Фавн

      Алиса              Твой кофе безнадежно остыл, ты не притронулся к нему ни разу, лишь грел ладони о горячую керамику, как будто на дворе лютый январь, а не знойный июль.       Я же прикончила бутылку вина и не планирую останавливаться. Наблюдаю, как игристое бордо наполняет до краев бокал, и жадно сглатываю слюну. Нет, боже, не подумай, что я жажду напиться до белого каления, нет, просто в горле пересыхает так, словно земля в пустыне, потому что я пытаюсь тебе сказать кое-что важное, потому что я и пригласила тебя на встречу только для того, чтобы озвучить это вслух. Мне нужно выпить, хотя бы один глоток, для храбрости, разумеется.       Хватит, рычишь ты и хватаешь меня за руку, не позволяя прикоснуться к бокалу, хватит, Алиса, прекрати, посмотри, на кого ты стала похожа, на тебя смотреть противно!       Я оскалилась: ты говоришь прямо как моя мамочка, Алиса то, Алиса сё, посмотри, как ты выглядишь, на кого ты стала похожа, блаблабла. Ты мне не мамочка, Славочка.       Ты отвратительна, Алиса, в кого ты превратилась?       Ну скажи, давай, скажи мне, в кого я превратилась!       Мне плевать, раз решила отправиться на тот свет следом за ним, то мне плевать, второй раз я тебя оттуда вытаскивать не стану, уж прости, надоело.       А тебя никто и не просил, зачем ты вообще тогда влез, а?       Я опасно приблизила к тебе лицо, навалившись грудью на столик. Ты так близко, что, кажется, чувствую тревожное биение твоего сердца и твое учащенное дыхание на своих щеках. Я горю, Слава, сгораю. Неужели ты забыл, как однажды вернулся ко мне? Я схожу с ума, прошептал ты, когда я отворила дверь и увидела тебя на пороге своего дома. Я схожу с ума, я вижу его везде, слышу его голос, он зовет меня, ты не понимаешь, ты не понимаешь, ты не понимаешь… Ты промок до последней нитки, бледное измученное лицо, посиневшие губы и сиреневые тени под глазами. Не человек, но призрак, восставший из мертвой земли. Он зовет меня, Алиса, я так больше не могу, почти не сплю, боюсь на миг закрыть глаза, потому что он и там меня найдет, он везде, он повсюду. Я молча пропустила тебя в свой дом, а ты переступил порог, оставляя на полу влажные следы. Именно так ты и вошел в мою жизнь, в мою душу, оставив не просто следы, Слава, нет, ты учинил в ней погром, разрушив все, что я с таким трудом склеивала. В ту минуту я ненавидела тебя всем своим существом, а ты, тварь такая, посмел без приглашения заявиться в мой дом как ни в чем не бывало, как будто никогда и не исчезал в пространстве, оставляя меня совсем одну не спускать глаз с горизонта. Тогда я не подозревала, что ты тоже плохо спишь, что сон твой тревожный, прерывистый, поверхностный, что ты тоже боишься на мгновенье сомкнуть глаза, ибо даже во сне тебе нет покоя. Тогда я не подозревала, насколько ты раздавлен грузом вины, что в тебе не осталось сил, что ко мне ты пришел излить горе, прожить его вместе со мной, разделить, потому что была уверена, что ты плачешься в доступную жилетку. Ты трахал меня той ночью на удивление долго, нежно, почти с любовью. Я и представить не могла, как истосковалась по тебе, как на самом деле сильно люблю тебя, твой голос, твой шепот, твои стоны. Пусть ты снова думал о нем, пусть ты и был снова с ним. Пусть, я прощу, сделаю вид, что не заметила. Трахни меня так, как это делал с ним, попросила внезапно я. Ты резко отстранился, сел на пятки. Нет, я не могу, это неправильно, все это неправильно, грязь, сплошная грязь, мы не должны… Тогда я ударила тебя, влепила такую пощечину, что звук удара, похожий на звук бездушного хлыста, раскатился по тихой ночной комнате. Ну же, давай, сделай это! Я ударила тебя еще раз, еще, еще, еще. Я била тебя кулаками в грудь, пока ты не сделал то, о чем я так яростно умоляла.       А потом мы без умолку говорили о нем, боясь остановиться хоть на минуту, боясь, что пропастью между нами разверзнется пауза, ибо в паузе этой наша погибель. Он никогда не был третьим лишним, никогда, он был тем, в чьей власти было удержать нас вместе, но без него жизнь потускнела и мир стал мал. Долгими ночными беседами мы оживляли его, воскрешали из мертвых, как Орфей свою возлюбленную Эвридику. Но никогда мы не говорили о нем как о покойнике, потому что это было сильнее нас. Мы не могли об этом говорить, потому что мы лжецы, Слава, ты и я, и оба знали то, о чем другие и не догадывались. Мы оба с тобой отныне плохо спим, измученные ночными кошмарами.       