what it's like to be alone

Душа Минхо, кажется, вот-вот покинет его тело. Он торопливо вытирает щёки манжетами свитера и из последних сил надеется, что Феликс подумает, будто он плачет просто потому, что сейчас канун Рождества, а его соулмейт всё ещё в коме. Может, он ничего не услышал. Но то, как Феликс смотрит на него — возможно, немного растерянно, но в основном с жалостью — разбивает эту надежду, как только Минхо поднимает на него взгляд. Ни один из них не произносит ни слова. В конце концов, спустя долгую минуту, Феликс проходит в палату, закрывая за собой дверь. Он вешает прежде перекинутое через руку пальто на крючок, рядом с пальто Минхо, и делает несколько неуверенных шагов к кровати Чана, пока Минхо молча паникует в ожидании того, чего так боялся последние несколько недель: В ожидании конца. Феликс знает, и теперь для Минхо всё по-настоящему кончено. Конечно, он и так решил для себя, что сегодня увидит Чана в последний раз, но от этого ситуация не становится менее ужасающей. Феликс знает — а значит, узнают и все остальные. Значит, узнает Чан. Они все узнают правду и возненавидят его за это. Феликс делает глубокий вдох, глядя на Чана, а затем на Минхо. — С Рождеством, Минхо-хён. Минхо моргает; ресницы слиплись от слёз, мозг начинает работать в бешеном темпе, заторможенно пытаясь нагнать упущенное и сориентироваться в ситуации. Почему Феликс не зовёт охрану? Он правда ничего не слышал? Может ли Минхо так повезти? Он не знает, что сказать и что сделать; не может даже ответить на поздравление. Он словно застыл в ожидании того, что мир вокруг него вот-вот рассыплется в прах. Феликс подходит ближе — медленно, будто приближаясь к напуганному животному. Минхо его не винит. Его глаза тоже на мокром месте, и Минхо задаётся вопросом, расстраивается ли Феликс, когда видит, как расстраиваются другие; захотелось ли ему плакать от того, что он увидел, как плачет Минхо. Минхо бы совсем не удивился, если бы Феликс оказался настолько добросердечным. Подойдя совсем близко, он медленно опускается на стул рядом с Минхо, не отрывая от него взгляда. — Хён, ты в порядке? Минхо с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться от чистого шока. Конечно же, Феликс переживает за Минхо. Конечно. Он выдавливает слабую улыбку, хоть и знает, что она не коснётся его глаз. — Оу, да, я... я в порядке, Феликс. Феликс улыбается в ответ — получается примерно настолько хорошо, насколько Минхо себя чувствует. То есть, не очень. — Хочешь поговорить об этом? В этот раз Минхо не сдерживается, влажно усмехаясь. — Не особо, но, думаю, я задолжаю тебе объяснение. Если ты, конечно, этого захочешь. А если захочешь, чтобы я ушёл, я сделаю прямо сейчас и, обещаю, ты больше никогда меня не увидишь. Больно произносить это вслух, но Минхо лучше предложит сам, чем заставит Феликса просить о подобном. Брови Феликса сходятся на переносице, и лоб хмурится в замешательстве. — С чего бы мне хотеть, чтобы ты ушёл? Минхо медленно моргает, глядя на него. Поворачивается к Чану, снова возвращается к Феликсу. — Ты... Потому что я не его соулмейт? Потому что я всем об этом лгал? — Буду честным, ситуация так себе, и я бы хотел услышать полную историю, но я бы никогда тебя не прогнал, хён. Если захочешь уйти сам, я не буду мешать, — говорит Феликс, и его широко раскрытые глаза настолько честны, что у Минхо тянет в груди, — Но я думаю, что нам стоит сходить за горячим шоколадом в кафетерий и поговорить, если ты не против. Из всех возможных вариантов того, как кто-то узнает обо всех недомолвках, полуправдах и откровенной лжи Минхо, горячий шоколад — далеко не самый худший вариант. Они находят возле одного из лифтов скамейку, стоящую передом к окну, и садятся на неё с картонными стаканчиками в руках, молча наблюдая за снегом, кружащимся за окном. Феликс не давит — ждёт, пока Минхо соберётся с мыслями и успокоится. Лучше вести этот разговор вдали от комнаты Чана, вдали от него самого. Это снимает часть напряжения, заставляет Минхо хоть немного