До сердца и вдоль, как было обещано

Тот день был непозволительно звонким и хрустальным, ничто не предвещало беды, поэтому когда ранним утром на первом уроке Тома скрутило такой адской болью, что он едва мог дышать, ему с трудом удалось успеть выбежать из класса и забиться в ближайший альков, где дрожащей рукой наложив заглушающие чары, подсмотренные у профессора Снейпа, он просто кричал от дикой, разрывающей его на части боли. Почему?! Почему именно он должен переживать эту боль раз за разом?! Почему не тот, другой?! Это же его крестраж, это же должна быть его боль. Прокусив ладонь, Том выл, стискивая зубы сильнее, вновь и вновь взывая к своим воспоминаниям: танцы, каток, театр, танцы, по кругу, раз за разом. Улыбающееся любимое лицо. Споры до хрипоты. Друзья. Руки поддержки. Объятия. Поцелуи. Боль… боль… боль… разрывающаяся на части душа. Танцы, объятия, поцелуи. Боль. Тому казалось, что агония была вечной, что где-то в процессе он потерял сознание и несколько раз приходил в себя. Но, когда боль отступила и Том смог применить заклинание времени, то оказалось, что весь этот ад длился всего несколько минут с того момента, как начался в классе. Тело предательски дрожало, стоило попытаться подняться. Палочка выпала из рук и Том отключился. В себя он пришёл от того, что кто-то пытался привести его в чувство. Перед глазами сквозь длинные пряди он разглядел лицо знакомого гриффиндорца с курса Гермионы. Лонгботтом, кажется. — Эй, с тобой всё в порядке? — спросил он, на что Том только и смог неопределённо помотать головой. — Тебе помочь? — Том снова попытался помотать головой, отказываясь, на что семикурсник вдруг резко бросил, — Я понял. Засунь свою слизеринскую гордость в задницу и держись. Тома рывком подняли на ноги, подставляя плечо, и повели куда-то. — Только не колдокрыло, — прохрипел он. — Понимаю, — буркнули ему в ответ, — я отведу тебя в безопасное место. Если Кэрроу даже слизеринцев больше не щадят своим Круцио, то наступают совсем страшные времена. Так Том впервые оказался в Выручай-комнате в 1998-м году, а ситуация стремилась вырваться из-под контроля. Нельзя было приближаться к Лонгботтому, нельзя было приближаться ни к одному из друзей или знакомых Гермионы. Но он оказался опасно близко из-за своей слабости. Что-то снова надломилось… Ему так не хватало дружеского плеча все эти годы, а в Выручай-комнате он впервые почувствовал, что его принимают. Несмотря на ненавистный остальной школой факультет, те, кто нашел пристанище там, больше не делили мир по цвету галстуков. Том едва смог побороть жгучее желание остаться… С тех пор в Выручай-комнате регулярно появлялись запасы зелий, приготовленных таинственным зельеваром. Многие думали, что это Снейп, и тайна так и осталась неразгаданной. А в дневнике Том обнаружил новою запись. Гермионе и Поттеру действительно удалось в тот день уничтожить медальон, но к ним вернулся придурок Уизли. Тому не было удивительно, что этот Рональд пытался добиться внимание его Солнца, но он верил Гермионе до самой глубины своей души. И каждое её «люблю» продолжало придавать ему сил дождаться их встречи. Мысль отправиться за Дарами Тома не радовала абсолютно, и, не имея возможности сказать об этом, он мучился каждый день, в ожидании новых записей. Но их всё не было. Весна уже во всю вступала в свои права, Том перечитывал последнюю запись и не мог не дивиться иронии: Гермиона писала о ЖАБА, но сдавать в этом году Тому придётся СОВ. Второй раз в жизни. Правда экзамены больше не имели значения. Ничего не имело, кроме жизни Гермионы. *** Время затягивалось тугой петлей на шее. Том ощущал, что конец уже близко. Каким-то шестым чувством. Когда ночью он проснулся в холодном поту, после того, как во сне сумасшедшая Беллатриса Лестрейндж пытала Гермиону, Том чуть было во второй раз не сбежал из Хогвартса чтобы разыскать ведьму и убить собственными руками. Он был уверен, что всё увиденное было правдой, и возносил молитву всем известным богам и колдунам, чтобы эта психопатка страдала перед смертью так же. Атмосфера накалялась. В слизеринской гостиной прошел слух, что якобы Темному Лорду удалось поймать Поттера и его компанию, но подтверждения сплетня не получила. Только в начале апреля Том наконец-то дождался весточки от Гермионы. Дрожащими руками он держал дневник, переживая вместе с ней ещё раз всю её боль, которую видел во сне. Но она была жива, жива. Это главное. У них ещё будет время наверстать всё упущенное. Ты не забудешь меня, моё Солнце. Я в это верю. Май неминуемо приближался. Внутри сжалась болезненная пружина — всё решится скоро, всё решится 1-го мая. Даже себе Том не мог объяснить свою внутреннюю уверенность, но после той, прошлой жизни, он знал, что дни праздников Колеса не только магически сильны, но и символичны. В эти дни граница, завеса, истончается сильнее всего, приближая миры, стыкуя реальности. В Белтайн мир снова изменится, так или иначе. Том очень хотел бы оказаться не прав, он всё бы отдал, чтобы последняя битва прогремела подальше от Хогвартса и без участия Гермионы, но так не могло случиться. Однажды затянувшись, магическая петля не ослабнет так просто. Всё это время Том готовился к боли. Он не знал, сколько крестражей создал Волдеморт, но понимал, что уничтожены должны быть все. А время шло, но боль не приходила. Зато первого мая в Хогвартсе