Двадцать седьмая весна

Жили люди понарошку, бог подглядывал в окошки…

Сцена 1. На руинах.

Однажды весною, в утренний час воскресного дня, в мастерской, что в Крапивках , зажгли свет. Свет зажгла хозяйка комнаты, Россинская Лидия Петровна. На шее молодой женщины, одетой в легкую ночную сорочку и черный халат, висел неприметный серебряный крестик с маленьким распятым человечком. На голую ногу Лида надела поношенные туфельки и рукой запустила патефон с немецкой пластинкой. Да, немецкий здесь будет кстати, подумала она. Затем девушка подошла к стоящему перед окном мольберту и глубоко, с надломом вздохнула. С холста на юное дарование взирал человек в строгом костюме. Только вот лица у него не было. Впервые она увидела его во сне три месяца тому назад, в ту холодную и страшную февральскую ночь. В ту ночь, когда беспредельное отчаяние захватило ее сердце, когда она со страхом осознала, что лечение ей больше не поможет. Что дальше — законный конец, что теперь лекарства годятся только на то, чтобы облегчить ее дальнейшие страдания. Но не через страдания ли человек идет к совершенству? Лида выглянула в окно, из которого открывался вид на теперь уже закрытый храм со сломанной колокольней . Она без задней мысли взялась за висевшую на длинной шее цепочку. Надо сосредоточиться, приказала она себе, и вспомнить его лицо. Но взгляд снова зацепился за другое — за то, насколько по несправедливому маленькой кажется ее комната. Не комната, чердак. Скрипучие деревянные полы, холодные беленые стены. Вот, ведро стоит с водой — с потолка капает дождь. Каждую минуту слышно спускание клозетной воды. Стол с поломанной ножкой в углу, почти без книг — ей пришлось все продать еще зимой, чтобы купить себе немного еды и масла для работы. Любимый деревянный мольберт с красками. Картины свои она тоже хранила в углу, не очень аккуратно. Наконец, скромная кровать у большого окна, из которого открывался вид на тихий переулок такой шумной Москвы. — Ну, хватит, Лида! — вслух отругала она сама себя. — Работаем! Она взмахнула заточенным карандашом, точно хирургическим скальпелем, и нанесла первый штрих. Медленно начался процесс. Вырисовывалось строгое, холодное лицо преследующего ее во снах. Прошло двадцать минут, затем время бесстыдно побежало быстрее — и вот, отойдя немного от работы, она чертыхнулась. Снова не Он. Она со злостью в сердце стерла весь набросок. — Ну уж нет, голубчик! — прошептала художница вновь пустому холсту. — Тут, либо ты, либо я. А сдаваться теперь я не намерена. Я влюблена в тебя и пути назад нет. Да, такое бывает, когда ты горд и одинок. В вопросе любви Лида была очень скрупулезной. Бывало, за ней пытались ухаживать, но претендентам это давалось с трудом. Никто ей был не мил, отчего она делалась очень одинокой. Во всей Москве, а, может, даже и во всем Союзе еще не нашлось того, кого она бы смогла полюбить. Девушка с нежным покалыванием в сердце вспоминает брак своих усопших родителей. Вот, чей союз благословили на небесах. Маменька и папенька были для нее идеалом земной любви. Но Лида знала, что такого простого счастья ей уже не испытать. Потому что денно и нощно ей докучал этот надсадный кашель. И вот, даже сейчас, сидя напротив опустевшего холста, она заходится в кашле. Она берет носовой платок и вытирает припухлые губы. На белой ткани — кровь. Ну что ж, не страшно. Ей уже нечего бояться. Молодая женщина сняла с себя пеньюар и посмотрела в пыльное зеркало. Лида, проживающая двадцать седьмую весну в мрачном городе Москве, была девушкой красивой, хотя ни одна женщина их семьи не считала себя таковой. Из зеркала выглядывало открытое лицо с печальными зелеными глазами. Изящный нос ее, имевший привычку розоветь в любой неподходящий момент, немного опух. На таких же пухлых губах застыла кровь. Россинская потрогала выстриженный затылок — она носила модную короткую стрижку, открывающую ее лебединую шею. Она с нежностью погладила себя за бледные щеки и одобрительно улыбнулась. Сняла крест, убрала его в коробку с красками. Пора было бежать по делам. Ее ждали в нескольких организациях, ждали готовый материал. Лида аккуратно сложила стопку с карикатурами в папку со старыми документами, в другую поместила афиши к театру, а в последнюю — агитационные плакаты. Вот. Ее самый любимый, здесь она дала себе волю разгуляться (директор заблаговременно одобрил эскизы). На плакате изображен человек — ни женщина, ни мужчина — бесполый творец в красной рубахе с одним красным глазом. Человек этот важно держит кисточку щетиной вверх, которая разделяет фон на две части. На черном выведена надпись: СЛАВА ЧЕЛОВЕКУ ТВОРЧЕСКОГО ТРУДА! Лида, накинув поверх простого платья черное весеннее пальто, погасила свет и вышла за дверь, но тут же была остановлена женским криком. Пробежала соседка Авдотья Федоровна. — Художница! — вскрикнула она, взявшись за сердце. — Лидия Петровна! — Что ты? — беда какая произошла, подумалось ей. Баба раскраснелась и как-то испуганно зашептала: — Посиди с сынком моим, — за ее юбкой показался маленький мальчик, он кулачком держался за подол. — Беда. Муж пропал. Значит, запил. Теперь в городе пили нет от веселья, а от горя и нищеты. Пили именно, чтобы напиться и позабыть свою проклятую жизнь. Достанет вот такой мужик иногда на бутылку водки и пьет, а денег при этом на еду не хватало. — Зачастил что-то твой муж, — невесело заметила Лида, перехватив свою тяжелую сумку с материалом. — Велика беда! Ванька, отцепись, — та с силой дернула скромницу-ребенка и пихнула его вперед. — Ну, выручи! — Мне по делам надо. Его с собой возьму. Темно-каштановые волосы Россинской развивались на ласковом ветру. Она шагала по бульвару, одной рукой придерживая сумку, а другой держа ладонь маленького белобрысого Вани. Мальчишка, лет четырех от роду, молчал. Лида принялась в уме пересчитывать сколько ей заплатят. Прошедшей зимой было плохо. Тогда в феврале, вспоминает она, с момента начала составления ведомости до момента получения из кассы прошло 20 дней и 3 часа. Появились наконец-то деньги. Вернулась домой, а дома — чисто. Ни платьев. Ни портьер. Ни книг. Ей пришлось продать последнее, что связывало ее с той беззаботной дореволюционной жизнью. Да, денег Лиде долго не выплачивали, и приходилось внаглую ходить по знакомым, чтобы пообедать. Вот, например. Была чья-то свадьба. Еврейская. Кричали «Мазаль тов». Она там никого не знала, но как-то очутилась за столом. — Лида, — детский голосок вытащил ее из безрадостных мыслей, — кушать хочу. — Сейчас, малыш, — художница посильнее сжала его ладошку и мягко улыбнулась, — зайдем на работу и что-нибудь придумаем. Показалось издательство «Новой Страны». Лидия Петровна прибавила шаг, но тут же начала задыхаться. Она остановилась, быстро достала платок и откашлялась. В этот раз крови не было. Она опустила взгляд, Ваня на нее смотрел большими черными глазами, но не с детским любопытством, а со взрослым страхом. — Ты умрешь? — спросил он серьезно, шепотом, не выговаривая букву р. — Когда-нибудь, — ответила та спокойным голосом. — Я тебя не заражу. — Маша тоже кашляла, — заметил мальчик и отвернулся. Они пошли дальше. — Я за нею скучаю. Страшно грустно было слышать такое из уст младенца! Машей звалась его сестра, умершая полгода назад от пневмонии. Лида погладила ребенка по волосам. — Вы с ней еще увидетесь, Ванюшка. Но уже в другом месте. — А папа говорит, рая нет. Две пропущенные р. Разрушенная вера. Вот они — новые люди «Новой Страны». — Каждому по вере, — зашептала девушка уже на ступенях издательства. Карикатуры забрали и сразу выплатили сумму. После получения денег Лида посадила Ванечку на скамейку и поделилась купленной в киоске сахарной булочкой. Мальчишка довольно зачмокал, забыв все невзгоды. Вокруг кипело: люди с портфелями в руках бежали из здания в здание, чуть ли не сбивая друг друга на ходу. Вот чудные, думала женщина, сегодня же воскресенье. Хотя, чего это я — сама ведь хожу и сдаю материал. — Устал, — промолвил мальчик, облизывая липкие пальцы. Россинская взяла карандаш и легким движением руки набросала его черты на бумаге. Вышел круглощекий ребенок с немного косыми глазами и доброй улыбкой. Затем она решила запечатлеть абрис городского пейзажа. Стала вглядываться в проходящие лица и линии людских фигур. И вдруг, точно из-под земли, неподалеку вырос высокий странный незнакомец в клетчатом костюме, с усами-перышками — такого странного субъекта грех было не нарисовать. Настоящий Дон Кихот! Даже Ванечка охнул