отпустить то чувство, что он пойман в ловушку, которую сам же поставил. Как только Минхо чувствует, что снова может ровно дышать, он рассказывает обо всём Феликсу. Укороченную версию, менее эмоциональную, но на этот раз правдивую. Правда в том, что он не соулмейт Чана. Правда в том, что он хотел бы им быть. Феликс слушает — не перебивая, терпеливо, обхватив ладонями стакан горячего шоколада. Он не отрывает глаз от окна, от снега, и Минхо знает, что тот делает это ради него — чтобы хоть немного облегчить его ношу. Чтобы было менее больно. Когда Минхо заканчивает рассказ, они просто... сидят. В тишине. Так долго, что Минхо подумывает о том, чтобы встать и уйти — раствориться тёмным пятном в снегу, чтобы о нём больше никто не вспоминал. Но затем Феликс наконец поворачивается к нему. — Прости. Минхо моргает. Моргает снова. — Чт... ты извиняешься? Феликс, я не... — Тебе и так через столькое пришлось пройти, а тут ещё мы свалились, как снег на голову, и всё усложнили. Мы не должны были ничего предполагать, как и весь персонал этой больницы, и уж точно не должны были набрасываться на тебя все и сразу. Я вполне могу понять, почему ты не решился рассказать правду. Чёрт возьми, вот кто-кто, а Феликс точно не должен извиняться перед Минхо, но всё же продолжает это делать. Настолько искренне, что Минхо теряется, не зная, что делать, как его остановить, как заставить его понять, что единственный виноватый здесь — это он сам. — Но на самом деле ничего из этого ты не сделал ради себя. Ты сделал это ради Криса. Ты заботился о нём, хён. Ты приходил к нему, когда никто даже не знал, что он здесь, и проводил с ним своё свободное время, читал ему — ты делал всё это, зная, что он в любой момент мог очнуться и рассказать всем правду. Когда Феликс преподносит это с такой стороны, Минхо чувствует себя чуть менее жалко, но лишь совсем немного. — Ты выставляешь меня каким-то самоотверженным святошей, в то время, как я притворялся тем, кем не являюсь, Феликс. Это не было самоотверженно. Это было эгоистично. — Но правда ли это было так? Каким образом это было эгоистично, хён? — Феликс отставляет стаканчик на скамейку, поворачиваясь к Минхо всем телом, — Тратить всё своё время на то, чтобы приходить в больницу к парню, который тебя не знает? Где здесь эгоизм? Не то чтобы ты получал какую-то выгоду от того, что "был соулмейтом" Чана, за исключением того, что имел разрешение пройти к нему в палату. — Но я лгал, Феликс! Даже если это никак не затрагивает медсестёр или докторов, это затрагивает вас. Я вселил во всех надежду, что Чан-щи наконец встретил своего соулмейта, хоть и понимал, что вы однажды узнаете правду. Я заведомо причинил вам боль. Не говоря уже о вторжении в частную жизнь, разговорах с доктором Чана-щи, о том, что позволил вам рассказать мне о нём... — Хён, — вклинивается Феликс, укладывая ладонь на колено Минхо, — Всё в порядке. Закон не запрещает говорить, что ты чей-то соулмейт, когда им не являешься. В любом случае, вся вина здесь лежит на больнице — персонал не проверил данные, прежде чем пустить тебя к нему или рассказать о результатах обследования. Всё в порядке. Я знаю, что ты считаешь по-другому, и пусть будет так, но я продолжу говорить вещи, с которыми ты будешь не согласен и которые, возможно, не захочешь слышать. — Хён, я не думаю, что тебе стоит вот так сбегать. Тебе стоит остаться. Я думаю, что тебе стоит продолжать навещать Криса, потому что я вижу, как сильно он тебе нравится, и как ты о нём заботишься. Ему нужно больше подобного в жизни — не меньше. Ему нужен кто-то, кому будет не плевать на него настолько, что он будет приходить и читать ему книги каждый день, даже не будучи его соулмейтом. — И, хён... если моё мнение чего-то стоит, то знай: я уверен, что ты бы тоже ему понравился, — Феликс улыбается и мягко сжимает колено Минхо, прежде чем убрать руку, — Даже если ты не его соулмейт, ты более чем ему подходишь. Я уверен, он бы тоже тебе подошёл, хён, и мне кажется, что вам стоит выяснить, так