Не просто цифры

      От лица Антона.       Опираюсь руками на подоконник и выпускаю клубы дыма в открытое окно, чувствуя слабый холод с улицы. Вновь делаю глубокую затяжку, впуская едкий дым в свой организм. Пачка улетает за пачкой, никотин, пусть и проникает в мой организм, однако должного эффекта не оказывает — я не расслабляюсь и не успокаиваюсь, и смысла в этой пагубной привычке сейчас особо-то и нет. Да и курю я сейчас дрянь редкостную — нормальные сигареты закончились, а спускаться к ларьку впадлу.        Нахожусь сейчас в смешанных чувствах, но что осознаю точно — неполноценность. Из глаз вытекло уже всё, что только могло, но долгожданного облегчения не последовало. Описать то, что я сейчас ощущаю крайней сложно — это словно всеобъемлющая пустота. Я не плачу, не радуюсь, не боюсь. Ничего. Абсолютно. Мир будто действительно потерял всякий смысл и какие-либо краски, теперь я испытываю лишь сухость и холод. Без Арсения мне плохо, но с ним — ещё хуже. Будет лучше, если я буду страдать и терзать себя самостоятельно, нежели заставлять чувствовать боль и разочарование самого важного для меня человека. Арс был не просто моим партнёром — он был моей любовью. И я ни за что не буду мучить свою любовь, пусть и сам буду вянуть в апатии и печали ежесекундно.        — Ты как вообще? — Голос Поза звучит ровно, но я слышу в нём отчётливое беспокойство, отчего мне становится чуть не по себе — странно ощущать даже минимальное проявление заботы со стороны другого человека, а не Арса.       — Терпимо, — сухо отвечаю я, так и продолжая разглядывать пейзаж за окном.       Мир выглядит особенно тусклым и серым. Небо затянуто тяжкими тучами, что намекают своим появлением о скором неизбежном дожде. Ветви деревьев уже покрыты ранней листвой, и их макушки послушно сгибаются, стараясь приблизиться к земле, от напора потоков свирепого ветра. Весна ощущается холоднее, чем зима, и осознание этого словно добивает — рядом со мной нет того человека, что будет греть меня в студеные зимы, успокаивать в тревожные моменты, разделять радости и печали. Я не хочу видеть на месте этого человека кого-то, кроме Арса, ведь именно с ним все ощущается правильным и светлым. Этот мужчина словно продолжение меня, неотъемлемая моя часть, а не отдельно сформированная личность. Я не вижу нас порознь, не вижу себя без него, потому что присутствие Арсения в моей жизни — что-то само собой разумеющееся.        Я люблю в нём всё, абсолютно каждую деталь. Я люблю его синие глаза, в коих мне слышится море. Бушующие, тревожные волны, на которых никак не может перестать топить громадные корабли и отважных моряков разъяренный шторм. Люблю его выражение лица, серьезное и рассудительное, вечно о чем-то размышляющее. Люблю эту немного нелепую привычку по десять раз дергать ручку входной двери, чтобы точно убедиться, что она заперта. Люблю его улыбку, настолько честную и чистую, наполненную всеми возможными эмоциями и чувствами, и лишь одно выделяется из них сильнее всех — необъятная любовь ко мне. Я утопаю в восхищении этим человеком. Люблю, когда он сосредоточен на какой-то работе, как он хмурит густые тёмные брови, как нервно поджимает и так тонкие губы, как малость стряхивает головой, дабы убрать с лица мешающие шелковистые волосы. Люблю его касания, столь тёплые и ласковые, на которые не способен больше никто на этом свете. Я люблю его всего, все его слабые и сильные стороны, все недостатки и достоинства, плюсы и минусы. Я люблю Арсения таким, какой он есть, и именно от этой неугомонной любви, я принял решение отпустить его и оставить в покое — он достоин лучшей жизни и лучшего партнёра. Достоин, чтобы его уважали, а не слепо любили.       — Ты не думай, что я мразь последняя, — выбрасывая бычок в окно, хрипло проговариваю я Диме, — Тут не работает фраза: «если бы любил, то бросил наркоту», — друг многозначительно молчит, а я просто усмехаюсь, продолжая толкать свою речь, — это были самые честные и искренние чувства в моей жизни, Поз. И я сам все разрушил. Но не думай, что я пользовался его терпением и бескорыстной любовью. — Я оборачиваюсь на парня и опираюсь поясницей на все тот же подоконник, скрещивая руки на груди. Сквозняк чуть морозит спину, и под кожей появляется табун мурашек, но мне на это сейчас слишком плевать. — Я любил его. Как никого.        — Антош…       — Не называй меня так, — коротко отрезаю я. Радуюсь, что на лице Димы не замечаю ни намёка на некое осуждение и обиду, он лишь понимающе кивает, сохраняя спокойное и рассудительное выражение лица.       — Понял, — говорит он, ещё раз кивнув, а потом продолжает, — я тебя понимаю прекрасно и верю тебе. Это было правильное решение. Но теперь подумай, пожалуйста, о себе. — Позов поднимается с дивана моей гостиной и направляется в сторону прихожей, неспешно обуваясь. Закончив, он распрямляется, берет свою толстовку с крючка и бросает напоследок. — Надо что-то делать со своей зависимостью. Так ты потеряешь не только его, но и себя.       Входная дверь захлопывается, а я просто сползаю вниз, подобрав под себя ноги. Роняю потяжелевшую от мыслей голову на колени, рвано дыша.       Не могу. ***       Три месяца спустя.       От лица Арсения.       Вы:       Антош, я улетаю. Если хочешь, можешь проводить меня. Как надумаешь, скажи, будь у подъезда в 18:00.       СМС тут же оказалось прочитано, но ответа не последовало. Это было первое сообщение с момента нашего расставания. За это время не изменилось, по сути, ничего — я всё так же продолжал работать в школе, переодически виделся с Алёной и Кьярой, иногда меня вытаскивал «развеяться» Серёжа, а выходные я проводил, лежа на диване. Знаете, эта боль, что царила во мне первые недели после расставания, никуда не делась, но немного притупилась — я просто научился жить с ней. Ежедневно видеть Антона в школе было настоящей пыткой, ещё сложнее — терпеть его скромные взгляды из-под ресниц и отвечать на вопросы, которые связаны исключительно с организационными моментами. Делать вид, будто мы вовсе никак не связаны, кроме учебы, мучительно больно и тяжело, и я рад, что эти страдания прекратились. Сейчас уже конец июня, и за первый месяц лета я ни разу не пересекся с парнем, и, знаете, мне так даже легче. Осознав это, я принял решение улететь в Берлин — весьма неожиданно, но ведь спонтанные поступки всегда самые верные, ведь так? В Германии уже тринадцать лет живёт мой двоюродный брат, что с искренней радостью пообещал мне помочь с работой и жильем на первое время и, если честно, это, как будто, выход. Пусть это банально и глупо, однако «начать жизнь с чистого листа» — самый правильный и логичный поступок в моей ситуации.        Последний раз оглядываю пустую квартиру, проверяя, не забыл ли я ничего. Убедившись, что забрал всё самое необходимое, покидаю свой бывший дом, запирая дверь на ключ. Несколько раз дергаю ручку, чтобы точно знать, что квартира заперта и беспокоиться в дальнейшей поездке мне не о чем. С Кьярой и Аленой я попрощался вчера, пусть мне и было безумно сложно осознавать, что дочь будет расти не на моих глазах, а воспитанием будет заниматься лишь мать. Я клятвенно пообещал им, что буду навещать и обязательно помогать в том случае, если это будет необходимо.        Открыв подъездную дверь, тащу за собой один-единственный чемодан и вижу на улице чуть сгорбленную фигуру с тлеющей сигаретой меж тонких пальцев. Антон смотрит на меня изучающим взглядом и глубоко затягивается в последний раз, выкидывая бычок в стоящую рядом мусорку. Парень оглядывает меня любовно и нежно, бросает мне грустную ухмылку, и я ему отвечаю тем же. Подойдя ближе, мы прижимаемся друг к другу в коротком приветствующем объятии и внимательно глядим друг на друга, словно не виделись уже несколько долгих лет.        — Куда летишь-то? — Интересуется парень, и я слышу в его тоне очевидную грусть, но всячески стараюсь это игнорировать.       — В Германию. Там брат мой, поможет мне устроиться.        Антон понимающе кивает, а затем резко оборачивается на подъехавшую машину такси, кивнув головой в её сторону, спрашивая меня этим жестом, мол: «наша?». Я ему согласно киваю и тащу чемодан к машине, из которой уже выходит водитель, дабы открыть багажник. ***       Нежные облака неспешно плывут из стороны в сторону, пропуская сквозь себя упертые лучи летнего солнца, что ещё не планирует скрываться за горизонтом. На взлетно-посадочной полосе то и дело мелькают крупные самолеты, каждый из которых соблюдает свой рейс. Гул силовых установок стал уже до боли привычным, а картины за громадной стеклянной стеной аэропорта, пусть и кажутся все ещё завораживающими, но уже малость приелись. Внутри ощущаю только бесконечное счастье за то, что делаю такой уверенный шаг в новую жизнь, в которой, как мне кажется, должно все сложиться наилучшим образом, ведь, если мне не повезет и во второй раз — это будет сущий провал.        