А потом ты приходил ко мне все чаще и чаще. Молчаливо мы проходили в мою спальню, отбрасывали одеяло, снимали с себя одежду и укладывали аккуратной стопочкой на стул рядом, чтобы после возлечь на наше одинокое брачное ложе так, как делит его пожилая супружеская пара, давно утратившая друг к другу всякий интерес. Ты был страшно груб со мной, но мне нравилось, к чему лгать, я и сама просила, потому что под разрушающей силой твоей грубости я забывала себя, забывала о том, кто я, забывала то, что натворила. Боль физическая вытесняла боль душевную. Закончив, ты отворачивался от меня, выставляя напоказ лишь обнаженную спину, твоя спина, Слава, была подобно стене, о которую я билась лбом. Как же чертовски мне хотелось коснуться тебя, коснуться мелких капель пота, что бисером украшали теплую живую кожу. Изо всех сил я сопротивлялась сну, боясь провалиться в пропасть, из которой поутру так сложно выбираться обратно. Утром тебя уже не было рядом, пустая постель, место под тобой холодное, ни одной складки на простыне, словно и не было ничего, словно это только мой дурацкий сон, словно это только мои подавленные желания, во снах вырывающиеся голодным зверем на волю. Я обнюхивала подушку, на которой покоилась твоя голова, как собака искала твой запах, раздувая ноздри, водила ладонями по равнодушной простыне в надежде нащупать хоть что-то, что могло выдать твое присутствие. Между ног саднило, было или не было? Был ли ты или не был? Я не знала ответа, и чтобы заглушить мысли шла на кухню за очередным бокалом вина. Я выдумала тебя, да?       Ответь мне сейчас же, Слава, зачем ты приходил тогда ко мне?       Наконец-то я задаю тебе этот вопрос. Ты смущаешься, словно не знаешь, что ответить, словно сказать было — подтвердить тот факт, что ты бесчувственная свинья и подлец, пользовался мной, утешался, вытирал ноги как о коврик в прихожей, сказать, что ничего не было — подтвердить мое безумство. Когда ты заполнял меня, скользил во мне, я вспоминала тяжесть плода в своем животе, твой плод, твой сад, твой урожай. Твое семя раз за разом изливалось в меня, и я с ужасом и трепетом надеялась, что на этот раз я смогу удержать в себе комочек, смогу защитить, смогу выносить. Ты не любил кончать в меня, предпочитая делать это или мне на спину, или на живот, или на лицо. Ты обожал вид своей спермы на моем теле, не двигайся, шептал ты, разглядывая капли-росинки, а я умоляла, кончи в меня, пожалуйста, прошу тебя, кончи в меня, и редко ты шел моему желанию навстречу, исторгая из себя со стоном новую жизнь, которую я крепко и плотно зажимала бедрами. Ты выскальзывал из меня, и становилось пусто и холодно, утроба моя была безжизненным местом, безлюдным и мертвым, отныне в ней ничего не могло зародиться.       Ну чего ты молчишь, ответь уже хоть что-нибудь.       Я скучаю, говоришь ты еле слышно, скучаю по нам. Как мы могли, Алиса? Как мы могли все испортить? И твоя ладонь робко накрывает мою, твои пальцы с робкой надеждой сжимают мои.       Вот оно что. Ты и сам пришел за ответами, глупая я, глупая. Ну что же, слушай. Нет, сейчас ты этого не узнаешь, ты прочтешь об этом, когда выйдет книга о нас, когда правду узнают все на свете, ибо невыносимо, Слава, держать в себе. Мы могли бы поделить тяжесть нашей ноши на двоих, но ты сбежал, решил оставить меня одну, так слушай же, внимательно слушай.        В одну из тех ночей, когда обессиленные после наших любовных безумств мы лежали в кровати на спине, устремив взгляды в потолок, голова к голове, ты спросил: что он чувствовал перед смертью? Было ли ему больно? И ты заплакал, навалившись на меня, твои горькие слезы больно жгли мне кожу, ибо ты никогда не оплакивал меня, мою боль, мое одиночество даже рядом с тобой, ты снова оплакивал его, его эгоизм, его неспособность на любовь к иному существу. Ты оплакивал ледяную фигуру, что растеклась лужицей воды при первых весенних лучах солнца, в то время как я живая, плоть и кровь, всегда была рядом, готовая отдать себя полностью до остатка.       