ли это на самом деле. Минхо ненавидит себя за то, что не может сопротивляться надежде, которую вселяет в него Феликс, побуждая поставить на кон свои чувства — и чувства Чана — даже если знает, что из-за этого они оба могут оказаться даже в худшем положении, чем сейчас. Это Чан хочет найти своего соулмейта, а не Минхо. Минхо просто больше не хочет причинять кому-то боль, и себе тоже. Но всё же... Ему хочется поверить Феликсу. Он не может отпустить надежду на то, что со временем Чан сможет полюбить его и захотеть быть рядом вопреки всему. — Пойдём наверх? Минхо убеждает себя в том, что ему не нужно рубить с плеча прямо на месте. Он может подумать обо всём чуть позже. Чан всё ещё без сознания — ему ни к чему принимать судьбоносные решения прямо сейчас. — А что насчёт его родителей? Что насчёт всех остальных? Феликса это, кажется, совсем не смущает. — Я ничего не скажу дяде с тётей и постараюсь немного присмирить остальных. Ты первым же делом поставил нас в известность о том, как относишься к соулмейтам — я просто скажу, что вам с хёном нужно ещё немного времени, чтобы получше узнать друг друга, когда он очнётся. Не то чтобы это будет чем-то необычным или подозрительным. — Хорошо, — вздыхает Минхо, немного подумав, — Ладно. Я очень благодарен тебе, Феликс. Феликс забирает стаканчик с лавки и встаёт. — Тебе не нужно меня благодарить, хён. Просто пообещай, что не будешь лгать Крису, ладно? Минхо встаёт следом, направляясь за Феликсом обратно в палату Чана. По пути Феликс болтает обо всём и ни о чём, взяв Минхо под руку и явно пытаясь его расслабить, отвлечь. Это помогает: Минхо понемногу начинает ощущать твёрдую почву под ногами, когда они доходят до нужного этажа и заворачивают в нужный коридор. А затем замечает, что дверь палаты открыта. Минхо может поклясться, что закрыл её за собой, когда они уходили, но, возможно, медсестра забыла сделать то же самое, когда делала обход. В груди Минхо вновь оживает беспокойство, которое только усугубляется тем фактом, что подходя ближе, он слышит голоса, доносящиеся из палаты. Сначала он распознаёт голос Наён, затем слышит доктора Чхве, а затем Феликс отпускает его руку и внезапно ускоряется — не бежит, но движется уверенно и целенаправленно, будто уже знает, кто ещё ждёт его в палате. Может, друзья Чана пришли к нему, не сказав Феликсу; может Чанбин- Чан очнулся. Минхо замирает в дверном проёме, будучи уверенным, что у него галлюцинации. Может, весь этот день изначально был лишь плохим сном, но- Это не сон. Чан сидит на кровати, опираясь на большее количество подушек, чем обычно; он выглядит измождённым и будто немного потерянным, но он явно в сознании. Минхо делает полшага назад. Сердце бьётся о рёбра отчаянной птицей, пульс учащается в секунду. Чан очнулся. Никто ещё не успел заметить присутствие Минхо; он знает, что ему нужно уйти, убежать отсюда как можно дальше, прежде чем произойдёт нечто ужасное, или прежде чем он заплачет — почему ему вдруг так хочется плакать? Почему кажется, будто грудь одновременно сдавливает и раздувает до невообразимых размеров? Феликс мигом оказывается у кровати, кладя руку Чану на плечо с самой широкой улыбкой, которую Минхо только на нём видел; доктор Чхве говорит что-то о наблюдениях и результатах анализов, а затем, будто кошмар наяву: — Феликс, — щебечет Наён, — А где Минхо-щи? Он разве был не с вами? У Минхо стынет кровь в жилах. Чан медленно моргает, облизывая губы. — Кто? Вопрос адресован Феликсу, но, прежде чем тот успевает открыть рот, за него отвечает Наён. — Ли Минхо, — говорит она, произнося слоги нарочито медленно и чётко, вероятно, потому что Чан только что вышел из комы, — Ну, ваш соулмейт. Минхо делает ещё шаг назад. Ещё и ещё. Он уже не видит, что происходит в комнате, не видит выражение лица Чана, но всё ещё слышит его голос. — Соулмейт? Феликс, что- Минхо разворачивается и срывается на бег. Только оказавшись на улице, под снегопадом, он понимает, что оставил пальто в палате. Хер с ним, думает Минхо, отчётливо