появился Гарри Поттер. А вместе с ним… Гермиона. Что-то треснуло и разбилось на мелкие осколки. Том был среди тех, кто видел возвращение Поттера. Он понимал, что Хогвартс станет местом последней битвы. И когда началась эвакуация, разумеется, не последовал за уходящими студентами. Он должен был остаться здесь, в этих стенах, чтобы убедиться, что Гермиона переживёт надвигающуюся ночь. Но судьба снова распорядилась иначе. Гермиона с Уизли направились в злополучный туалет, и Том быстро сложил имеющиеся факты. Яд василиска — самый опасный и смертоносный яд, идеальный метод уничтожения. И Том последовал за ними, укрылся в лаборатории, наложив на неё заглушающие чары, и принялся наблюдать, как его Гермиона… прекрасная в своей решимости огненная львица занесла клык над блестящей золотой чашей и приступ знакомой боли скрутил Тома изнутри, выворачивая наизнанку. Казалось, что к четвертому разу за обе жизни можно было и привыкнуть, но эта нечеловеческая, удушающая боль каждый раз была как будто новой, ведь каждая душа страдала по разному. В полубессознательном бреду Том вдруг понял, почему был обречен переживать эту боль снова и снова. Душа — тонкая материя, а ритуал на крови — темный ритуал. Он назвал цену сам, и теперь каждый раз платил сполна. Цепляясь за ускользающее сознание, Том благодарил Смерть и Магию, что эту плату в этом мире он хотя бы делит с Волдемортом. Переживать раз за разом ту, первую боль, он бы не смог. Восстановив силы достаточно, чтобы открыть глаза, Том обнаружил, что комната уже пуста. Ни Гермионы, ни её дружка больше не было видно. Нужно было возвращаться. Шатаясь, Том поднялся на ноги, медленно и с трудом проделал путь до труб, ведущих наверх, призвал метлу, и в следующий миг рухнул на колени, второй раз чуть больше, чем за час, хватаясь за грудь. Полукрик-полувой вырвался сам собой. Сдерживать его уже не было сил. Боль была настолько непереносимой, что хотелось просто в ней раствориться, сдаться, перестать существовать. «Я люблю тебя» — и глаза распахиваются сами собой, слепо смотря в темноту, а губы сквозь крик пытаются сложить: «Я тоже тебя люблю». — Гермиона! — разнеслось имя по пустым подземельям. Когда Том в следующий раз пришел в себя, лежа на груде костей, он ненавидел Волдеморта настолько сильно, как, наверное, никто в этом мире не ненавидел. Сколько ещё боли ему предстоит пережить за эту ночь? Справится ли он вообще? Образ его валькирии с клыком в руке мелькнул перед глазами, и Том, стиснув зубы, заставил себя подняться. Он сам согласился на это. Ради них, ради их общего будущего, их счастья. … — Вы ничего не должны, я просто прошу. И соглашусь на любые условия. … Оказавшись снова в замковых коридорах, Том оказался в гуще сражения. Сколько прошло времени? Неважно. Кажется, ночь уже заканчивалась. Его организм действовал на пределе возможного — слишком мало лет, слишком много боли за короткое время. Но мысленные инстинкты боемага и менталиста были неистребимы. Том выживал там, где выжить было сложно, но у него была цель: Гермиона. Сначала он ещё пытался не вспоминать о том, что знает практически все темные чары, удивляя сторонников Волдеморта знанием щитов против темных заклятий. Но когда твои враги пытаются тебя убить… Смертельное проклятье несколько раз крутилось на кончике его языка, но Том сдержался. Никто не умер в ту ночь от Авада Кедавры, пущенной его рукой. Подаренный Волдемортом час застал Тома в каком-то отдалённом коридоре. Он сидел, привалившись к стене в полном одиночестве, ожидание тучей висело над ним, как над каждым в этом замке. Ему бы самому хотелось выйти туда вместо Поттера и решить всё, наконец, но это была не его битва. Никогда не была и никогда не станет. Благодаря своему Солнцу ему не нужно было ни с кем сражаться, даже с самим собой. Его единственной задачей было выжить. В полузабытьи Том встретил новый приступ боли. Не такой сильный, как предыдущие, как будто разделённый с кем-то. Том просто сидел с закрытыми глазами, обхватив себя руками, и снова, раз за разом вспоминая свой Свет, свою любовь, девушку с решимостью всего мира во взгляде. Отдалённые звуки где-то на улице возвестили о возобновлении битвы, и Том настиг последний, мучительный приступ. Не таясь, Том катался по полу воя и мечтая о смерти. — Уверен, что хочешь умереть? — услышал он вопрос, заданный таким знакомым голосом. — Нет… — прошептал он обескровленными губами и потерял сознание. Знакомый туман напугал его до паники. Нет, он не хотел! Он мог выдержать! Это была слабость… еще чуть-чуть. Туман обнимал его в ответ и успокаивал. Чувство лёгкости заставляло фантомную боль отступить, очищало сознание. — Я знаю, знаю, что ты мог выдержать. Ты выдержал, мальчик. Я же говорила, что в следующий раз так мы встретимся в последний раз. Ты не умрешь сегодня. Это мой тебе подарок. Ещё не последний, если ты выполнишь своё второе обещание. И Том открыл глаза. Тело не слушалось, но боль окончательно отступила. В замке стояла тишина. Всё закончилось, так или иначе. Непослушной рукой Том собрал свои волосы, и одним движением палочки отрезал, превращая их в подобие той привычной прически, что он носил когда-то давно. Свой плащ он и так зачаровывал по образу и подобию своей любимой одежды, которую носил многие годы. Если он выжил… если Гермиона выжила… узнает ли она его? С трудом он поднялся на ноги.