и прошептал: какой дядя чудный. Но стоило Лиде только повернуться, то подозрительный незнакомец исчез, растворился в Московском воздухе. Она разочарованно вздохнула. Лиде в Москве было плохо. Здесь много людей и мало доброты. Ей бы очень хотелось вернуться домой. Но дома больше не было. Отбросив печальные думы, побежали по делам дальше. Весеннее солнце громкого города ласково грело их лица, а игривый ветер ворошил шлейф Лидиного черного пальто. По дощечкам, что теперь временно заменяли плитку, она дошла до площади театра Варьете. У щитов с афишами та остановилась перевести дух. Последние полчаса ее бросало в жар. Россинская закашляла, и Ваня вновь с опаской взглянул ей в лицо. В этот раз он ничего не сказал. Приблизившись к главному входу, она увидела, что какие-то мужики срывают постер «Пилата». — Да что же это такое? — спросила она сама себя тревожно. — Если уже и М. снимают с показа… С писателем она познакомилась давно, еще в прошлой жизни, когда он был историком, а она экскурсоводом на полставки. Среди шума толпы они глазами отыскали друг друга и с какой-то горечью понимающе на друг друга посмотрели. Вот так, встретились два одиночества и родили на свет странную дружбу. Последний раз с автором «Пилата» она виделась две недели тому назад. Оставив Ванечку в буфете, она поспешила подняться в кабинет финдиректора Римского. В коридорах доносились отзвуки репетиций нового спектакля. Лида шла, мягко ступая в туфлях без каблуков по старинному деревянному полу и опешила, когда ей навстречу вышла стройная и красивая артистка. — Бонжур, Лидия Петровна, — пропела незнакомка. — Здравствуйте… — Гелла, ну ты где? — крикнул кто-то козлиным голосом из приоткрытой двери. Артистка с инопланетным лицом ей по-странному улыбнулась, точно извиняясь, и прошмыгнула вперед. Надо бы не забыть и ее нарисовать. А лучше пригласить натурщицей. — Добрый день, Григорий Данилович, — твердо заговорила художница, вошедшая в кабинет. — Товарищ Российская, — колючие глаза финдиректора через стол врезались в ее лицо, — что там у вас? — Россинская, — поправила его художница. Она достала материал из сумки и выложила на стол. — Вот. Афиши. Римский злобно зыркнул на материал сквозь роговые очки и проворчал: — Ну что ж, ничего, ничего, — его резкий голос теперь смягчился, он снова глянул на девушку. Затем набрал на телефоне номер. — Сейчас выпишем вам сумму. Варенуху ко мне! Примчался покрасневший администратор. Запыхавшись, удивленно оглядел Лидию Петровну и в приветствии снял кепочку. — Здравствуйте, Лидочка! — промурчал белокурый мужчина. Лида в ответ хмыкнула и качнула головой. — Чек-чек, да, сейчас. Вот еще вам контрамарочку. Григорий Данилович, а что там с черной магией?.. — Да черти что! Лиходеев опять…в Ялте… Значит, и этот запил. А что же понимать под «черной магией»? Финдиректор горячо зашептался с Варенухой, косо поглядывая на безмолвную Лидию Петровну. Затем Иван Савельевич любезно поклонился и выдал ей деньги вместе с билетом на новый спектакль. — Благодарю, — низким и спокойным голосом произнесла она. Затем спросила того, кому ей было сложно отказать, — а, скажите, почему сняли «Пилата»? Администратор покосился на рассердившегося начальника и, приобняв женщину за плечи, вывел ее из кабинета. В путь им донеслось: Товарищ, ну что вы, газет что ли не читаете! — Видите ли, голубочка, — начал Варенуха, томно смотря на Лиду, — товарищ драматург написал не то, что людям сейчас надо. Вот, пожалуй, и все объяснение. А вы, Лидочка Петровна, приходите на новую постановку. Там и место хорошее… Но Лида его уже не слушала. Она — злая, терзаемая гневом бессилия — повернулась и ушла прочь от надоедливого и влюбленного в нее администратора Варьете. Маленький Ванечка сидел на стульчике у буфетчика и с довольным лицом пил яблочный компот. Андрей Фокич, малюсенький пожилой человечек с необыкновенно печальным лицом, поздоровался с художницей. — Сидит, вот-с, кушает. — Пойдем, Ванюша, дальше, — сказала она своим низким голосом. И было в этом женском голосе, впрочем и как в проницательном ее взгляде — глубокая усталость. Как будто накричался человек, долго звал, потом сказал себе тихо, без боли: не слышат. До последней инстанции она шла в расстроенных