чувствуя, как мир вокруг рушится и трещит по швам, куплю новое. Феликс дважды звонит ему, когда он садится в такси. Минхо отключает телефон. Он никак не может унять дрожь во всём теле. Наверное, это из-за пальто. Это единственное объяснение тому, почему его колотит всю дорогу до дома. Минхо ни о чём не рассказывает Хёнджину, когда они снова открывают магазин; Хёнджин не спрашивает, а Минхо не предлагает. Что тут говорить, в самом-то деле? Он всё уже рассказал. Он возвращается к своей реальной жизни — без фальшивого соулмейта, без счастливых надежд и мечтаний. Феликс просил его не оставаться в стороне, но стоит Минхо лишь подумать о том, что тогда ему пришлось бы обо всём рассказать Чану, живот тут же скручивает от вины и стыда. Феликс больше не пытается ему дозвониться и не пишет. Джисон не пишет тоже. Должно быть, Феликс рассказал и остальным. Это хорошо. Они заслуживают знать правду. Жизнь понемногу возвращается в нормальное русло — насколько это возможно, учитывая, что Минхо чувствует себя более разбитым, чем после любого расставания, которое случалось в его жизни. Наступает новогодняя ночь. Минхо искренне надеется, что Чан хорошо проводит время с родителями. Он всё же позволяет Хёнджину затащить себя на вечеринку в квартире Джинёна — разговаривает ни о чём с его друзьями, в полночь выпивает шампанское, которое Хёнджин буквально сунул ему в руку. В 00:05 уходит домой и ложится спать. Одним январским утром, когда Минхо на кассе один, в кармане жужжит телефон, а затем, через некоторое время, жужжит снова. Хёнджин ушёл в ближайший магазин им за обедом, и Минхо предполагает, что тот не может успокоиться, спрашивая, что лучше купить. Он пробивает клиенту книги, складывает их в пакет и передаёт прямо в руки с привычной вежливой улыбкой. Снова оказавшись в одиночестве, он достаёт телефон и уже собирается набрать Хёнджина, но видит на экране кучу уведомлений. Три сообщения с неизвестного номера. Восемь сообщений от Феликса. Сначала он открывает последние. Привет, хён Я дал твой номер Крису Пожалуйста, не злись на меня Надеюсь, у тебя всё хорошо Я скучаю Можешь писать мне в любое время, помнишь? Если захочешь, конечно Береги себя, хён Магазин перед глазами расплывается на долю секунды. Слышится звон колокольчика над дверью. Минхо быстро убирает телефон в карман, промаргивается и вновь натягивает на лицо дежурную улыбку. Он больше не достаёт телефон — до тех пор, пока магазин не закрывается, и пока он не остаётся один в своей гостиной, сидя на диване с Дуни, свернувшимся рядом. Текста очень много — как всегда бывает в сообщениях от людей, которые вас буквально не знают. Здравствуй, Минхо-щи. Это Бан Чан, Феликс дал мне твой номер. Кажется, он был уверен, что ты разозлишься, но, пожалуйста, не вини его. Это я его заставил. Я хотел спросить, не против ли ты как-нибудь пообедать или посидеть за чашечкой кофе (если, конечно, ты любишь кофе) Хотя, помнится, Джисон говорил, что ты пьёшь американо? Меня наконец выписали из больницы. Феликс рассказал о том, сколько ты для меня сделал, пока я был без сознания. Я просто хотел бы увидеться и тебя поблагодарить. Не хочу на тебя давить, но если что, пиши в любое время. Минхо ждёт день, затем ещё один. Каждый раз, когда он думает о том, чтобы ответить Чану, его прошибает холодным потом. Он соврёт, если скажет, что ему не любопытно, но всё же, ему придётся долго бороться с чувством вины и стыдом, прежде чем снова увидеться и поговорить с Чаном хотя бы раз. Конечно, когда он просит Хёнджина присмотреть за магазином после обеда, тот моментально вытягивает из него правду. Хёнджин настолько воодушевлён их встречей, что это даже немного приподнимает настроение и Минхо, когда он надевает пальто и направляется к двери. Они договорились пообедать в кафе недалеко от квартиры Чана, потому что тот всё ещё на больничном — на самом деле, Минхо просто не оставил ему других вариантов. На улице морозно; на тротуаре такая же грязь, как в день происшествия, и Минхо хочет зайти внутрь, но