Играла O mio babbino caro, мы так часто ее слушали, вспоминая, как под ее звуки на Филиппа накатывала глубокая печаль, как глаза его наполнялись слезами, как делался он вялым, апатичным, безжизненным, вылитый Петрушка Нижинского, тряпичная игрушка… Расскажи обо мне, просил он, подразумевая, что я начну описывать его в третьем лице, как героя какого-нибудь романа. И я говорила, сочиняла, а он потихоньку оживал, щеки наливались румянцем, в глазах зарождался блеск. Он приходил в восторг от моих историй, суливших ему большое будущее, немыслимое величие, бессмертную славу, да, Слава, моя вина в том, что я подпитывала в нем эти надежды, я была преданным садовником в саду его несбыточных мечт, ухаживала, подкармливала, лелеяла розы, за которые должна была нести ответственность, потому что я приручила его, своими сладкими сказочками затуманила его рассудок, указала путь к безумию. Однажды обо мне напишут книгу, говорил он, снимут кино, я стану великим. Обо мне узнает весь мир, ибо я стану богом, богом танца. Любовь моя, говорил ему ты, любовь моя, я сделаю для тебя все, что ты захочешь, мир брошу к ногам, разве ты этого ему так же не твердил изо дня в день? К твоему шепоту он прислушивался больше, чем к моему, ведь вы делили постель, я слышала вас, Слава, все слышала, слышала, как ты грозился его убить, грозился искалечить, переломать ноги, только чтобы он был привязан к тебе, что ты позаботишься о нем… Боже, что же мы наделали? Ослепли от любви, обезумели, осатанели. Мы мнили себя теми, кто мог сделать его счастливым.       Но разве в нас он, Слава, нуждался? Разве мы были теми, кто мог сделать его счастливым? Кто мы? Оборванцы с улицы, за душой у которых ни черта, это он нас с улицы подобрал как блохастых слепых котят, умирающих с голоду, он впустил нас в свой дом, и чем мы ему отплатили, Славочка?       Однажды в моем доме раздался телефонный звонок. Мать сняла трубку. По ее тону я сразу же определила, что новость на том конце провода ей не по душе. Лицо матери исказилось, брови недовольно сползли на переносицу, уголки губ поджались.       Хватит сюда звонить, рявкнула она.       Отдай, подскочила к ней я, выхватывая трубку из ее цепких пальцев, отдай!       Подумать только, мы боролись за телефон, ты не имеешь права, шипела я, а ну заткнись, Алиса, шипела мать. Она замахнулась на меня, но в этот раз я даже глаза не зажмурила, глядела на нее в упор, прожигала взглядом, давай, ударь меня, ударь, давай.       И мать впервые отступила, шагнула назад, но нет, не из-за страха, нет, она не боялась меня никогда, знала, что я трусиха, что я только зубы показываю, а укусить неспособна, ибо нет во мне той самой агрессивной жилки, отвечающей за нападение.       Как же ты мне противна, Алиса, как же меня от тебя блевать тянет. Подумать только, в кого ты превратилась? Шлюха шлюхою, весь двор о тебе день и ночь судачит, что по рукам пошла, хуже проститутки, те хоть за деньги ебутся, а ты потому что натура у тебя блядская, вся в отца, вся в него, в его кровь блядскую, тот всех баб перетоптал, в каждую дырку свой хер сунул, а ты перед каждым ноги раздвигаешь, как туалет, в который испражняются.       Мать плюнула мне в лицо. В ответ я лишь медленно и молча вытерла лицо рукавом, потому что сил во мне на какие-либо слова не осталось, я выдохлась, я так устала, Слава, я так устала бороться за свою жизнь, зачем ты тогда спас меня на дороге, зачем, ну кто тебя просил?       Понимаешь, все дело в том, что она видела нас втроем, как оказалось, следила, шпионила, кралась за нами по пятам, подобно прилипчивой неотступной тени, чтобы что? Чтобы увидеть, как мы трахаемся прилюдно? Как вы одновременно или по очереди суете в меня члены, а я ору дурной кошкой, подставляясь под вас? Да, она жаждала этих сцен, чтоб поймать меня на горячем, ткнуть носом, смотри, тварь, чего ты наделала, позор мне, позор, соседки в спину шепчутся, смотрите, блядь какую вырастила, сразу с двумя парнями крутит, шалава.              