Двадцать седьмая весна

Сцена 2. Et Satan conduit le bal!

Юбиляру Косте Костаки исполнялось сорок лет. На первый взгляд, этот большой и коренастый человек с чернильными волосами и сложным носом, был очень серьезным специалистом. Говорил профессор тяжелым, хрипловатым голосом и говорил всегда уверенно, ибо эрудиция в его области у него была совершенно феноменальная. Костик был эллинистом . Но те, кто знал его поближе, могли с уверенностью сказать, что человеком Костя Костаки, вне своей профессии, был очень и очень беспечным. Вот и теперь, зайдя в трехкомнатную квартиру профессора древнегреческого, Лида в который раз убедилась в легкомысленности этого поистине умного человека. Играл развязный джаз. Кругом стояли сотрудники музея и незнакомые лица, облеченные в пестрые костюмы. Пока женщина вешала свое черное пальто, перед ней возник развеселый Жорж в красных бусах. В руках он держал два бокала игристого. Поэт кокетливо подмигнул. — За именинника, пей! Товарищ Россинская рассмеялась, обнажив щербатую улыбку, и послушно осушила бокал. — А где профессор? — В центре внимания, — отозвался Нарцисс и повел Лиду в большой зал. В главной комнате оказалось еще больше народу. Танцевали девушки-красавицы из бухгалтерского отдела, группа людей возраста распятого — старшие научные сотрудники — вели споры о вечном. Много пили и курили. Нашелся и самый пожилой гость: восседавший на кресле старик восьмидесяти с лишним лет. Пушкин Лев Алексеевич, так его звали. Директор музея, который по иронии судьбы никакой родственной связи с великими писателями не имел. Лидия Петровна поздоровалась, пожала руки, по-русски поцеловала в щеки всех причастных. Кончив, она наконец подошла к Костику Костаки, стоявшему в небольшом кругу безликих. Большое тело его было прикрыто хитоном. Он рассказывал анекдот. — …через несколько лет снова встретились дьявол и бог. Дьявол: Ну, бог, как коммунисты?. Бог: Во-первых, бога нет. Во-вторых, не могу сейчас разговаривать, спешу на партсобрание. Стоящие разразились громким смехом, а громче всех смеялся сам именинник. Нервно замигала висящая под потолком пыльная люстра. Костаки недовольно пробурчал, мол последние недели с электричеством перебои. Поэтому по всему залу на всякий пожарный были расставлены горящие свечи. — С днем рождения, Константин, — наконец сказала Лида, когда он обратил на нее внимание. Она вручила ему папку с плакатом, который не принял МПХИ. — Бог ты мой, голубка, сама Лидия Петровна, — сиплым голосом радостно встретил он бывшую коллегу. — Сколько лет, сколько зим! Что вы, что вы, еще и подарочек. Приятно-с, что не забыли старика. — Не лебезите передо мной, — художница шутливо толкнула его в плечо. От говорящего разило алкоголем. — Вы же еще жених. — Ну, скажите тоже, жених! — он заинтересованно взглянул в папку с картиной и, замерев, ахнул. Театрально взялся за сердце. — Лида… Геката вы моя! Вешаю сейчас же на стену! Маня! Маня, молоток и гвозди принеси! Начался спектакль. Прибежала приходящая Маня, она же Маша, с тяжелым молотком и длинным гвоздем. Затем откуда-то взялась рама. Вешали трое. Теперь бесполый человек творческого труда с укоризной поглядывал на дебоширов со стены. Лида выпила еще два бокала, пока игристое не ударило в голову. Тогда она вышла в уборную охладиться, но снова зашлась тяжелым и нехорошим кашлем. Вскоре приступ прошел. Она поправила свое темное струящееся платье на лямках, заправила непослушные пряди за ухо. Стерев запекшуюся кровь, слегка подвела губы алой помадой. Наливали