мысль о том, чтобы сидеть за столиком в одиночестве, почему-то приводит его в ужас. Ему не нравится собственная тревога — то, сколько беспокойной энергии внезапно появляется в его теле — так что он остаётся на улице, изо всех сил сдерживаясь от того, чтобы не начать нарезать круги перед дверью кафе. — Минхо-щи? Минхо вздрагивает и оборачивается, услышав своё имя. Видит, как на лице Чана расцветает узнавание. Он не уверен, помнит ли его Чан с того утра, или же Феликс просто показал ему фото, но тот выглядит так, будто искренне рад его видеть; у него на лице появляется та самая яркая улыбка и ямочки, которые Минхо жаждал увидеть вновь, и сердце в груди начинает биться чаще, а колени понемногу слабеют. Чан немного порозовел от холода. Он одет неброско, в толстовку и джинсы. Поверх толстовки лёгкая расстёгнутая куртка, а волосы закрывает шапка — один выбившийся локон выглядывает из-за левого уха — но он без перчаток. Минхо готов разглядывать его весь день. Он чудом вспоминает, как разговаривать, и надеется, что румянец, заливший щёки, можно будет списать на морозную погоду. — Бан Чан-щи. — Пожалуйста, — говорит Чан, — Зови меня хёном. Минхо морщится в ответ, и Чан смеётся. — Или Чаном, если хочешь. — Я смотрю, мы уже прошли стадию формальностей? Чан, усмехаясь, качает головой. — Ты был моим соулмейтом почти месяц. Если уж тебе нельзя разговаривать со мной неформально, то я даже не знаю, кому можно. Прошедшее время в словах Чана должно немного расстроить Минхо, но почему-то не расстраивает. Возможно, дело в том, что Чан излучает тепло каждой клеточкой тела, и в его голосе нет никаких сторонних оттенков. Это не звучит, как поддразнивание, чтобы задеть Минхо — скорее, звучит, как внутрячок, который заставит обоих улыбнуться. Как ни странно, это работает. Они заходят внутрь и садятся за стол. Минхо рад, что хотя бы ненадолго может отвлечься просмотром меню и заказом, однако, как бы он ни тянул время, ему придётся столкнуться с неизбежным. В конце концов, им придётся обо всём поговорить. "В конце концов" наступает почти сразу, как только официант принимает заказ и скрывается на кухне. — Итак, — говорит Чан, и Минхо заставляет себя оторвать взгляд от окна, чтобы посмотреть ему в глаза. Чан заслуживает хотя бы этого. — Я знаю, что уже писал тебе об этом, но я просто хотел поблагодарить тебя за всё. Чан имеет полное право назвать Минхо сталкером, напомнить ему, что всё, что он сделал, нарушает личные границы, но всё же он здесь — сидит прямо напротив и благодарит его. У них вся семья святая, что ли? Минхо не отвечает сразу, и Чан воспринимает это как побуждение продолжить. — Феликс сказал, что ты приходил ко мне каждый вечер, чтобы я не оставался в одиночестве. Не все бы пошли на такое ради незнакомца. Минхо хмурится, качая головой. — А он рассказал тебе, что я врал персоналу больницы о том, что я твой соулмейт? Очевидно, Чан уже в курсе, но Минхо всё равно не может не напомнить ему — из-за чувства вины, которое он всё ещё волочит на себе. С каждым днём оно всё тяжелеет, будто кирпич, лежащий в кармане. — Из того, что он мне рассказал, — говорит Чан, — Они сами это предположили. Всё это звучит для меня как одно большое недопонимание. И, даже долго подумав, я не смог припомнить хоть одного из моих знакомых, кто на твоём месте не поступил бы так же. Я сам определённо не смог бы сказать всем, что это была ошибка. Минхо открывает рот, чтобы возразить, но в этот момент возвращается официант, расставляя еду на стол и спрашивая, не нужно ли им что-нибудь ещё. Чан мягко уводит разговор в другое русло, опуская всё, что произошло дальше — ненавязчиво, но в то же время непреклонно. Минхо восхищён его навыками коммуникации, хоть недосказанность немного и раздражает. Но... если Чан хочет свернуть в сторону лёгких разговоров, которые кажутся устрашающе похожими по атмосфере на первое свидание, то Минхо не станет настаивать. В конце концов, то, чего хочет Чан, сейчас важнее, чем попытки Минхо убедить его в том, что он во