Она видела, как Филипп целовал меня под цветущими яблонями, как я горячо прижималась к нему всем телом, как таяла в его руках, ведь я не знала, что таким образом он делает больно тебе. Он отобрал у меня тебя, скажешь ты потом, он отбирает у меня все, что я так сильно люблю. Значит, ты любил и меня, Слава, любил все-таки, но в ту минуту я не думала о тебе, Слава, прости меня, если сможешь, потому что никто и никогда не целовал меня так, как он, да и ты сам знаешь, как он это делает, как от прикосновения его губ земля из-под ног уходит, как сердце бешено заходится, в ту минуту я думала, что мы могли бы сбежать вдвоем ото всех вас, я от семьи, а он от тебя, ведь я уже все знала про вас, знала, как он боится тебя, как замирает, едва ты входишь в комнату, как расширяются его зрачки от страха, как сжимается в тугой комок его тело.       В тот вечер, когда мать наорала и излупила меня, я сбежала из дому, потому что нутром чуяла, что звонил он. Я была нужна ему, он нуждался во мне, не в тебе, ни в ком-то другом. Тем же вечером вы поссорились в очередной раз, потому что в вашей квартире царил сущий хаос. Он отворил дверь, и я застыла от ужаса, ибо он был пьян, чертовски пьян, Слава, богом клянусь. Но больше всего меня ужаснули синяки на его лице, шее и груди. Мы подрались, сказал он, однако я знала, что руки распускаешь ты, что с каждым новым днем тебе тяжелее контролировать себя, ярость заполнила тебя до краев, и ты находил утешение в том, как изливаешь всю ненависть на нем. Особенно тебя злило, что Филипп нашел утешение во мне, что мы шепчемся за твоей спиной, что у нас появились общие секретики, что я покрываю его любовные похождения, лгу тебе о его бесконечных интрижках. Я стала до того великой, могущественной фигурой в его жизни, что места для тебя совсем не осталось. Я словно стала той самой Ромолой, что уговорами, лаской и сладкими посулами заманила его на борт корабля, следующего в Южную Америку, на борт корабля, где суждено тебе было потерять его навсегда. А все потому, что он знал, что я способна подарить ему бессмертие, величие, увековеченное на страницах книг, память, что будет передаваться из поколения в поколение, в то время как ты, невостребованный скованный молодой человек, не мог дать ему ничего, кроме боли и разочарования. Да, Слава, он был хитер, он был чуток, он всегда умел держать ухо востро, нос по ветру и хвост пистолетом. В отличие от нас, глупых идиотов, готовых целовать его следы.       В тот вечер он пребывал в дурном расположении духа, хотя обычно ваши скандалы оказывали на него противоположный эффект, он словно питался твоей злостью, впитывал жадно соки твоей ярости, чем крепче ты бил, тем прожорливее он становился.       Молча я пошла за ним по квартире прямиком в ванную комнату, где он без всякого стеснения освободился от одежды. Я ослепла, Слава, ослепла от красоты его тела, от той откровенности, с которой он раскрылся передо мной, от той интимности, повязавшей нас. Я ослепла, Слава, настолько, что не смогла увидеть всех тех уродливых шрамов на его теле, всех зверств, что творили с ним любовники, ибо красота затмила разум, как затмевает разум красота Венеции, города на плаву, необыкновенная красота, а внутри гниль, плесень и разложение, и он гнил изнутри, Слава, он источал рвотные запахи смерти, запахи раздутых, опухших и посиневших утопленников, о, сколько их упало в эту бездну…       Он погрузился в ванную, наполненную доверху душистой пеной. От стыда я отвела глаза, лицо горело, кровь бешено пульсировала в висках.       Посмотри на меня, приказал он.       И я повиновалась, как будто ты бы этого не сделал? Не смей презирать меня, Славочка, не смей отворачиваться, не смей осуждать, ибо ты не лучше меня, ты хуже, слышишь!       Иди сюда. Иди ко мне, Алиса. Разве ты этого не хочешь?       Конечно же хотела, к чему скрывать? Он читал меня как раскрытую книгу, копался в моих мыслях, бессовестно читал их и игрался мной.       