what it's like to be alone

1.

Второе свидание случается спустя неделю после первого; они снова идут поужинать, и на этот раз платит Минхо, пригрозив кулаком в сторону Чана, когда тот пытается спорить. На улице то ли снег, то ли дождь, и Чан настаивает на том, чтобы проводить Минхо домой из чистых соображений безопасности — тем более что живёт недалеко от магазина, — так что Минхо решает не спорить. (Как и не собирается отказываться от того, чтобы провести ещё немного времени с Чаном, хоть никогда и не скажет об этом вслух.) Дождливо-слякотное бедствие не утихает — напротив становится только хуже, когда они добираются до Блюпринта. Минхо открывает входную дверь и, не думая дважды, утягивает Чана за собой, чтобы избавить их обоих от абсолютно мерзкой погоды. Последнее, что ему нужно — это чтобы кто-то из них подхватил пневмонию и снова оказался в больнице. Он закрывает за ними дверь и оказывается рядом с Чаном в пустом тёмном магазине. С одежды капает на пол — утром придётся мыть полы. Чан обхватывает запястье Минхо тёплой ладонью — слишком тёплой на контрасте с замёрзшей и мокрой кожей Минхо. Уличные фонари пробиваются сквозь окна оранжевым светом, и этого достаточно, чтобы увидеть то, как Чан смотрит на него. Неужели они правда знакомы всего неделю? Почему это ощущается так, будто он знает Чана всю жизнь? Минхо не уверен, что когда-то по-настоящему поймёт, каково это, быть чьей-то родственной душой, но он не особо задумывается об этом — не тогда, когда прикосновения и взгляд Чана согревают его изнутри, отчего зимний вечер ощущается так же, как летний полдень. Чан медленно сглатывает, слегка сжимая его запястье. — Минхо... Может, более сильный человек отреагировал бы иначе. Может, более сильный человек отстранился бы, пожелал спокойной ночи, и на этом бы всё закончилось. Но Минхо недостаточно силён, чтобы противиться силе притяжения, исходящей от Чана, так что не отстраняется и не желает спокойной ночи. Он сокращает оставшееся между ними расстояние, обхватывает пальцами подбородок Чана и прижимается к его губам своими до тех пор, пока Чан не целует его в ответ. Они не должны были торопиться, должны были узнавать друг друга шаг за шагом, но... По ощущениям, целовать Чана — это как видеть его улыбку через дорогу; это как узнать, что парень, чьим соулмейтом ты притворялся, и правда твой; это как увидеть лепестки бархатцев на его коже и узнать, что он предназначен тебе судьбой. Это как выбраться из зимней пурги и оказаться перед полыхающим огнём, чувствуя как языки пламени теплом облизывают кожу. Это как вернуться домой. Оторваться от поцелуя — задача не из лёгких, но кое-как им это удаётся. Чан желает ему спокойной ночи и уходит. И если Минхо остаётся стоять в темноте пустого книжного магазина, глядя в окно на протяжении добрых тридцати минут, прижав пальцы к губам и напоминая себе, что у них впереди ещё куча времени для чего-то большего — чтобы убедить себя не торопить события — об этом никому не нужно знать.

2.