И ты привык уже Восставать из пепла От одной лишь искры Теряя смысл, ухватив за хвост

Разрушенные коридоры казались непозволительно длинными. Каждый шаг приближал Тома к Большому залу, и с каждым шагом его охватывал страх. Дикий, почти звериный. Что если?.. Нет, она… Но что если?.. Наконец он вошёл в зал, полный радостно обнимающихся и рассаживающихся людей. Все со всеми, не делясь на факультеты или дружеские компании. Он ищет взглядом Гермиону, и находит, сидящую вместе с Уизли, который по собственнически её обнимает. Но у Тома нет сил на ревность, он просто счастлив. Что она жива, что она здесь… что она вскакивает и бежит к нему?! Сердце пропускает удары, когда он, улыбаясь как идиот и ничего не понимая от счастья, ловит своё Солнце в объятия.

И во сне и наяву Я всегда к тебе иду Я всегда иду к тебе, любовь моя!

— Том!.. но…. КАК?! Откуда?! — Я же обещал, что всегда найду тебя и даже в другом времени ты от меня не скроешься, — отвечает он скорее на автомате, чем осознанно повторяя свои слова. И ещё сильнее обнимает Гермиону, не видя никого и ничего вокруг. Он дождался, она выжила. Это всё, что имело значение. Она здесь, рядом, теплая, живая, настоящая. И она не отталкивает его, не ненавидит. Я люблю тебя. До самой Завесы и обратно.