Да, Слава, он жестоко игрался мной, так не поступают со своей любимой игрушкой даже самые эгоистичные и капризные дети на свете, так что не стоит мне завидовать, не стоит. Да, тебе известно, что он звал меня с собой на очередные вылазки к многочисленным любовникам, будто мое присутствие могло служить для тебя доказательством его невиновности, будто мое присутствие ограждало его от той грязи, которая липла исключительно к нашим с тобой рукам, но не к нему. Нет, Слава, он был виновен, еще как виновен, он был главным преступником, исполнителем, а я тайным сообщником, серым кардиналом. Я видела, как он уходил с ними и возвращался еще более прекрасный, чем был до этого, и ненавидела его тихой, но лютой ненавистью. Всякий раз после я обещала самой себе, что расскажу тебе все, что вместе мы прекратим этот стыд и позор, этот срам на троих, ибо невыносимо, Слава, просто невыносимо было нести тяжесть его красоты, тяжесть его ледяного сердца, а было ли оно, Слава, билось ли в его груди это гребаное сердце?       А как же Слава? — спросила его я однажды. Как же Слава? Разве тебе все равно на него, на его чувства?       Слава? А что с ним? — Филипп даже не удосужился открыть глаза, продолжая лежать на горячем песке под ленивым солнцем.       Мы были с ним вдвоем, представляешь, только я и он, на озере, на этом чудесном и волшебном озере, где так и не расцвела буйным садом мечта Филиппа. Я думала, что только мне он поведал о ней, о своей невыносимой печали, но нет, Слава, он приводил в это место каждого, и тебя, и меня, и нас двоих, и еще бог знает сколько любовников.       Он же тебя любит, разве можно с ним вот так? — снова завела шарманку я.       И тут он открыл глаза, кривая ухмылка расползлась по лицу.       Алиса, любовь моя, посмотри сначала на себя в зеркало, ответил он таким тоном, от которого меня чуть не стошнило.       А после он поднялся на ноги и двинулся к воде. В тот миг я жаждала одного: чтобы он утонул, чтобы озеро поглотило его, как однажды поглотило Одетту и Зигфрида. Я сверлила его взглядом, словно могла обладать силой, черной колдовской силой, темной магией, силой мысли, силой взгляда я топила его в воде, но Филипп раз за разом всплывал на поверхность, ибо победить красоту невозможно, как бы мы ни старались.       Из озера он явился, будто прекрасный, вылепленный из самого дорогого мрамора Адонис. Капли воды стекали по его гибкому телу, переливались, отражая солнечный свет, а я задыхалась от желания обладать им, избавиться от купальника, откинуться на спину и раздвинуть широко ноги, приглашая его величество в свой райский сад наслаждений.       Филипп расхохотался, смех его больно царапнул меня изнутри.       И все же он был прав, Слава, как я могла хоть в чем-то его упрекать, пока помогала ему сооружать тайнички. Несколько раз я видела его вместе с кем-то, видела, что они вытворяют с ним, видела, как он использует каждого из них в собственных целях. Я должна была сказать тебе, должна была, но я любила его, Слава, страшно сильно любила, что если бы он приказал избавиться от тебя, то сделала бы и это, не моргнув и глазом, прости меня.       Потом мы возвращались к вам домой, он шел в ванную комнату, чтобы смыть с себя чужой запах. Он никогда не закрывал дверь, он знал, что я смотрю, знал, что я тайком любуюсь его наготой, его плавными и ленивыми движениями, что мечтаю стать струями воды, чтобы ласкать его. Однажды он внезапно обернулся, чем застал меня врасплох, и расхохотался, Слава, слышал бы ты этот дьявольский смех, он насмехался надо мной, мое унижение ему было комплиментом, в то мгновенье я возненавидела его, ибо это было превыше всего, превыше моего терпения. У всякого есть свой предел, и у меня тоже, он пересек его, Слава, богом клянусь, никто и никогда так не унижал меня, а унижений я знала много, поверь мне.       И вот вновь он подзывает меня к себе, и я, послушная девочка, послушная собачка с тапочкой в пасти, выполняю приказ.       Сделай мне приятно, требует он, ну же, ты понимаешь, о чем я.       Нет, Слава, я не понимала. Я ничего не понимала. Но внутри что-то подсказывало, что-то, что уже давным-давно предвкушало, толкало меня, как древний инстинкт, и я опустила руку в горячую воду, а Филипп откинул голову назад и закрыл глаза.       