всей этой истории главный злодей. Однако, вскоре после того, как они приступают к еде, вина и лёгкое раздражение уходят на второй план — Минхо ловит себя на мысли, что искренне наслаждается обществом Чана, узнавая его по-настоящему. Светская беседа перерастает в полноценный разговор о них и их жизнях, работе и хобби. Минхо с ужасом понимает, что настоящий Чан нравится ему ровно настолько же, насколько нравился образ Чана в его голове, но он пока не уверен, что готов развивать эту мысль. Не стоит бежать вперёд паровоза. К тому времени, как они возвращаются к теме, отдалённо приближённой к непосредственному поводу встречи, их тарелки уже успевают опустеть. — Знаешь, — говорит Чан, вытирая руки о салфетку, — Твой голос звучит очень знакомо. Как будто... я где-то его слышал? Не знаю, наверное, это звучит странно. Минхо чувствует, как краснеет. — А... Возможно, не так уж и странно, учитывая, что я много раз читал тебе, когда ты был... эм... да. Кажется, Чан неподдельно удивлён. — Правда?! Феликс ничего об этом не рассказывал. На мгновение повисает тишина, и Чан слегка прищуривается, будто пытаясь сложить кусочки паззла воедино, а затем его озаряет понимание. — Книги, которые ты мне оставил... только одна из них была запакована. — Да. Это был твой рождественский подарок. Две других я тебе прочитал. — Оу, — Чану плохо удаётся скрыть улыбку, но Минхо делает вид, что не замечает её. Ради них обоих. Несмотря на то, что их беседа за обедом вышла приятной, несмотря на тёплую улыбку Чана, Минхо не может сопротивляться глубоко засевшей вине. Она ноет, словно синяк — боль притупилась, но всё никак не утихнет до конца. — Чан, я хочу перед тобой извиниться. Мне всё ещё кажется, что ты слишком легко отнёсся ко всему, что я сделал, и из-за этого я чувствую себя у- — Минхо. Минхо не замечает, что успел изорвать салфетку на тонкие клочки, пока Чан не накрывает его ладонь своей, прижимая её к столу. Он не убирает руку, даже когда Минхо приходит в себя, расслабляя пальцы и роняя оставшиеся салфеточные "конфетти" на стол. — Даже если то, что ты сделал, было неправильным, даже если это было настолько ужасно, как ты думаешь... для меня это не имеет никакого значения. Всё хорошее, что ты сделал, приходя ко мне и составляя компанию Феликсу, ощутимо перевешивает любой вред, который, как ты думаешь, ты нам причинил. Когда Минхо открывает рот, чтобы возразить, Чан сжимает его ладонь и продолжает, не оставляя ему шанса. — Можешь сколько угодно говорить, что ты сделал что-то отвратительное, но знай, что я буду сколько угодно отвечать тебе, что всё это не важно, и что я не держу на тебя зла. Я очень упёртый, Минхо. Я могу повторять тебе это каждый день, если понадобится. То, как Чан говорит... то, что он говорит... Это почти звучит так, будто- Минхо рад, что его рука лежит на столе и Чан не чувствует, как потеет его ладонь. — Каждый день? Чан кивает, на этот раз даже не пытаясь скрыть улыбку. — Я бы хотел увидеться с тобой снова, если позволишь. Я знаю, что мы не соулмейты, и знаю, что это очень прямолинейно, но я не думаю, что ошибусь, если предположу, что не один я тут чувствую, что у нас что-то может получиться. Не так ли? Просто услышав это — услышав, что Чан заинтересовался им и допускает мысль, чтобы узнать Минхо лучше, а может, даже проникнуться к нему симпатией или полюбить — Минхо чувствует тепло, разливающееся по всему телу. Удивление вперемешку с неуверенной оптимистичной надеждой тихо бурлит внутри, приятно щекоча вены. Однако он не может удержаться и не поддразнить. — Серьёзно, Бан Чан-щи? Помнится, твои друзья говорили, что ты буквально... как там... "одержим" соулмейтами? Чан вмиг розовеет, отпуская руку Минхо, накрывает покрасневшую мочку уха пальцами и потирает её, будто пытаясь разогнать тепло под кожей. — Ну... я бы не сказал, что прямо одержим. Минхо ловит себя на том, что улыбается, хотя пытался сохранять непоколебимое выражение лица, глядя на смутившегося Чана. — А как бы сказал? Чан отводит глаза и долго