Антон смотрит тоскливо, и от этого взгляда, прознающего меня, словно тысячи кинжалов, чувствую себя скверно. Парень смотрит жадно, старается впитать мой облик в свое сознание, подобно губке, акцентировать внимание на каждой детали. Мне больно от вида такого Антона — подавленного, будто он теряет что-то до боли важное и ценное, часть себя. Я чувствую его сейчас максимально, в мельчайших подробностях — его взгляд слишком прозрачен в этот миг, пусть лицо и старается держать стойкую маску.        Минут десять назад объявили посадку на мой рейс, и мне, по-хорошему, уже пора бы двигаться в нужную мне сторону, но ноги были будто прикованы к полу. Я не мог сдвинуться ни на шаг, не мог оторвать взгляд от потускневшей зелени глаз напротив, не мог развернуться и попрощаться навсегда с родным для меня обликом, не мог заткнуть поток мыслей в голове и угомонить рвущееся наружу сердце, словно оно планирует переместиться в руки Антона. И, знаете, парень — честный его хозяин. Что-то меня сейчас держит рядом с ним, но понять этих чувств я никак не могу.       — Тебе уже пора идти, наверное, — осторожно начинает Антон, но я-то вижу, с какой неохотой он это говорит. Аж хмурится, морщится от сказанных собою слов — противно от мысли того, что нужно прощаться.        — Да, — не скрывая своей грусти, говорю я. Честно, хочется к чертям разорвать этот билет, даже не требовать возврата денег за него, сгрести в охапку Антона и уйти подальше с этого места. Дать шанс себе, ему, нашим уже исчерпавшим себя отношениям… Держаться вместе, бок о бок, помочь ему побороть зависимость раз и навсегда, да просто жить счастливо.       Но я-то знаю, что мы заранее обречены на несчастливый финал.       Антон в два шага преодолевает расстояние между нами и впивается своими губами в мои. Целует он жадно, отчаянно, наплевав на осуждающие взгляда окружающих нас людей. Жмется все ближе, обжигает ледяными ладонями мои щеки, не позволяет себе сдвинуться хоть на миллиметр — боится, что все прекратится в один момент. Он углубляет поцелуй, а я стараюсь насладиться каждым мигом, чтобы потом ещё миллионы раз прокручивать это в голове, ловя горячо расплывающееся чувство внутри.        Парень отстраняется, когда кислорода уже катастрофически не хватает. Антон не отходит от меня, правую ладонь укладывает мне на грудную клетку, в область сердца, и с наслаждением ощущает его трепетный ход. Левой рукой перехватывает мою и зеркалит свой же жест — теперь я ощущаю его быстрый пульс, и даже немного напрягаюсь космической скорости ударов его сердца — боится, мой маленький.        — Я буду помнить тебя всегда, — честно мне сознается парень, смотря мне в глаза максимально серьезно и пристально, — и оно тоже, — он опускает взгляд на мою вытянутую ладонь, намекая на свое сердце.       — Я тоже, Антош.       Шастун дарит мне прощальную улыбку и отстраняется. Оглядывает меня с ног до головы, внимательно и цепко. Спустя ещё минуту молчания и взаимных разглядываний друг друга, Антон поднимает вверх руку в прощальном жесте, и разворачивается, неспешно идя к выходу из аэропорта. Может быть, домой, а, может, прогуляться по вечерней Москве — теперь уж я этого знать не буду. А я лишь провожаю его изящную фигуру тоскливым взглядом.       Опускаю глаза на свой билет, видя любимое число «43», обозначающее моё место. Решил, что взять конкретно это сидение весьма символично.       Ведь сорок три — не просто цифры.  ***        Я вынужден разлепить глаза от резкого толчка, что тут же прервал мой сон. Перед глазами все тут же плывет от внезапного пробуждения, в моей голове лишь проносится одна-единственная мысль о том, что мы попали в зону турбулентности, поэтому я снова вымучено прикрываю глаза. Полеты я не особо люблю — они меня чересчур выматывают, да и в небе я себя чувствую не так комфортно, как на земле.       Однако толчки повторяются ещё несколько раз. Мимо меня туда-сюда снуют стюардессы, что-то взволнованно обсуждая. Я не понимаю, что сейчас происходит, однако в следующий момент моё тело отрывается от сидения, как и тела всех остальных пассажиров. Одна из стюардесс падает на пол, вторая, удержавшись с особыми усилиями, помогает ей подняться. Я ощущаю эффект свободного падения, как в парках развлечений, но если на аттракционе это вполне весело, то при таких обстоятельствах — отнюдь нет. Спустя секунд десять я вновь приземляюсь на свое место, однако выйти из шокового состояния мне не удается — сердце заходится в бешеном ритме, руки дрожат от переизбытка эмоций, а в голове сумбур переживаний и страхов. Окружающие меня люди сеют панику и тревогу, отчего мне далеко не легче.       