Одной рукой я обмывала его тело губкой, терла шею, плечи, спину и грудь, пока второй рукой поглаживала его член. Лишь изредка он произносил команды, что-то типа медленнее, быстрее, мягче, жестче.       Меня била дрожь такой мощи, что, казалось, вибрировала вода в ванной.       Хватит, вдруг сказал он, отталкивая мою руку. Хватит, надоело. Пошла отсюда.       Я расплакалась. Потому что больше ни на что не хватило сил. Стояла перед ним и рыдала.       Боже, хватит выть, взмолился он, меня это раздражает.       Зачем ты так, Филипп? Зачем ты так с нами?       А как иначе? Ничего другого вы не заслуживаете!       Что ты такое говоришь?       Я уже рыдала в голос, и слова из меня исторгались истеричным карканьем.       Я вас всех насквозь вижу, каждого из вас, все вы со мной только из-за одного-единственного желания обладать мной, моей красотой, вы все лживые, лицемерные мрази, которых я просто ненавижу. Я вас презираю!       Да, Слава, именно так он и сказал, четко, громко, несмотря на опьянение. Я могла бы думать, что он шутит, что он бредит, что он сошел с ума, но, как говорится, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Он не лгал, он говорил правду, говорил то, что думал о всех нас. Его разъедала паранойя, Слава, разве ты забыл те жуткие истеричные припадки, в которых в последнее время бился Филипп? Какие он устраивал нам слезливые истерики, отыскав на лице крохотную, едва заметную, морщинку, как он бился головой о стены, хлестал себя руками, проклинал свое старческое лицо и немощное тело, неотступно приближающее его к старости. Или ты забыл его приступы паники? Острые приступы страха, будто за ним кто-то следит. Он подозревал всех нас, сначала в том, что мы хотим испить его молодость и красоту, лишить его этого, что мы намерены препятствовать ему танцевать. Во всем и всюду он видел заговоры, среди нас с тобой, среди зрителей, среди коллег. Он считал нас врагами, что грозятся его уничтожить. Помнишь, как он упал на репетиции? Мы все видели, что он упал по собственной вине, Слава, исключительно по собственной вине, потому что в последние недели почти все время проводил у станка, полагая, что стал танцевать хуже, он почти ничего не ел, он страшно исхудал. Потому-то он и упал, ему попросту не хватило сил, но он обвинил всех нас, он указывал на всех нас пальцем и твердил, что не простит нам этого никогда, что мы горько пожалеем о содеянном.       Он совершенно обезумел, сутками пропадая на репетициях, ставя свою собственную постановку, эту ужасную постановку, из-за которой его каждую ночь донимали кошмары, и он просыпался весь в горячем поту, чтобы остаток ночи до рассвета ходить по квартире, пока ты и я пытались его успокоить. Его постановка провалилась, его детище, его сокровище, столько вложенных сил и времени, это была катастрофа. Его освистали, зрители вставали с мест и двигались к выходу прямо на середине представления. Филиппа сбросили с Олимпа, подло толкнули в спину прямиком в тартар.       Это все он, это все Зверь подстроил, твердил и твердил Филипп, Зверь во всем виноват, он не отпустит меня никогда, он заплатил им за то, чтобы они устроили этот цирк, это в его духе, да, я знаю, я чувствую то.       Филипп совсем впал в безумство, мы не имели понятия, как успокоить его, а тем временем ему становилось все хуже и хуже. Наша вина, Слава, только наша, ибо своими льстивыми словами мы довели его до сумасшествия, мы возвысили его, возвели на пьедестал, обожествили.       И вот и я стояла перед ним, слезы катились по щекам, я умоляла его не бросать нас с тобой.       Я люблю тебя, Филипп, я так люблю тебя…       Любишь??? Нет, Алиса, ты не любишь меня и никогда не любила. Знаешь, для чего я нужен тебе? О, да, Алиса, я все про тебя знаю.       И тут я все поняла, Слава, мне открылась истина. Он читал мои записи, мои блокноты, дневники, в которых я описывала свою жизнь, фантазии и мечты.       