ответ. Ощущая, как внутри что-то разбивается и слыша, как так же разбито звучит собственный голос, когда вновь заговаривает: – Что я сделал не так? Скажи, Мегуми. Пожалуйста. Я все исправлю… – Разве это не то, чего ты хотел? Чтобы я ушел? – безжизненным голосом наконец отзывается Мегуми, прерывая этот бессвязный лепет. Теперь приходит черед уже Сукуны каменеть. Незнакомым самому себе голосом он спрашивает: – С чего ты это взял? – Ты же хотел меня выебать, – в этот раз Мегуми отвечает тут же, без сомнений, и голос его звучит все еще безжизненно, показательно холодно и равнодушно – но Сукуна слышит спрятанную в оттенках равнодушия боль. – Еще с тех пор, в переулке. Тебя наверняка просто задело то, что я отказал, да? Поэтому ты и стал таким… – на секунду его голос все же срывается – куда-то в пропасть, прежде чем Мегуми выдыхает и опять невозмутимо продолжает: – Но теперь ты получил, что хотел, значит. А мне пора. Так вот, откуда та гребаная грусть, – с ужасом думает Сукуна. Так на самом деле Мегуми не понял, – с ужасом думает Сукуна. Не понял, о чем была песня. Не распознал. Не… Он не гребаный экстрасенс, мудак ты, – ехидничает внутренний голос. Чтобы человек что-то понял, ему нужно это сказать. А Сукуна… Не сказал. Рассчитывал на то, что Мегуми, такой умный, такой проницательный – все поймет сам. По одной только гребаной песне. Какой же Сукуна мудак. Мудак. Мудак. И теперь Мегуми думает, что все это было только ради секса. Что Сукуна просто… Просто… А как он должен был понять, что все иначе? Как он должен был понять, если ты сам столько времени к осознанию шел? Как он должен был понять, если ты даже не сказал, идиот? – опять эта внутренняя ехидная мразь. В горле появляется отчетливая тошнота. – Но почему ты тогда разрешил поцеловать себя? Почему… – вырывается против воли изо рта не то, совсем, отчаянно не то – потому что прямо сейчас Сукуне нужно прояснить все, объяснить… И все же. Опять это гребаное почему. Но Сукуна даже не заканчивает вопрос – потому что Мегуми обрывает его горьким смешком и холодным: – Почему согласился все-таки побыть твоей подстилкой? Блядь. Это точно не то, что Сукуна собирался сказать! Но Мегуми уже продолжает: – Я же сказал, что не железный, Сукуна. На самом деле я слабый. До жалкого слабый, особенно, когда дело касается тебя. Но еще я подумал, что, может, зря сопротивляюсь. Может, если мы раз переспим – меня наконец отпустит. Первый импульс Сукуны – оспорить вот это неизвестно откуда взявшееся слабый. Мегуми – и слабый? Да Сукуна в жизни никого сильнее не встречался! И все последние месяцы лишь снова и снова убеждался в силе Мегуми. Но потом Сукуна слышит его последние слова – и что-то внутри обрывается. И все мысли, все нутро лишь на них концентрируются. И подреберье накрывает такой лавиной ужаса и обреченности, что сметает все к хуям. Он не может Мегуми за такие мысли винить – и не винит. Но боль от этого меньше не становится. И из горла вырывается сиплое, отчаянное: – И как? Отпустило? – А это важно? – Ты даже не представляешь, – хрипит Сукуна на это. Но прежде, чем Мегуми ответит. Прежде… Сукуна ему пиздецки задолжал. Так что он наконец выпускает Мегуми из хватки – но лишь для того, чтобы самому соскользнуть с кровати. Чтобы опуститься перед Мегуми на колени – и наконец заглянуть ему в глаза. И убедиться, что, хотя Мегуми явно пытается закрыться, выглядеть равнодушным, его радужки – смесь из боли, отчаяния, тоски, и растянувшихся на мили и мили