еще, но Россинская отказывалась. Предлагали курить, но ей нельзя. Вдруг Костя Костаки взревел: Играем в жмурки! — Лидочка, — он подозвал ее к себе, — водите, пожалуйста, бога ради. Когда найдете, целуйте щеку. — Кого же мне искать? — смеялась молодая женщина, становясь в центр зала. — Меня, конечно. Друзья, товарищи, коллеги! Встаем в круг. Да, вот так. Хорошо. Жорж, кружи! Нарцисс красным шарфиком завязал Лидии глаза и не сильно закрутил ее вокруг оси. Голова девушки неприятно закружилась, вокруг раздавался радостный гомон. Пьяное счастье, как газ, наполнило воздух квартиры. Все начали громко хлопать, перекрикивать друг друга. Громко кричал джаз. Стучали бокалы. Лидино чутье обострилось. Звонко стучало ее сердце. Она, прислушиваясь, пыталась отыскать хлопки юбиляра. Но вот — нутро ее по-странному сжалось — показалось, что в одно мгновенье обстановка в большом зале изменилась. Хохот и хлопки продолжались, но интуитивно она чувствовала присутствие чего-то иного. Злого, может. Она знала, что сейчас что-то должно произойти. Вдруг раздался громкий, различимый хлопок — точно металлом ударили по колоколу. Лида повернулась на звук, уверенно и быстро подалась вперед, руками оперлась о чужой пиджак и ласково поцеловала мужскую щеку. Всё резко замолчало. — Угадала? — спросила она, снимая с себя мягкую повязку. И чуть ли не вскрикнула от изумления. Сквозь пепел на нее взирали два угля. Высокий и мрачный человек с острым, оценивающим взглядом. Нет, не просто оценивающим, а испытывающим. Лицо этого человека преследовало ее темными ночами вот уже как несколько месяцев. — Не совсем, — произнес тот глубоким голосом с заметным акцентом. — Доброго вечера, Лидия Петровна. — Всем здравствуйте, — справа раздался знакомый глас драматурга. — Юбиляра с праздником! Меж тем Лида и неназванный продолжали переглядываться. Девушку поражало насколько были темны глаза этого человека. Или, может, все дело в тусклом освещении? Она, моргнув, прогнала морок. Действительно, электричества теперь не было, горели одни свечи. Глаза гостя стали светлее, в них загорелся огонь интереса. Зал оживился, начались разговоры, зашевелились люди. Но недвижимая Россинская, как завороженная, глядела на наваждение. Иностранное лицо лет сорока: рот длинный и немного кривой, глаза с искрой, непонятные. Лицо это вдруг растянулось в острой улыбке. — Лидия Петровна, — обратился к ней М., невесомо сжимая ее плечо, — рад вас видеть. Лида вдруг почувствовала себя ужасно уставшей. Веки налились свинцом, захотелось спать. Она с усилием оторвала растерянный взгляд от незваного гостя и сжала руку друга в ответ. За прошедшие дни тот успел помрачнеть. И хотя драматурга знали, как человека невозмутимого, глаза все выдавали. Он изнемог. Тени грядущей беды залегли под его веками. Он ломко улыбнулся. — М.! Будьте так добры, — взволнованным голосом потребовала она, не отпуская его руки, — представьте мне вашего друга. Иначе вы ставите меня в неловкое положение. Тем более тогда, когда ему известно мое имя, закончила она в мыслях. — Конечно. Рекомендую, профессор Воланд. Лида, вернувшая взгляд иностранцу, странно вздохнула. Она горделиво вздернула подбородок и наконец-то отпустила руку писателя. Теперь Россинская взирала на мужчину храбро, даже с неким вызовом. Воланд ответил ей загадочной, косой ухмылкой. — Прибыл в Советы из Германии, — продолжил мастер пера, не без иронии добавляя, — хотел увидеть, как живет новый человек… — Я к вашим услугам, — немец сам взял слово, — Лидия Петровна. Без