Ты не имел права… ты не имел права…       Да что ты такое говоришь, Алиса? — его тон стал язвительным, гадким. Ты мечтала использовать меня, мою славу, мою красоту, чтобы о тебе наконец-то заговорили, чтобы перестали в тебе видеть уродство, но душа твоя, Алиса, от этого прекрасней не станет никогда. Никогда.       А дальше… А дальше, Слава, он сказал, что все про нас с тобой знает, знает наши грязные помыслы. Он намеревался бросить нас, исчезнуть из нашей жизни, богом клянусь, именно так он и сказал.       Как же вы мне надоели, видеть вас не могу, меня от вас с души воротит.       Он собирался сбежать из России в Европу со Зверем, с тем странным мужчиной со шрамом, я знаю, я видела их вместе, Слава, я видела билеты, через пару дней они бы улетели.       На допросе у следователя, на следующий день после смерти Филиппа, меня спросят, откуда у меня информация о Звере, о поездке Филиппа в Европу, и я вновь повторю, что видела билеты, видела Зверя собственными глазами. Видела в тот последний день в комнате Филиппа чемоданы, в которые он складывал одежду.       Это Зверь, сказала я полиции, это Зверь убил Филиппа.       Да, Слава, в газетах напишут о самоубийстве Филиппа, о том, что восходящая звезда балета не выдержал танцевальных нагрузок, не выдержал груза собственной славы. В газетах и на телевидении будут изо дня в день болтать о балетном мире, о его склочном, желчном, змеином мирке. Филипп превратится в жертву жестокого мира балета, который пережевал его и выплюнул так цинично и равнодушно. О, сколько их упало в эту бездну, этих юных юношей и девушек, мечтающих о сцене и бессмертной славе…       В газетах напишут и про нас с тобой. «Романова Алиса», близкая подруга Премьера. Я проведу пальцем по собственным имени и фамилии, которые вдруг обрели форму. Я проснулась известной, Слава, каждый день меня донимали телефонными звонками, не желаете ли дать пару слов о Премьере? Не желаете дать интервью? Не желаете поучаствовать в нашей программе?       А потом в свет вышла моя первая книга.       И невидимка Алиса исчезла навсегда. Вместо нее появилась Романова Алиса.       Ты, наверное, думаешь, зачем я это все пишу, для чего так долго переливаю из пустого в порожнее. Да, ты прав, я оттягиваю время, потому что сказать правду слишком страшно.       Я убила его, Слава. Это была я. Я лишила нас счастья.       Когда он с головой погрузился в воду, я шагнула к нему навстречу. Не помню, сколько это длилось по времени. Ничего не помню, богом клянусь, словно из памяти кто-то ластиком стер воспоминания того дня. Помню только, каким он безмятежным казался, каким спокойным, разглаженным было его лицо под водой, ни одной морщинки ни вокруг глаз, ни вокруг рта. Он и не сопротивлялся, не боролся за жизнь и за воздух, просто позволил мне сделать это. Он познал бессмертие, он познал вечность. Он ушел дорогой цветов в сад своей мечты, туда, где круглый год цветут яблони и груши.       Теперь и ты знаешь это. Да ты всегда знал, одна я отказывалась верить в содеянное. Выдумала какого-то Зверя, возложила на него всю ответственность.       Ты ненавидишь его за то, что он позволил именно мне это сделать, а не тебе, потому что ты бы не смог, у тебя бы не хватило духу. Если бы не я, Слава, то он бы сделал это сам, поверь мне, верь мне, верь огромной хитрой паучихе, что плела паутину, липкую ловушку для всех вас, в которую вы так глупо попались. Верь мне, что он бы никогда не смирился с тем, что реальный мир для него померк, что психика его уже никогда не смогла бы отличить вымысел от фантазии. Что он никогда бы не смог танцевать. И быть вечным Прекрасным Принцем. Благодаря мне он навечно отпечатался в памяти Прекрасным Принцем, я выполнила его просьбу, я даровала ему бессмертную славу на века, благодаря мне, благодаря. Там, где мы однажды с ним встретимся, он отблагодарит меня, ибо с того дня весь мир знает о Боге танца, Боге Филиппе.       Ну вот. Теперь и ты знаешь правду.       Это конец, да, я чувствую. Чувствую, как огромные черные буквы наваливаются на меня, ибо миссия моя кончена… Да, я слышу, как они гонятся за мной, слышу шелест их юбок, слышу стрекот их крыльев, Эринии настигают меня, настигают, они взяли мой след, и это…       Конец.