руин, руин, руин. Руин, созданных Сукуной. Блядь. Ему нужно все исправить – или хотя бы, черт возьми, попытаться. Ему нужно… – Мегуми. Мегуми, я должен был сказать тебе это вчера – но я мудак и решил, что песни будет достаточно, – принимается лихорадочно объяснять он, вытаскивает слова из-под ребер, оголяя уязвимое нутро. И это до пиздеца страшно, и в то же время не страшно абсолютно – потому что для Мегуми. А для Мегуми Сукуна пошел бы на все. Поэтому он продолжает, не позволяя себе сомневаться: – Решил, что остальное ты поймешь и сам. Я должен был знать, что ты не читаешь гребаные мысли, что, каким бы проницательным и умным ты ни был – ты не можешь вот так просто понять, что я чувствую, и сделать всю работу за меня. Но я люблю тебя, Мегуми. И Сукуна поражается лишь тому, как правильно звучат эти слова, как легко ему даются, будто они только и ждали, когда смогут вырваться на свободу, будто ничего правильнее он в жизни и не произносил. И теперь, когда произнес это – он вдруг не понимает, почему так долго молчал. Чего боялся. Зачем отрицал. Как мог не знать, что с Мегуми только так и может быть – чтобы тотально и абсолютно; чтобы с одно по-настоящему внимательного взгляда на него – и в прекрасную пропасть. А там уж – либо лететь, либо разбиться, тут все зависит от Мегуми. Но оно в любом случае того стоит. Мегуми того стоит. Так что Сукуна повторяет. И повторяет… – Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Я не знаю, как мог не замечать тебя все эти годы, Мегуми. Я был слепым ебланом. Тупым мудаком. Но с тех пор, как ты признался мне, с тех пор как я по-настоящему на тебя посмотрел… На секунду дыхание перехватывает – но затем Сукуна ловит себя на том, что уголки губ тянет улыбкой. Может, лишь немного грустной – но в куда большей степени непривычно светлой, искренней. Потому что ее вызывают мысли о Мегуми. Потому что ее вызывает взгляд на сидящего перед ним Мегуми. Потому что ее вызывает осознание того факта, что, может, Сукуна и слепой еблан, тупой мудак – но в конце концов он Мегуми все же заметил, но в конце концов он на Мегуми все же по-настоящему посмотрел. И это, черт возьми, лучшее, что с ним в жизни случалось. И Мегуми смотрит в ответ в ответ хмуро, недоверчиво, с болью и тоской в радужках – а Сукуна продолжает из-под ребер слова вытаскивать. Вручая их Мегуми вместе с вытащенным оттуда же сердцем. – Я уже не мог перестать смотреть. Потому что ты восхитителен, Мегуми. С каждым днем, с каждой чертовой секундой я только убеждался в том, насколько ты восхитителен. Ты говоришь, что слабый – но это херня. Я никого сильнее в своей жизни не встречал. Ты умный, смелый, язвительный. Ты первый человек в моей жизни, кто без страха говорит мне в лицо, что я мудак, и может по-настоящему ткнуть меня в это, как мордой в асфальт, заставляя действительно осознать. У тебя абсолютно восхитительная улыбка и когда твои глаза сияют, я связь с миром теряю. Ты поразительно верный и упрямый, и твоя выдержка, способная вынести даже меня – это что-то невероятное. Но также ты можешь быть засранцем, можешь раздражать – и это я тоже в тебе люблю. Я все в тебе люблю. И ты красивый. Такой красивый, что взгляд не оторвать. чертово совершенство. Но ты прав. Последнюю фразу Сукуна произносит, вспоминая слова Мегуми и улыбаясь с нежностью и светлой тоской, и продолжая с искренностью, которая пронизывает все, что он сейчас говорит; с искренностью, которой до недавних пор в себе не знал, не подозревал. С