В следующий миг мое тело вновь норовит оторваться от сидения, но я тут же вжимаюсь в него, впиваясь ладонями в подлокотники. Самолет склоняется немного в сторону, и я слышу бешеный рев, вместо привычного, размеренного гула двигателей. Сидящие в салоне пассажиры тут же начинают кричать и паниковать, кто-то заходится в устрашающих рыданиях, а я просто и звука не могу из себя выдавить — меня словно сковало тугими цепями.       — Внимание! Самолет вышел из строя! Пристегните ремни и воспользуйтесь кислородными масками.        Голос командира воздушного судна доносится до меня словно сквозь толщу воды, кажется нереальным, неживым. Люди вокруг меня рыдают, молятся и кричат, толпа постепенно сходит с ума. Передо мной появляется кислородная маска, которую я тут же прижимаю к своему лицу. Ремень безопасности больно давит собой на живот. Я вижу безуспешные попытки пилота выровнять судно, однако ему это не удаётся, и мы с катастрофической скоростью приближается к земле. Все, на что я способен — сковывающий меня страх. Из носа струями бежит кровь от сильнейшего перепада давления, уши закладывает, и я слышу в них неприятный и пугающий звон, что лишь сильнее заставляет меня паниковать. Из глаз текут неугомонные слёзы, что застилают собою все вокруг.        Нет.       Не сейчас…       Не так!       Дышать не выходит от слова «совсем», пусть я и стараюсь это делать реже и глубже. Я ощущаю суматоху и разрывающую меня боль — словно моё тело сейчас пытается раствориться прямо в падении. Не выходит перестать паниковать и настроить себя на позитивный лад, успокаивать мыслями о том, что сейчас пилоты возьмут ситуацию под контроль, ведь этого не может произойти.       — Друзья, всем спокойной ночи. Мы теперь мертвецы. — Доносится из динамиков, а я хвастаюсь за одну-единственную мысль.       Жалкая секунда, и я мертв.       Я прикрываю глаза, пуская ещё больше слез по своему лицу.       — В сторону! — Это было последнее, что я слышу перед тем, как в меня со всей скоростью влетает что-то долговязое и максимально несуразное.       Пошатываюсь, ведь согласно законам инерции: всякое тело находится в покое или движется равномерно и прямолинейно, если на него действуют другие тела. И, находясь в вихре из разлетевшихся во все стороны листов, решаюсь взглянуть в глаза этого «тела», ясно осознавая, что моё пребывание в школе будет невыносимым с этого мига.       Русый и лохматый парнишка выставил вперёд руки в извиняющемся жесте и забавно скорчил рожицу. Глаза его были наполнены весенней зеленью, что выглядели просто до безумия очаровательно с небрежными кудрями, спадавшими на лицо. Слабый румянец от бега проявлялся на его фарфоровых щеках, создавая яркий контраст с белой кожей. Черты лица аккуратные и немного детские, хоть на вид и по росту парень был в классе десятом минимум.       — Боже, простите! — Мальчик тут же наклонился, стараясь подобрать хоть немного тех бумаг, что валялись на полу. Заманчивая тишина окутала нас двоих, ведь урок уже давно начался, а парень все возится с этими жалкими листами. Осознав это, я порываюсь ему помочь и тоже наклоняюсь, дабы облегчить задачу парню, однако именно в этот миг он поднимается и наши лбы на скорости соприкасаются, создав характерный звон. Чуть пошатываюсь назад, держась за место ушиба и слышу громкое и полное боли, — ой! — от парнишки.       С минуту мы отходим от удара, а далее решаемся пересечься взглядами. Пусть и звучит это не совсем корректно, но меня очень позабавило лицо мальчика в тот момент, поэтому, поддавшись искушению, я громко смеюсь, замечая, как гримаса боли постепенно сходит на такую же добродушную улыбку на лице напротив. Мы с мальчиком уже в открытую смеемся, ведь ситуация и впрямь до боли комичная, — в прямом смысле этого слова.       — Прям как в любовных комедиях, — решает прокомментировать старшеклассник и мило улыбается, а я в ответ на это высказывание снова коротко смеюсь, — а Вы вообще кто?        — Арсений Сергеевич Попов, физик ваш новый, — коротко представляюсь я и протягиваю руку своему новоиспеченному знакомому.       — А я просто Антон. Антон Шастун. — Антон отвечает на моё рукопожатие и стискивает мою руку в своей горячей ладони.       Последняя моя мысль — Антон. И я с полными слез глазами улыбаюсь его светлому облику, словно вижу эти смущенную улыбку и озорной блеск глаз наяву.       А дальше — и беспросветная тьма.