Не просто цифры

                        I can't believe I let you get away                          I thought you wouldn't leave                          You took a part of me                          There's no one home                          I thought you wouldn't leave                         I wish that it was me                          I, I, I can't believe I let you get away                         aldn — icantbelieveiletyougetaway       Окружающий меня мир ощущается в данный миг слишком холодным и устрашающим — но на кладбище, будто, и не может быть по-другому. Опираюсь плечом о стоящее около меня дерево, скрестив руки на груди, и с неуместным сейчас наслаждением наблюдаю за похоронной церемонией. Признаться честно, организовано все действительно достойно, однако, оно и ясно — я вложил достаточно денег в свои похороны.        Смотреть на могильную плиту со своим же именем до безумия страшно, но разглядеть издалека не выходит достаточно хорошо. Вокруг моей могилы скопилось достаточное количество людей, но каждый из них мне до безумия дорог — на церемонии не присутствует лишь Кьяра и родители, да они и не должны видеть похорон собственного отца и единственного сына, для них, я сейчас просто нахожусь в другой стране на неопределенный срок. Могу рассмотреть отсюда лишь спины близких мне людей, не слышу ни разговоров, ни причитаний, ни истерических рыданий. Гроб закрытый, как и полагается, ведь тела в нём нет. Алёна, одетая в чёрное облегающее платье в пол, оборачивается назад и, малость обведя окружающую территорию кладбища, ловит взглядом мою фигуру. Дама смотрит на меня с укором и осуждением, но я её сейчас прекрасно понимаю — до сих пор моя идея не кажется ей выходом из ситуации. Колено вымученно ноет от моей недавней травмы.        Раскрыв тяжкие веки, мои глаза слепит белоснежное освещение больничной палаты. Все моё тело приковано к неким аппаратам, окружено бесконечным множеством проводов. Я вновь судорожно прикрываю глаза, пытаясь осознать происходящее.        Воспоминания об авиакатастрофе бешеным вихрем проносятся в моих мыслях. Я предполагал, что после рьяной боли, резко прознающей собою моё тело, и всепоглощающей темноты, настанет конец. Думал, что сердце больше не будет биться, грудь не сможет набрать в себя кислорода для очередного вздоха, ни единая часть тела больше не придет в движение. Я испытывал дичайший страх, что никогда в своей жизни не увижу Кьяру в строгой школьной форме и пышными бантами в тёмных волосах. Мне было дурно от осознания того, что та печальная улыбка, подаренная мне Антоном в аэропорту, была последней. Мне и думать не хотелось о том, что Алёна будет вынуждена тянуть воспитание и обеспечение дочери самостоятельно, постепенно надламываясь и выматываясь от безумных усилий. Мне нельзя было прощаться с этим миром.        В помещение тут же влетает несколько людей в белых халатах, что-то трепетно обсуждая. Они тараканами разбежались по всей палате, и ухватиться взглядом хоть за одного из них мне не удавалось — каждый проделывал какую-то минимальную работу, связанную со мной и моим телом. Часто моргаю и жмурюсь, стараясь настроить свой мозг на восприятие информации — еле как ухватываюсь за обрывки фраз врача, мужчины, лет сорока, что оглядывал меня внимательным и обеспокоенным взглядом, однако уловить смысл высказываний не выходит.        — Вы можете говорить? — Слышу я вопрос от этого же мужчины, на бейджике которого подписано: «Алексей». Тут же порываюсь ответить, что да, однако стенки глотки словно слипаются друг из другом, и от сухости в горле тут же начинаю сильно кашлять, не имея возможности вымолвить ни слова. Медсестра — милая девушка со светлыми волосами — заботливо подает мне стакан воды, который я тут же жадно выпиваю залпом, слушая объяснения врача. — Арсений, с Вами случился несчастный случай — авиакатастрофа. Сейчас Вы только вышли из комы…       — Сколько я пробыл в этом состоянии? — Спешу перебить я врача, на миг испугавшись, что мог пролежать тут и десятилетие — кто знает, насколько серьезные травмы я получил.       — Три дня, — поясняет врач, проводя короткий осмотр моего тела, — Вы — настоящий счастливчик, Арсений! Мало того, что Вы — единственный выживший после этой ужасной аварии, так ещё и отделались лишь сотрясением головного мозга.        Единственный выживший.       Из сотен людей, находившихся на борту самолета, на этом свете остался лишь я один. Дети, что мечтательно разглядывали завораживающие пейзажи за окном, и поселяли свой лепет в салоне, юноши, имеющие смелые планы на дальнейшую жизни, пожилые люди, повидавшие уже достаточно за свой опыт и набравшиеся мудрости за столь долгие годы жизни — каждый из них теперь упокоен вечным сном под сырой землей.        И лишь я, по чистой случайности, выбравший место под номером «43» для символики, оказался единственным выжившим.        Люди постепенно расходятся, кто куда, однако я выбрал весьма укромное место, чтобы оставаться незамеченным. Знаете, наблюдение за своими же инсценированными похоронами со стороны показывают лишь в фильмах. И осознавать, что я стал главным героем данной истории — максимально странно, но, в хорошем или же в плохом смысле — решать лишь вам. Алёна не спешит идти за толпой, старается не смотреть в мою сторону, но постепенно начинает плестись максимально медленно, желая последней покинуть мою могилу.        К сожалению, у неё это не удаётся.        Уже все люди разошлись, кто куда, и у могилы осталось лишь две фигуры. Я нагло совру, если скажу, что не понимаю, кто это. Одна из них принадлежит Алёне, вторая — Антону. Парень замер, подробно статуе, но разглядеть его истинных эмоций я не могу, пусть и догадываюсь, какие они. Алёна, кажется, пытается завести с ним диалог, но Шастун вовсе не реагирует на её слова — лишь стоит, как ногами в землю вкопанный, и не двигает ни одной частью своего окаменевшего тела. Женщина в ласковом жесте гладит паренька по плечу, но и на это он не реагирует даже чертовым минимумом — лишь продолжает стоять все в том же положении.        Алёна изначально идёт в ту же сторону, в которую двинулась толпа, но, сделав небольшой круг, возвращается ко мне. Бывшая жена становится передо мной, выражая своим видом ужасное осуждение по отношению ко мне, но я уже привык к такому лицу за последние полторы недели. Ей изначально не понравилась вся эта затея, и я могу её понять, но… Объяснить те чувства, на коих я принял такое решения, мне до безумия тяжело. Это было в моем видение решением всех проблем: я действительно раз и навсегда смогу распрощаться со своей прошлой жизнью, похоронив её на этом кладбище, навсегда уйти из жизни Антона, которому будет проще отпустить безжизненное тело, нежели где-то блуждающую душу. Парень примет неизбежное, рано или поздно, сможет навсегда позабыть обо мне, как о подростковом баловстве, зажить новой и счастливой жизнью. Мой поступок эгоистичен, я не отрицаю, но, иногда, стоит затолкать мораль и принципы поглубже в задницу, чтобы позволить себе сделать глоток чистого воздуха.        — Не жалеешь? — Алёна встает по левую сторону от меня, тоже направляя свой взгляд в сторону Антона. Парень, обессилев, падает на колени, и я, поддавшись рефлексу, уже порываюсь двинуться в его сторону, но тут же одергиваю себя, вспомнив об обстоятельствах, в которых сейчас нахожусь. Антон просто ложиться на холодную и сырую землю, сжавшись комочком у моей могилы. Сердце разрывается и заходится в бешеных ритмах, отчего чувствую себя, мягко говоря, отвратительно. — Бедный мальчик.        — Маленький мой… — По моей щеке безудержно бежит горячая слеза, но я тут же спешу её смахнуть рукой. Я сделал так, как посчитал нужным, и менять что-либо уже бессмысленно. — Алён, я прошу тебя… Будь рядом с ним, ладно?        — Разумеется, я и не собиралась его оставлять одного, — тут же яро заверяет меня женщина, — все будет в порядке, Арс, — я на это угрюмо киваю, видя даже со столь дальнего расстояние дрожащее тело парня. Он извивается в истерических всхлипах, все ещё не имея сил подняться с тёмной земли. — Ты хоть навещай нас с Кьярой.       — Конечно.       — Может, и с Антоном пересечетесь ещё.       — Это очень вряд ли. ***        От лица Антона.        Я не вижу и не слышу окружающих меня людей, словно все мои органы чувств перестали функционировать в один момент. Они и не должны работать, ведь его сердце больше не бьется.        Почему я ещё жив?       Мои лёгкие не должны судорожно черпать в себя кислород, я не должен чувствовать холода и влажности воздуха, мои ноги не должны стоять на поверхности сырой земли. Я не должен существовать без Арсения.        Арсений.        Он заменил мне все в этом мире. Моё сердце стучало в грудной клетке лишь потому, что оно норовило бить в унисон с его. Дыхание продолжало быть спокойным и размеренным, потому что оно знало, что дышит тем же воздухом, что и мужчина. Мои руки функционировали лишь по причине того, что должны дарить ласку и трепетные касания Арсению, поскольку он в них нуждался. Ноги продолжали послушно носить моё тело, ведь прекрасно знали, что им нужно нести меня в ту же сторону, в которую направляется Арс. Я существовал лишь для него, Арсений и был моим миром. Как я могу жить, если мир стерся с лица земли? Я больше не вижу смысла и причин существовать в дальнейшем.        Люди постепенно расходятся по разным сторонам, и я этому безумно рад, ведь слышать нагнетающий лепет сейчас мне невыносимо — слёзы и так заставляют окружающие меня картинки сливаться в одно размытое пятно, а их причитания только подливают масло в пламя сжигающих собою все вокруг чувств.        — Антон, давай-ка тоже уже направляться к дому, — Алёна в ласковом, материнском жесте укладывает свою ладонь мне на плечо. Я не чувствую того тепла от её руки, что исходило от Арсения. — Можешь у нас с Кьярой остаться, мы только рады.        — Я… — говорить до безумия тяжело, вокруг моей шеи словно завязали тугую веревку, перекрывающую какой-либо доступ к кислороду, — я ещё с ним побуду и пойду.        — Хорошо, — женщина понимающе улыбается и оставляет меня одного.        На кладбище всегда холодно, а стоять у могилы любви всей моей жизни — холодно в десятикратном размере. С могильной плиты на меня своими безумно голубыми глазами, что с самого первого дня нашего знакомства, затягивали меня с безудержной силой, смотрит Арсений. На холодном камне его изображение выглядит пустым и сухим, без каких-либо эмоций. Мне же мужчина дарил самую яркую и любовную улыбку из всех, наполненную жизней.        Лучше бы на его месте оказался я.        Мои колени словно сзади кто-то подбил, и я обессилено падаю на землю, сгребая её в заледеневшие ладони и с силой сжимая.        Этого просто не может быть.       Я роняю ослабевшее тело на холодный покров земли. Скошенная трава больно колит моё лицо, а я захожусь в сильнейших рыданиях. Честно, мне кажется, будто я сейчас и вовсе задохнусь от бесконечного потока слез, ведь держать это всё в себе сейчас просто не представляется возможным. Я закрываю рот обеими руками, лишь бы не закричать в этом тихом и мертвом месте. Судорожно поджимаю колени под себя, остервенело мечась из стороны в сторону. Как я позволил ему уйти? Как допустил такой исход?        — Моя вина, — лепечу я, прерываясь на разрывающие меня изнутри всхлипы, — прости меня, любимый. Ты не должен сейчас быть здесь.        Я протягиваю дрожащую руку к пустому изображению на холодном камне. Осторожно провожу ладонью по родным, досконально изученным чертам бесконечно любимого мною лица. Меня охватывает всепоглощающая боль от осознания, что я больше никогда не коснусь его тёплой и нежной кожи.       — Зачем же я позволил этому случиться? Прости меня, если сможешь.        Не должно было все сложиться так, я вновь сам же создал для себя ужасный конец. Мне не нужно было вестись на уверяющую фразу, полную неочевидной, на первый взгляд, лжи: «от одного раза ничего не случится». Не стоило брать в руки тот злосчастный пакет и пребывать в экстазе неопределенное количество времени, желая испытать это манящее чувство снова и снова. Мне было достаточно чарующих прикосновений и медовых поцелуев — зачем я полез в наркоту?       Все из-за меня.       — Я люблю тебя. Я не могу без тебя, слышишь?        Последняя фраза звучит уже скверным шепотом. Я теряю всякие возможности издавать какие-либо звуки — теперь я опустел, словно блеск небесных глаз на сером изображении могильной плиты. Я не смогу чувствовать биение своего сердца, зная, что его остановлено навеки.       — Тошенька, — поднимаю заплывшее от слёз лицо вверх, замечая полные сочувствия глаза Алёны. Женщина берет меня под руки, изо всех сил стараясь поднять моё ослабевшее тело. Пытаюсь приложить минимум усилий, дабы хоть как-то помочь ей. — Идём домой, пожалуйста. Не убивай себя.       Просто падаю в утешительные объятия, вдыхая её аромат. Женщина меня успокаивающе поглаживает, старается унять безудержную дрожь во всём теле, словно пытается забрать часть моей боли себе, лишь бы хоть немного облегчить мои страдания. Алёна — единственный человек, в котором я сейчас нахожу свои опору и поддержку.       — Пойдём? — С надеждой спрашивает она и дарит мне самую что ни на есть ласковую улыбку. Я ей согласно киваю, чувствуя новый поток слез на пылающих щеках и бросаю финальный взгляд на могилу, ощущая едкий холод по своему телу. Алёна приобнимает меня за плечо и неспешно ведёт к выходу с этого пропитанного горем места, стараясь отвлечь на беспечные разговоры, в суть которых я даже не пытаюсь вникнуть.       Все, что я вижу перед своими глазами — суровый силуэт мужчины, в который я грубо влетаю на бешеной скорости, заставляя стопку листов в его руках разлететься по разным сторонам. ***        Два года спустя.       От лица Арсения.       На Берлин опустились сумерки, и я блаженно вдыхаю свежий аромат приближающийся ночи. Людей сейчас достаточно, но они не плетутся безумным потоком — лишь редкие из них неспешным шагом проходят мимо меня. Я присаживаюсь на свободную скамейку на улице Унтер-ден-Линден, наслаждаясь окружающей меня обстановкой.         Улететь в Германию мне, всё же, удалось. Признаться честно, изначально, я расценил авиакатастрофу, как знак судьбы, что мне не стоит отправляться в то место, где меня никто толком и не ждет. Однако моё желание оказалось упорнее и сильнее, нежели препятствующие этому обстоятельства. Жизнь у меня сложилась тут и впрямь наилучшим образом, как я и мечтал изначально — преподаю физику в университете, неподалеку от дома, в котором мой двоюродной брат ведёт философию. Квартира у меня, пусть и небольшая, но достаточно уютная — купленная на мои же заработанные деньги.        Но отношений у меня так и не появилось, ведь в моем сердце всё ещё живёт русоволосый парниша с забавной родинкой на кончике носа.       