искренностью, которая – лишь для Мегуми, лишь благодаря Мегуми существует вместе со всей нежностью, вместе со всем светом, которые в гнилом нутре Сукуны отыщутся. Лишь из-за Мегуми. Отыщутся. – Причин на самом деле не нужно. Просто ты – это ты. И ты восхитителен, Фушигуро Мегуми. И я люблю тебя. Я просто не мог бы тебя не полюбить – и я не знаю, куда смотрел столько лет. Но сейчас я определенно смотрю туда, куда нужно. Наконец закончив – Сукуна жадно глотает воздух и не понимает, какого хуя медлил. Какого хуя боялся. Говорить это совсем несложно – несложно рассказывать, насколько Мегуми прекрасен, Сукуна бы потратил на это всю жизнь и ни секунды не пожалел бы. На самом деле, он еще много что мог бы сказать, мог бы потратить часы и вечности – но все же замолкает, и жадно, отчаянно в Мегуми вглядывается, пытаясь понять, поверил ли, понял ли, отозвалось ли… И несколько секунд Мегуми молчит, смотрит разбитыми глазами, от которых внутри – болью-болью-болью. Но затем… – А если я скажу, что отпустило? Это – как арматурой по ребрам. Внутренности вышибает. Дыхание вышибает. Блядь. Но – нет, в жалость к себе Сукуне проваливаться нельзя. Он вспоминает, как сам посмеялся над признанием Мегуми, вспоминает все, что наговорил ему тогда, вспоминает все свои ублюдские шутки на эту тему, озвученные уже в дни и недели после; до того, как Сукуна наконец перестал, черт возьми, подобную херню нести. Вспоминает, что Мегуми и в тот день, и месяцы после, и месяцы до, со всем этим безответным дерьмом, было намного хуже – и глубоко вдыхает. Мегуми заслуживает ответа. Честного ответа. – Часть меня хочет сказать, что моей любви и на двоих хватит – но это только докажет, что я все-таки мудак и не заслуживаю ни сам любить тебя, ни, тем более, твоей любви, верно? – горько усмехается Сукуна. – Поэтому, если… если я опоздал, если ты правда больше меня не любишь, – слова больно царапают, бьют, внутренности через мясорубку пропускают – но Сукуна заставляет себя говорить. – Тогда я отпущу тебя. Я не стану силой держать, Мегуми. Но… Я не хочу потерять тебя, только-только поняв, как много все это время упускал. И я был бы рад остаться хотя бы друзьями. – И ты смог бы с мной дружить? – спрашивает Мегуми, прищурившись, с легким недоверием. – Я бы попытался, – честно признает Сукуна. Если Мегуми его больше не… Сукуну разобьет к херам – но он это примет. Обязан принять. Но потерять Мегуми совсем он не может. Друзья? Стократно лучше, чем ничего. Да, будет сложно, да, будет больно – но Сукуна, черт возьми, нутро себе выжжет, чтобы попытаться. Еще секунду-другую Мегуми пристально в него вглядывается своим разбитыми глазами – затем с силой выдыхает. Веки прикрывает. – Часть меня хотела бы проверить, насколько это правда, – а затем он глаза открывает – и, глядя прямиком на Сукуну, с неприкрытой горечью признает. – Но я все еще тебя люблю. И никогда не переставал любить. Когда внутри Сукуны ответно на эти слова моментально что-то загорается – очевидно, это тут же отражается на его лице, потому что Мегуми хмурится. – Но это не да, Сукуна. Мне… сложно тебе доверять. Разгоревшийся за секунду внутри Сукуны огонь тут же притихает. Ладно. Это… справедливо. В конце концов, Мегуми знает его всего – знает и худшие его стороны. В конце концов, Мегуми пришлось слушать его издевательский гогот в ответ на свое признание. В конце концов, Сукуна годами его попросту не замечал. А теперь вдруг – говорит о люби? Мегуми имеет право на недоверие. Сукуна