Океан на двадцать пятом этаже

      Сугуру кажется — он застывает, как насекомое под каплей янтарной смолы, окруженный зарослями мегаполиса. Лихорадочно бегущие огни из чёрной глубины бьют в глаза, каким-то чудом добираясь до двадцать пятого этажа, ночь вползает в лёгкие вместе с городским смогом.       Красиво. Высоко, блять, но как же красиво, думает Сугуру.       Он стоит на балконе лестничной клетки уже сорок минут: курит одну за одной, мнёт в кармане пакетик с белыми хлопьями и постепенно вмерзает в бетон. Замирает, завороженный полумраком, сквозь который прорезаются гигантские голограммы. Глотает воздух, холодный и горький, раздираемый гудками машин и перестуком метро. Сверяется с часами на экране айфона (цифры куда-то бесконечно падают, падают и падают, как окурки с двадцать пятого этажа), матерится про себя: где эта зараза Сатору, ради которого он три часа таскался с какими-то обгашенными штрихами по зассанным падикам, чтобы нарыть ему соли или реги для спайса.       Сугуру ждёт. Ждёт и думает — о ненужном. Не о том, что нужно, по-хорошему, слать этого изнеженного и избалованного деньгами мальчика куда подальше с его тупыми капризами, задницей, обтянутой дорогой кожей зауженных брюк, и такими же друзьями, выряженными в люрекс, которым плевать, кто доставит им спайс на очередную вечеринку для конченых богатеньких деток.       Сугуру прикрывает глаза, прикусывает фильтр и думает о другом: что за сводящий с ума изгиб плеч, за нежно-тревожный рисунок губ, тонкий, как вскрытая лезвием вена, за арктически синий лёд, замерший на опалённых инеем глазах, Сатору получит свой амфетамин.       О том, что в эту секунду, как и миллион других секунд из прошлого, он на миг увидит в этих огромных, как мир, глазах, неподдельное обожание. Это будет миг триумфа, миг покорности — Сугуру нащупает в глубинах зрачков своё отражение, и снова ощутит, как его уносит. Сильнее — чем от любого наркотика.       Есть люди, в которых сексуальность заложена природой: затаённая на дне зрачков, опьяняющая, прокравшаяся в движения, полные опасной медлительности, как поднимающая голову кобра. Её не сдержать — она вонзает в тебя клыки, соблазняет, волнует, обволакивает.       Сатору кажется Сугуру ещё хуже: его сексуальность взрывная, вызывающая, но одновременно с этим трогательная, неуловимо нежная. Такой хочется обладать — хотя бы на секунду почувствовать себя богом в его глазах…       Сугуру вздрагивает, коротко проводит ладонью по ширинке, морщится, сглатывает. Раздражённый усталостью разум тревожит мысли — сегодня всё будет иначе.       Город плавает в мутных огнях рекламы. Сугуру тянется к пачке, снова матерится — сигареты заканчиваются. Достаёт старый подвисающий айфон. Сквозь паутину трещин нащупывает диалог, открывает, читает сообщение, окруженное забором восклицательных знаков: «Ну принеси сегодня, я что хочешь сделаю». Прокручивает вниз, набирает заледеневшими пальцами: «Три минуты жду и ухожу».       Сугуру стоит в раздумьях, глядит на город сквозь тускло-металлические решетки перил, плотнее запахивает куртку. Ждёт. Наконец из тёмного провала лестницы слышатся лёгкие шаги — и каждый отзеркаливается дрожью предвкушения внутри Сугуру.       Когда дверь лестничной клетки распахивается, Сугуру не слышит, а чувствует его кожей. Оборачивается, и зрение любовно выстраивает картинку, как мозаику: Сугуру видит, как чёрный глянцевый блеск брюк сладко обтягивает бедро. Линии мягкие, кожа не в силах спрятать тёплые притягивающие взгляды изгибы: складочки, уходящие к паху, по-мальчишески острые очертания колен. Белая майка плотно прилегает к телу, намёком обозначая острые соски. Отсверки ночного города вылизывают обнажённые плечи. Снежная россыпь волос на высоком лбу. Разгорячённое дыхание, розовая полоска приоткрытых губ — Сатору торопился, и Сугуру прошибает электрическим разрядом. Из-за одного только взгляда на эти губы, на влажный их блеск, Сугуру накрывает щемящая волна удовольствия.       — Вот и я, — улыбается Сатору. — Принёс?       Сугуру встречает озорной взгляд, тянется в карман, но на полпути замирает.       — Сюда подойди, — сдержанно просит он.       Сатору мгновение колеблется, но делает шаг. Сугуру вынимает пакетик, подносит к голубым, даже ночью сияющим аквамариновым светом немыслимой красоты глазам, но не даёт пальцам Сатору его поймать.       — Что за игры? — Выражение непосредственности растворяется, сменяясь на холодную вдумчивую серьёзность.       — Никаких игр, — вполголоса отвечает Сугуру. — Ты сказал, сделаешь всё, что я захочу?       — И?       — Ты тупой, что ли?       В глазах, затянутых густой голубой поволокой, внезапно обнажается догадка, и Сугуру не выдерживает. Сатору не успевает сориентироваться: шею зажимает стальной захват, резким движением его роняют вниз, на колени.       Сатору шумно выдыхает, сопротивляется, цепляется за ноги Сугуру, пока его прижимают лицом к ширинке.       — Ты че, ёбнулся?! — психует Сатору, вырываясь и пытаясь отодрать ладонь от своей шеи. — Успокойся!       — Ныл же: принеси, что хочешь сделаю, — тянет Сугуру, ещё теснее прижимая голову к паху, где под плотной тканью туго обозначилась выпуклость. — Или не ныл?       — Успокойся, — повторяет Сатору и неожиданно успокаивается сам: вскидывает облитый злобой взгляд, искажённый упрямым чувством.       — Хочешь, чтобы я тебя сломал? Я сломаю, — мягко обещает Сугуру и надавливает на его шею сильнее. — В следующий раз будешь думать, что говоришь.       — Ты, блять, в себе?       — Давай уже, — нетерпеливо говорит Сугуру, ощущая, как чужие губы случайно задевают ткань джинсов. — Используй рот по назначению.       Сугуру касается своей ширинки другой рукой и уже не может сопротивляться: язычок застёжки заедает, не поддается, но его перехватывают чужие неожиданно тёплые пальцы. Сугуру опускает взгляд и с тупым удивлением смотрит, как в выражении светлых глаз обнажается и проступает до жути понимающая ухмылка. Опытная, несдержанная развратность того, кто даст ему сто очков вперёд.       — Су-гу-ру, — вонзается в виски мягкий ласковый шепот; не взгляд — живой лёд, замораживает изнутри, подчиняет Сугуру, и он больше не в силах двигаться. — Не с того ты начал.       В следующую секунду пальцы разжимаются сами собой. Всё, что он видит — это закушенная губа и рассыпчатые белоснежные прядки. Нежный шепот, неуловимо мятный, поднимается снизу, касается шеи, а потом Сугуру закрывает глаза.       Упоительно влажный язык коротко и изучающе проходится по нижней губе. Сатору жарко дышит, невесомо касается поцелуем уголка рта, прихватывает нижнюю губу, посасывает. Сугуру забывает, как его зовут и где он находится: мучительно-сладкая тяжесть падает вниз живота, под сердце ударяет слабость.       Неожиданно ощущение губ пропадает. Ветер касается кожи прохладой, и Сугуру распахивает глаза.       Сатору отступил на шаг, но всё так же улыбается.       — Что за игры? — вырывается из Сугуру, и он чертыхается, осознав, что по-дурацки повторил слова Сатору.       — Никаких игр, — нежно парирует Сатору, и Сугуру с ужасом обнаруживает пакетик с амфетамином в его пальцах. — В следующий раз используй по назначению мозг, — говорит он, разворачивается и тенью скрывается за дверью лестничной клетки.       Сугуру дышит, как загнанная лошадь, но улавливает главное — следующий раз. Сатору пообещал ему следующий раз.