Несмотря на то, что Дуни в основном обитает в магазине, Минхо бы не сказал, что он любит людей. Очевидно, он любит Минхо, и в основном не против Хёнджина; иногда он может позволить какому-нибудь скромному любопытному ребёнку погладить себя пару секунд, но на этом всё. Обычно, когда кто-то кроме Минхо пытается привлечь его внимание, Дуни просто уходит, забираясь на более высокую полку где-то вне досягаемости, и упрямо отказывается даже взглянуть на того, кто жаждет его внимания. Минхо предупреждает об этом Чана; к этому моменту он уже знает, что тот любит животных — в основном, собак, но всё милое, пушистое и с четырьмя лапами обычно превращает его в пятилетку с умилённым лепетом, от которого у Минхо сворачиваются уши. Они вместе — по-настоящему вместе, больше не отягощённые попытками "не торопиться" — и спустя месяц Минхо впервые приглашает Чана к себе. Этим вечером они ужинают в недорогом ресторане и идут в кино, в основном для того, чтобы насладиться близостью — прижаться друг к другу плечами, переплетя руки, уложенные между бёдрами. Они возвращаются в свой район на метро, забившись в уголок переполненного вагона. Чан даёт Минхо свой наушник и включает песню, которую Минхо никогда прежде не слышал. Они слушают её вместе, связанные в пространстве одним проводом на двоих — Чан притягивает его чуть ближе, под видом того, чтобы освободить место для вошедших пассажиров, и его ладонь приятным весом остаётся на талии Минхо. — Я предупреждал, — говорит Минхо, открывая дверь магазина и пропуская Чана внутрь, — Дуни — не особо социальный кот. Чан закатывает глаза; наверное потому, что Минхо говорил это сотню раз. — Я помню. Даже если я себя иногда так веду, мне не пять лет. Я не собираюсь гоняться за ним по квартире, чтобы выпросить внимание. Минхо фыркает и ведёт Чана в сторону лестницы. — Ну уж не знаю, Бан Чан-щи. Мне казалось, тебе вполне нравится гоняться за людьми, чтобы выпрашивать у них внимание. — Я тебе сейчас покажу, выпрашивать, — фыркает Чан, протягивая к Минхо обе руки и несясь за ним по лестнице в попытках схватить за талию. Он впивается пальцами Минхо в рёбра, и они, спотыкаясь, собирают все попавшиеся косяки, пока не врезаются в дверь квартиры, переводя дыхание; Минхо, как может, шлёпает Чана по плечам, пока тот смеётся до слёз в глазах. Они, запинаясь, заходят внутрь, как только Минхо удаётся высвободиться из рук Чана и снова достать ключи. Дуни лениво выходит из-за угла — возможно, снова творил пакости, но скорее всего просто спал — и останавливается перед ними, тихо мяукая. Минхо нечасто приводит кого-то к себе, а точнее, вообще не приводит — Хёнджин обычно лишь забегает сюда прихватить еды, и то в то время, когда магазин открыт и Дуни ошивается где-то внизу. Однако, несмотря на это, он не выглядит особо растерянным — останавливается лишь на мгновение, прежде чем подойти и плюхнуться на ноги Минхо, как делает обычно, пока тот пытается разуться. Минхо снимает ботинки, присаживается на корточки и чешет Дуни за ухом. — Привет, Дундун-а. Дуни перекатывается туда-сюда по снятым ботинкам и снова мяукает. — Это Чан-хён, и я начинаю к нему привязываться, поэтому буду рад, если ты будешь вести себя хорошо. Чан широко ухмыляется, когда Минхо поднимается и переводит взгляд на него. — Начинаешь привязываться? Минхо нахмуривается так явно, как только может — что довольно сложно, когда Чан смотрит на него вот так, весь из себя довольный и слегка порозовевший. — Заткнись. Чан примирительно вскидывает руки, а затем присаживается, чтобы разуться. Минхо видит, как он осторожен в своих движениях, как пытается держаться подальше от Дуни, развязывая шнурки и аккуратно убирая кроссовки к двери. А затем Дуни встаёт, потеряв интерес к ботинкам Минхо, и направляется прямо к Чану. Когда Чан не предпринимает никаких действий, просто продолжая сидеть на корточках, Дуни тычется лбом в его руку, а затем трётся о колено. Чан поднимает взгляд на Минхо, вскидывая бровь. — Помнится, ты говорил, что он не любит людей. Дуни плюхается на пол рядом с Чаном, переворачивается на спину и начинает извиваться, прося внимания. Минхо честно не знает, что ответить, поэтому молча, со сжимающимся сердцем, наблюдает за тем, как Чан протягивает руку и гладит Дуни — медленно и осторожно. Невозможно, чтобы кошки понимали всю суть соулмейтов, но Минхо не может не задуматься, есть ли в этом что-то ещё — может ли Дуни каким-то образом почувствовать, что Чан получил от его хозяина одобрение. Может ли понять, что теперь здесь и его место тоже. Рядом с Минхо. Возможно, он безоговорочно понимает, насколько Минхо на самом деле влюблён в Чана.