сомнений, это был Он. Лида пыталась понять как такое возможно. Может, это всё проделки недуга и перед ней бредовое видение? Ну, конечно, воображение разыгралось, а этот прибывший просто похож… И меж тем необъяснимая сила тянула ее к нему. Здесь профессор вытянул руку, скрытую за кожаной перчаткой, вперед. Она не сразу поняла, чего тот хотел. Лида подала бледную ладонь в ответ, и он ее сжал. После этого она почувствовала себя очень легко. — Благодарю, месье Воланд, — наконец подала голос девушка. Говорила она теперь спокойнее. Заметив след красной помады на его щеке, смутилась. Нос Лиды порозовел. — И прошу извинить за… — О, нет-нет, это ничего, я сам смутил вас своим хлопком, — вежливо отозвался немецкий гражданин. — М. говорил мне, что вы художница. Сам драматург успел где-то достать поднос с напитками. Все трое взяли себе по бокалу. — Лида — не просто художница, — мягко поправил друг. — Она — писатель человеческой души. Россинская вскинула тонкие брови. Запомнил, значит. Так она про себя сказала всего раз, шепотом, в темную и тяжелую ночь, когда писатель читал ей… Впрочем, неважно. — Это слишком гордо звучит, — парировала Лида, розовея. — Я говорю правду, — просто ответил автор. Профессор Воланд довольно сверкнул глазами и сделал глоток вина. Россинская протянула руки к говорящему и спросила: — М., не составите ли вы мне компанию на кухне? — Хорошо. Я скоро вернусь, — шепнул тот на немецком профессору и, взяв подругу под руку, удалился. Два друга устроились у открытого окна. С разрешения, автор закурил. Долго молчали, смотря на открывающийся вид реконструкции города. Стало тяжело. — Будто это сон, в котором зло всегда побеждает. Кто из них первый произнес эти слова, не было важно. Важно было, что другой понимал. — Я сегодня ужасно разозлилась на Варьете, — проронила Лида скорбным голосом. — То, что с тобою сделали, несправедливо. — Тебя тоже не обделили? — он болезненно взглянул на нее. — Постер твой видел. Очень хороший. И чего их не устроило? — Недостаточно понятно, — злобно хохотнула она. Из залу разнеслась оперная партия, которую еще днем напевал Жорж. Кто-то задорно вскрикнул, а потом с грохотом повалился на пол. — А что, — продолжила Лидия. — Состояла бы сейчас в АХРР , раз талант есть, как говорят. Писала по госзаказу. Да и ты, мог бы писать про целину. Вот и жизнь появилась бы. — Да, — он затянулся и понизил голос, — только такие как мы, так не можем. Не умеем. — Послушай, а где же ты его нашел? Немецкого профессора. — Он сам. Меня тогда лишили пропуска. — Как? И пропуска лишили? — от возмущения Лида вскинула руки. — Боже! — И никакого больше фокстрота «Аллилуйя». Он потушил сигарету, а Лида вспомнила как М. однажды читал ей одну из своих рукописей, теперь запрещенных к постановке. Некому больше было слушать. Ночь плыла. Кончив, он бережно свернул ее и спрятал под подушку. Письменного стола тоже не было. До бледного рассвета они шептались. — Я к тебе с утра забегу, — тихо и ласково прошептала подруга. — Конечно. До полудня, пожалуйста. Потом дела. Уходила Лида незаметно, без прощаний. От пьяной усталости позабыла она и все дневные переживания, и таинственного профессора со странными глазами. И только она, как шарманка, крутилась у нее в голове. Песенка. Как же там. Люди гибнут за металл! Сатана там правит бал! подсказал ей глубокий голос на немецкий манер. Засыпала молодая мученица без приступов. Ни мучил ее не кашель, ни озноб. Во сне она шла по воде к закатному солнцу. Компанию ей составлял Воланд.