Да, я всё ещё живу мыслью о том, что люблю Антона. Я вижу сны с участием парня каждую ночь, вновь и вновь просыпаясь с дрянным осознанием, что его присутствие в моей жизни — лишь игра сознания, сладкая иллюзия. Я до безумия скучаю по парню, мои уста все ещё помнят каждое чувственное касание, начиная от неловкого соприкосновения губ и заканчивая страстными и глубокими поцелуями. Мои руки будто все ещё чувствуют тепло его ладоней, пусть я и не ощущал его столь долгий срок. Но все случилось так, как должно было — и это единственное, что успокаивает меня. Из раздумий тут же вырывает мелодия телефонного звонка.       — Да?        — Папа, привет! — Вместо Алёны, слышу задорный голос Кьяры, в котором сквозит истинная радость от нашего с ней разговора. Счастливо улыбаюсь, запрокинув голову назад и смотрю на постепенно темнеющее небо.       — Привет, котёнок! Как у тебя дела?       — Хорошо!       — Это самое главное, — задумчиво проговариваю я, слушая радостный лепет дочери о том, как прошёл её сегодняшний день. И, признаться честно, в такие моменты я чувствую себя самым счастливым и важным на свете. ***       От лица Антона.       Отсюда видно звезды — и это более ценно мною в данный миг. Блики редких и тусклых фонарей бросают отблески на водную гладь. Деревья устрашающими фигурами изогнулись над водоемом, создавая причудливые и жутковатые тени. Золотистый диск луны размытым пятном виднеется в отражении воды.        Это первый день с его смерти, когда я чувствую себя живым и умиротворенным.       Вчера Кьяра впервые пошла в школу. Я был безумно рад, видя пышные белоснежные банты на макушке очаровательной девочки. Голубые, как и у ее папы, глаза издавали меняющее сияние, тая в себе его же загадку и мудрость. На линейке ей выпала честь сидеть на плечах старшеклассника и издавать торжественный звук первого звонка. Её лицо было искажено в нежной и счастливой улыбке, в которой читались ее бесконечная радость и искренняя вера в светлое будущее, и я буду действительно безумно счастлив, если у малышки все сложится наилучшим образом.        Наверное, Арсений сейчас бы испытывал отцовскую гордость за свою красавицу.        Угнетающие мысли не давали мне покоя ежедневно. До вчерашнего дня.       День выдался эмоционально тяжелым, но счастливым — я действительно рад за Кьяру, ведь школьное время и впрямь самое счастливое в моей жизни, и я надеюсь, что в её тоже. Сейчас девочка уже спокойно спит в своей кровати, умиротворенно дыша, пока Алёна суетливо бегает по кухне, заваривая нам обоим чай. О том, что я остаюсь у них дома на ночь и обсуждению не подлежало — такое чувство, будто я внезапно стал старшим ребёнком в семье. Поставив передо мной чашку ароматного чая, Алёна присаживается напротив меня, пристально глядя в глаза. Я знаю, что она пытается выпытать в моем тоскливом взгляде, но мне до безумия не хочется нырять в это вновь. Дама в нежном и успокаивающем жесте укладывает свою ладонь поверх моей, глядя все так же ровно и ласково.       — Пора отпустить, Тош.       Знаю, что пора.        И сейчас, сидя в той же самой беседке, когда я признался Арсению в своих сильнейших и трепетных чувствах, я осознаю явное.        Отпустил.       Надо мной своим гулом прознает тишину окрестности массивный Боинг, что взлетает с такой же легкостью, подобно птице. А я просто мысленно благословляю пассажиров на счастливый полет без авиаинцидентов. Арсений был болезненным, но самым светлым этапом в моей жизни. Рядом со мной находятся такие люди, как рассудительная и понимающая Алёна, замечательная Кьяра и всегда поддерживающий меня Дима, что с истинными добрыми намерениями помогли мне пережить сложнейший период в моей жизни. И, знаете, всё можно перетерпеть, на самом деле, если тебя окружают достойные люди.        Два года истерик и ночных кошмаров подошли к концу, и я чувствую, что теперь навсегда.        Но замечая сейчас на телефоне время 22:43, во мне поселяется маленькая и искренняя надежда, что это — не просто цифры.