понимает – но ничего не может поделать с тем, что это все равно больно. – Твою любовь я получил незаслуженно, просто так – но твое доверие мне нужно заслужить, верно? – грустно улыбается он – но тут же глубоко вдыхает и добавляет твердо, решительно: – Это справедливо. Дай мне шанс. Я сделаю все, чтобы заслужить. Еще ни одно общение в своей жизни Сукуна не давал с такой серьезностью, с такой отчаянностью потребность – и готовностью сделать все, чтобы его исполнить. Это действительно справедливо. Сукуна ведь столько времени, чертовыми месяцами, с того самого дня, как Мегуми ему признался, раз за разом задавался вопросом, почему тот вообще его любит. Сам ведь, зная, каким мудаком на самом деле является – понять не мог. Дошел до того, что даже прямо спросил. Но Мегуми… Мегуми знал, что ответить. Знал – потому что вот такой он, Мегуми. Восхитительный. Совершенный. Одновременно нашедший, за что можно полюбить такого мудака, как Сукуна – но любящий не за что-то, не вопреки чему-то. Просто любящий. Со всем лучшим и всем худшим в ним. И ради этой любви Сукуна сделал одно абсолютное нихрена – так что готов, черт возьми, нутро себе на изнанку вывернуть, чтобы заслужить доверие, которого до сих пор ни единым чертовым словом не заслужил. В ответ Мегуми молчит. Молчит. Молчит. Смотрит внимательными, проницательными глазами, где переливов от грусти до нежности, от отчаяния до усталости. А затем прикрывает на секунду глаза, шумно вдыхает. И, открыв их. Наконец вздыхает с обреченным, сиплым: – Говорю же, что я до жалкого слабый, когда дело касается тебя. – Со слабым я не согласен, – тут же категорично отбивает Сукуна – но сердце его против воли обнадеженно сжимается. – Но это значит… – Это значит да, – шепчет Мегуми. И Сукуна ощущает, как губы его расползаются в улыбке, как в глазах начинает жечь. И он тянется вперед, и ласково целует колено Мегуми, обхватывая ладонями его лодыжки, и шепчет, удерживая его взгляд, ощущая, как сердце счастливо колотится в ребра, как растворяются напряжение и страх, как свободно и сладко дышится: – Я сделаю все, чтобы ты не пожелал. А Мегуми мягко тянет его вверх, поднимая с колен и ворча: – Очень на это надеюсь.

***

И чуть позже, когда они лежат, переплетаясь конечностями, и Сукуна еще пытается в реальность происходящего поверить. Он наконец все же не выдерживает и спрашивает: – Так тебе не понравилась песня? – и тут же спешно добавляет: – Все в порядке, если нет, – правда в порядке, в порядке, в прядке, Мегуми не обязан… – Я только… – Это было восхитительно, – мягко перебивает его Мегуми, и за ребрами Сукуны разливается тепло от того, как уверенно и нежно он звучит, как уверенно и нежно смотрит; растекается тепло от понимания, что все же понравилась, что все же было не зря. Хотя это в любом случае было не зря. Не было зря хотя бы потому, что Сукуна сам до конца осознал все, что чувствует, пока ее писал. Но, на самом деле. Это Мегуми. Отдавать ему себя так или иначе – не может быть зря. – Просто я… – вновь заговаривает Мегуми – и прерывается, хмурится прежде, чем продолжить: – Не был уверен, не услышал ли в ней то, чего там не было. – Если ты услышал в ней, что я люблю тебя и я весь твой, – шепчет Сукуна в ответ. – То значит, было. Когда у Мегуми глаза загораются – сердце запинается. Когда Мегуми целует его – звезды взрываются.

***

А Сукуна знает, что может написать еще тысячу тысяч песен, посвященных Фушигуро Мегуми. И этого никогда не будет достаточно.