3.

Минхо всё же спрашивает у Феликса рецепт отбивной из баранины. Он не рассказывает об этом Чану, одержимый желанием сделать ему сюрприз. Его сообщение скорее напоминало требование, чем приглашение: Я готовлю тебе ужин. Если в семь не будешь у меня на кухне, всё съем без тебя. Чан ответил смайлом в виде сердечка, превратив внутренности Минхо в оживших угрей, извивающихся внутри; из-за вспыхнувшего по коже жара стало так тепло, будто за окном август, а не апрель. У Чана к этому талант: заставить Минхо почувствовать себя так, будто сейчас разгар лета, и он стоит под солнечными лучами, под которыми можно получить тепловой удар. Будто он прилип подошвами к расплавленному асфальту, совершенно размякший и снаружи и изнутри. Минхо ещё не готовил для Чана полноценный ужин, но хотел этого уже очень давно — с тех пор, как они познакомились, или даже раньше. Даже сейчас, когда они провели несколько месяцев вместе и обменялись ключами от своих квартир, это всё ещё ощущается слишком интимным, слишком настоящим. Ощущается, словно тёплый домашний уют. Словно он готовит своему мужу. Чан — не его муж. По большому счёту, он едва ли его парень, если отдалить колёсико масштаба и посмотреть на них сквозь бесконечность времени. Так что... это всё ещё слишком интимно. Минхо ужасно страшно показывать себя настолько кому-то ещё — показывать кому-то всю свою заботу — но ему всё равно хочется это сделать. Хотеть этого, несмотря ни на что, почти так же страшно, как взять и сделать — взять и раскрыть нараспашку свою грудную клетку, чтобы позволить Чану заглянуть внутрь. Однако борьба с этим страхом того стоит. Он в этом уверен, потому что всё это он делает ради Чана, который каждый день делает ровно столько же для Минхо — предстаёт перед ним открытой книгой, обнажая душу; показывает Минхо, сколько тот для него значит; показывает, как вкладывается в то, чтобы их отношения развивались, а не стояли на месте. Поэтому Минхо сопротивляется страху, склоняясь к своим желаниям. Закрыв Блюпринт ровно в пять, он сходил в ближайший магазин, чтобы найти всё необходимое — баранину он купил у мясника ещё вчера, поэтому список покупок был довольно коротким. Новая упаковка риса, пакетик карри. Овощи. Как только Минхо вернулся домой, рис был сразу же отправлен в рисоварку, а затем он разделал мясо, нарезал картошку и морковь ровными кубиками, обжарил лук и грибы. На часах без четверти семь, отбивные уже шипят на плите, карри лежит под полотенцем на соседней конфорке, и рис готов к сервировке. Минхо не слышит, как Чан заходит в здание, но слышит стук ботинок по полу у двери в квартиру. Слышит, как Дуни спрыгивает с дивана и бежит в коридор, мяукая на ходу. — Как вкусно пахнет, Минхо-я. Когда Минхо мельком оглядывается через плечо, Чан стоит в проходе, качая Дуни на руках, словно ребёнка. Это настолько прекрасное зрелище, что у Минхо сводит желудок. Он поворачивается обратно к плите, чтобы покрасневшие щёки не выдали того, насколько милым он считает своего соулмейта. Чан что-то шепчет Дуни, а затем Минхо слышит, как подушечки его лап шлёпают по паркету, отдаляясь. — Что готовишь? Минхо переворачивает отбивную, надеясь, что у него не сильно покраснели уши. — Это сюрприз. Тёплые, знакомые руки обвивают его талию сзади. Чан укладывает подбородок на плечо Минхо и целует его в линию челюсти. Снова внезапная волна жара. Снова август, и он снова прилип к асфальту, но ему нравится это чувство. — Малыш, — говорит Чан сладким голосом; таким же сладким, как по ночам, когда шепчет Минхо, что любит его, прижимаясь губами к макушке, — Тебе не обязательно было всё это делать ради меня. Минхо переворачивает очередной кусок, улыбаясь и с полным спокойствием позволяя себе откинуться назад, в объятия Чана. — Знаю. Но мне захотелось.