всматривается в улицу за окном. Минхо пользуется моментом, чтобы рассмотреть его профиль, изгиб носа, линию челюсти. Совсем другое дело — смотреть на него вот так, когда он в сознании и так близко, что Минхо мог бы прикоснуться к нему, если захочет. Спустя долгую минуту, он снова поворачивается к Минхо; румянец ещё не до конца сошёл с его щёк. — Эм. Не знаю. Наверное, большинство людей назвали бы меня романтиком? Это звучит так слащаво... Минхо ставит локоть на стол, укладывая подбородок на ладонь и пытаясь спрятать за пальцами улыбку, которая так и норовит изогнуть уголки его губ. — В смысле... Я не сидел в приложениях по поиску соулмейтов, и всё такое, но мне просто нравится об этом думать. Разве это не было бы прекрасно? Разве не все смотрят на людей, с которыми знакомятся, или которые просто проходят мимо на улице, и думают: "Может быть, это ты? Может, тебе суждено быть моим?" Чан на секунду отводит взгляд, но тут же возвращает его, встречаясь глазами с Минхо. — Разве ты никогда не смотрел на какого-нибудь милого паренька через дорогу и не задавался вопросом, "а вдруг мне настолько повезёт, и это он"? Но, в то же время, мне кажется, что воля судьбы не имеет большого значения, если ты встретишь подходящего человека. Теперь краснеет Минхо. Его кожа почти закипает, жар упрямо покалывает низ затылка. Возможно, если он проигнорирует его, он пройдёт сам собой. — Ты прав, — выдаёт он, спустя некоторое время, — Это слащаво. Чан смеётся — громко и звонко, до морщинок у глаз. Минхо не против слушать этот звук до конца своих дней, как и наблюдать такого Чана перед собой. — Что ж, — говорит Чан спустя несколько секунд, — Раз тебя не волнует тот факт, что мы не соулмейты, и меня тоже, можно пригласить тебя на второе свидание? Минхо даже не находит в себе сил пошутить. — Если ты правда этого хочешь. У Чана настолько милые ямочки, что это почти противозаконно. Это напрямую угрожает ментальному здоровью Минхо. Официант приносит чек, и Чан настаивает на том, чтобы заплатить. — Могу я задать ещё один вопрос? После всего, что произошло, Минхо почти уверен, что позволил бы Чану устроить полноценный допрос, если бы тот захотел; один вопрос точно никому не навредит, так что он легко соглашается. — Знаю, это может прозвучать грубо, и ты можешь не отвечать или отозвать своё согласие на второе свидание, но... у тебя есть метка? Это не совсем то, что ожидал услышать Минхо. В любой другой ситуации он бы разозлился на этот вопрос, учитывая, насколько он личный... Но если уж кому и позволено его задать, то это точно должен быть Чан. — Да, есть. Я с ней родился. По выражению лица Чана видно, что он всё ещё не удовлетворил свой интерес до конца, поэтому Минхо закатывает рукав свитера и чуть поворачивается, чтобы тот смог увидеть тыльную сторону его правого плеча. — Это лепестки бархатцев. По крайней мере, так говорила мама, и у меня не было поводов с ней не согласиться, — он почти ощущает под подушечками пальцев небольшое скопление красно-оранжевых лепестков, оглаживая их, — Бархатцы — одни из цветов, цветущих в октябре, когда я родился, так что это имеет смысл. Минхо отпускает рукав, стягивает его обратно до запястья, и разворачивается обратно. Чан смотрит на него так, будто увидел привидение. Чёрт. Может, было слишком откровенно вот так без спроса показывать ему метку? Однако, прежде чем он успевает извиниться, Чан отмирает. Поднимает правый рукав худи и отворачивается зеркально ему, чтобы Минхо смог увидеть... Чтобы Минхо смог увидеть- Лепестки бархатцев, рассыпанные по коже Чана, прямо над локтем. Здесь не может быть сомнений. Минхо может представить эту метку с даже с закрытыми глазами, потому что у него точно такая же. На том же самом месте. Они идентичны. У Минхо пустеет в голове. Внутри расцветает радость и ужас одновременно — сплетаясь в одно неразличимое нечто, они пробираются сквозь желудок в грудную клетку, в горло, в мозг- Это невозможно. Это какая-то шутка? Пранк? Может быть, у него галлюцинации? Может, это