Полетаем?

Пашка летун, у него за спиной крылья прозрачные и длинные, переливчатые, будто хрустальные, а на ощупь совсем не хрусталь, на ощупь тёплые и хрупкие. Про Пашку рассказывать без толку. — Шизофреник, спасибо отцу скажи, совсем мозги отбил, — скажет мать. — Да у него все в роду такие. Отец ни слова не скажет, промолчит угрожающе, а может, вперёд шагнёт, ремень снимет, лупить начнёт. Теперь уже и вполовину не так больно, как раньше, но теперь и не убежишь, теперь только ползком. И по голове теперь чаще прилетает, голова ещё чувствует. Лучше ничего не говорить отцу про Пашку, про летуна. С Пашкой хорошо, он не говорит про вступительные, не ругается за протёртые в ковре дорожки, не кричит, что в доме жрать нечего, не рыдает в обнимку над загубленной жизнью, поливая макушку пьяными слезами. Пашка усадит к себе на спину, крылья расправит, полетит над городом, над ночными огнями. И про плохое думать не надо, и ноги бесполезные не мешаются. С Пашкой только ветер в ушах и тёплый воздух по лицу, с Пашкой никаких забот. Отец говорит: — Мало тебя воспитывали, раз всякая дурь в голове? Мало? Надо ещё? У него все вопросы такие, у отца. С заранее готовым ответом. Без толку извиняться и говорить, что достаточно, что больше не надо. Без толку прятаться и прикрывать лицо левой рукой, которая слушается чуть лучше, чем правая. Мать за дверью опять будет кричать: — Покалечил уже, куда дальше воспитывать, ну и убей тогда совсем, куда мне всю жизнь на себе инвалида тянуть! Кричать будет, но не вмешается, хотя дверь-то и не заперта, просто прикрыта. Матери удобно, меньше видно. Вот если вывалиться из коляски, потом ползком до стенки, пока отец пряжкой от злости по дверце шкафа шарахает, потом за батарею уцепиться и подтянуться, батарея надёжная и не жжётся, отопление давно выключено, окошко уже открыто, удобно, рывком вперёд и животом на подоконник, перегнуться, а там уже Пашка ждёт, смотрит снизу вверх, улыбается, крыльями за спиной подрагивая: — Полетаем?