Поймаешь?

Арсений человек, у него глаза блестящие, живые. Всё тело переломано, а глаза живые. Как зелёный листок на давно поваленном дереве они, эти глаза. Про Арсения никому сказать нельзя. Скажут, не связывайся с людьми. Скажут, себе дороже. Скажут, всё равно не протащишь на свою сторону, тут людям смерть. Вот эти глаза, которые живые и блестящие, они же и не пустят, они поперёк горла встанут. А Арсению каково — живому в мёртвом теле? Проклятие окаменения — самое страшное, когда медленное. Ещё страшнее, когда свои же проклинают, обрекают на недвижность. Каково ему? Ладно летать, даже ходить не может, а ползать ему не позволено, даже прятаться не позволено, даже руками прикрываться. Лучше бы был совсем каменный. У летунов души нет, сердца нет. А что болит тогда, что в комок сжимается вместе с Арсением? Непонятно. Понятно только, что нельзя не связываться. Разве плохо, что он ждёт и радуется? Разве плохо, что смеётся, когда подхватываешь его и мчишь над ночным городом? Разве плохо, что оживает? Почему нельзя побыть крыльями того, кто не летает? Почему нельзя дать немного жизни живому? Вот бы всегда так, вот бы лететь и лететь, не останавливаться. Над его домом, над городом, над миром. А может, можно? Может, и не пытаться его протащить, раз нельзя. Может, просто улететь с ним куда глаза глядят. Бросить свой дом, свой город, свой мир, потому что Арсения туда нельзя привести. Бросить, чтобы Арсений больше не отползал и не закрывался руками, чтобы не смотреть и не жалеть, что он не каменный. Может, правду говорят. Может, нельзя жертвовать слишком многим. Заронишь зерно горечи в душу, которой нет, и взрастишь злость. Может, правду говорят, что у каждого своя судьба. Может, не надо вмешиваться. Может, сдаться. Попрощаться бы. Даже не заходить, просто посмотреть издали. А как прощаться, как сдаваться, если он вопреки своему каменному проклятию через подоконник перелезает, смотрит прямо в глаза, шепчет беззвучно: — Поймаешь?