изощрённый способ Чана ему за всё отомстить? Может- — Минхо? Чан разворачивается и спускает рукав обратно. Минхо не знает, что сказать. На язык будто положили гирю, и эта тяжесть отдаётся пульсом в ушах. — Оу. Чан улыбается, и это чуть ослабляет хватку, в которой страх держит горло Минхо. — Да. Минхо тяжело сглатывает. — Это... ты не... она настоящая? Чан кивает. — Ещё как настоящая. Она появилась спустя несколько недель после моего первого дня рождения, а ты родился... — Двадцать пятого октября. Через год после тебя. Улыбка Чана становится шире, оба уголка губ взмывают вверх, и это немного заразительно — Минхо тоже хочется улыбаться, хоть он и чувствует себя так, будто земля сошла со своей оси и укатилась у него из-под ног. Будто он и сам сошёл со своей оси. Минхо обхватывает голову руками, пытаясь заставить тело и разум снова существовать сообща. Чан его соулмейт. Чан его соулмейт. — Так вот, насчёт второго свидания... Минхо поднимает голову и моргает, глядя на него. — Ты серьёзно? — А почему нет? Вопрос хороший, и у Минхо нет на него ответа. Конечно же, он хочет увидеть Чана снова; тем более, он уже согласился, но... Теперь ставки намного серьёзнее. Вместо того, чтобы беспокоиться о разбитом сердце стандартного масштаба, Минхо внезапно начинает беспокоиться о разбитом сердце сотрясающего землю, меняющего жизнь в корне и останавливающего мир масштаба. Найти Чана, пережить всё это, узнать, что Чан его соулмейт, только для того, чтобы что-то пошло не так? Одной мысли об этом достаточно, чтобы послать всё к чёрту и сбежать без оглядки. Чан, со своей стороны, всё ещё улыбается. Кажется, его ничуть не смущает очевидная паника Минхо. — Ты, вроде, говорил Феликсу, что мы не торопимся? Минхо деревянно кивает. — Да. — Так давай не торопиться. Я не зову тебя замуж... — и, о, боже, от этих слов у Минхо снова начинает бешено колотиться сердце, — Но я уже сказал тебе, что хотел бы снова с тобой увидеться. Я хочу узнать тебя, Минхо — независимо от того факта, соулмейты или нет. Конечно, это приятный бонус, но... — То, что мы соулмейты вовсе не означает, что мы понравимся друг другу, — все привычные страхи разом кусают Минхо за пятки, вонзаются когтями в самые незащищённые места: страх остаться одному, его тайное, сокровенное желание быть любимым, — Это не значит, что будет легко. Чана это, кажется, ничуть не смущает. — Я этого и не говорил, да ведь? Я позвал тебя на свидание ещё до того, как мы обо всём узнали, Минхо-я. Лицо Минхо вспыхивает от непривычной интимности ситуации, когда Чан называет его так. Боже, как ему нравится, как его имя звучит из уст Чана. — Даже после всего? Улыбка Чана становится шире, и на его щеках вновь появляются уже давно полюбившиеся Минхо ямочки. — Даже после всего. Однажды это станет всего лишь забавной историей, да? Минхо может представить, как вместе с Чаном смеётся над этим через год, или пять — десять, двадцать. У них впереди вся жизнь, безграничное время, чтобы превратить эту историю во что-то, что можно вспоминать с нежностью. Вся жизнь. Это одновременно самая ужасающая и самая прекрасная вещь, которую он мог себе представить. Всего понемногу. Они не будут торопиться. Может, если он продолжит повторять себе это, как мантру, ему даже удастся пережить этот день и дожить до второго свидания. Чан кладёт руку на стол, ладонью вверх. — Что думаешь, Минхо? Стоит попробовать стать соулмейтами по-настоящему? Минхо не может сказать, что вмиг перестал бояться всего того, чего боялся всё это время, но он абсолютно уверен, что Чан стоит того, чтобы рискнуть. Немного подумав, он накрывает руку Чана своей, касаясь его ладони кончиками пальцев. Чан обхватывает его руку в ответ, мягко сжимая. Минхо делает глубокий вдох, только сейчас осознав, что последнюю минуту не дышал вообще. — Стоит. Чан улыбается так широко, что у Минхо болят щёки от одного этого вида. Ему всё ещё страшно, но... Если преодолев этот страх, он будет видеть эти ямочки до конца своих дней... К такому можно и привыкнуть.