чувствах, крепко сжимая руку маленького соседа. Она с болью в сердце думала о своем друге. «Не востребован»! Как легко в этой новой стране стать невостребованным. Никому ненужным. Ну, уж нет. Ей теперь, чего бы этого ни стоило, надо увидеться с М. Было у нее нехорошее, злое предчувствие, что эта отмена повлечет за собой беду. Вот и красивое здание «МПХИ» . С кашлем поднялась на шестой этаж, нашла 66 кабинет и легонько постучала в дверь. — Заходите! — глухо. Лида, не рассчитав сил, дернула ручку, и та осталась у нее в руках. Она чертыхнулась. — Не могу войти, — крикнула она. — Откройте. Застучали женские каблучки, но дверь никто не открыл. Потом из замочной скважины раздался высокий голосок. — Верните ручку, дерните вправо, влево, опять вправо, — продиктовала она инструкцию, — а то вы нас заперли. Лида так и поступила. Наконец вошла. За столом курил пожилой дядечка с залысиной. Федор Михалыч, директор. Он поздоровался, не отрывая взгляда от газеты. Справа сидела секретарша и что-то важно печатала. — Здравствуйте, — громко и уверенно произнесла Россинская. — Принесла постеры. — Ну, посмотрим. Директор толстой рукой схватился за бумаги. Пробубнил что-то. И еще немного. Дошел до ее гордости — до человека творческого труда. Здесь его взгляд исказился. — Все берем, — он забрал плакаты в стол, но последний вернул Лиде. — Это не берем. — Как? Почему не берете? — с досадой вскрикнула художница. — Ну, ну, без криков, — промямлил он, серьезно взглянув на нее. — Слишком современно. — Вчера же можно было… — Вчера — не сегодня. И, тем более, не завтра. Лида хотела возразить, но он остановил ее взмахом ладони. Глаза художницы засверкали, порозовел ее нос. — Что вчера можно, сегодня уже никак нельзя, — пояснил Федор Михалыч. — Деньги в кассе. Кончено, думала Лидия, заходясь кашлем. Кончено мое творчество. И жизнь скоро тоже закончится. Она стояла перед зеркалом в клозете МПХИ и заливалась горькими слезами. Кто-то постучал в дверь, женщина попыталась привести себя в порядок. — Лида, — это был маленький Ваня. — Не плачь. Дураки все. — Не буду, — пообещала она, сверкая зелеными глазами. — Пора домой. Раскрасневшаяся девушка неспешно вышла из инстанции, за ней со скукой топтался белесый ребенок. Лидия Петровна ощущала глубокую несправедливость происходящего. Напала на нее страшная тоска, почти такая же сильная как в феврале. Сначала М., теперь она. Пропавшие люди в квартирах, задержанные товарищи. Все всё, конечно, знали. И мистики в этом никакой не было. Как молния, сверкнула мысль: Царствует ад, но не вечен он. Шла она, не видя никого перед собой. Потом крикнули. — Лидка! Перед девушкой нарисовалось небезызвестное в литературных кругах лицо: блондин тридцати лет, юркий щеголь с выразительными чертами лица. Жорж Нарцисс. Несколько лет назад этот бездомный поэт жил в в уборной одного издательства, руководство которого закрывало на это глаза. Как и закрывало глаза на то, что долг Нарцисса в буфете шел на тысячи, но буфетчица ему все прощала (надо признать, что в обмен на еду тот писал ей на память любовные стишки). Теперь Жорж сочинял стихи и работал на полставки в музее. — Здравствуй, Жорж, — они поцеловались в щеки, — ты весь сияешь. Впрочем, как и всегда. — А я смотрю, у тебя свидание, — он кивнул в сторону Ваньки. — Привет, дружок. Нарцисс махнул волосами и достал из кармана пиджака сладкого петушка на палочке. — На, — он вручил леденец ребенку. — Пойдем, Лида, сегодня на юбилей к Костаки! — Сегодня дела, — соврала она, хлюпнув розоватым носом. У нее заныло в висках. — Товарищ Россинская! — надувшись, вскрикнул он. — Ну там же весь музей соберется. Обижаешь. Бывших коллег она не видела давно. Да и люди они были хорошими, в основном. Но почему-то тревога забилась в ее груди, как птица в клетке. — А ты не знаешь, — заговорчески спросила она, — М. там будет? — Обещал, — пожал плечами Жорж. Хорошо было бы развеяться, забыться. Даже, если драматурга там не будет, она сможет зайти к нему завтра с утра. Ну что ж, решено. Сегодня вечером она идет кутить. — Хорошо, — наконец-то согласилась Лида. — Я приду. — Вот и славно! И Жорж Нарцисс удалился, насвистывая какую-то французскую мелодию: Où brille l’ardent métal!.. Et Satan conduit le bal!