Они пара

Удары и крики за стенкой. Алая кровь на разбитых губах. Он обязательно ее об что-то приложит, если еще раз увидит подобную хуйню. Она злится, метит в глаз, пытаясь попутно схватить оставшийся от зеркала осколок. Перехватит руки, заломит, прижмёт к полу. Она будет пытаться укусить, пинаться извиваясь под тяжестью чужого тела как змея. Она лишь больше свирепеет, желая если не убить то покалечить. И какого черта он вообще влез? Какого черта вмешался когда никто не просил? Ей не нужна была помощь. Она всегда была самоубийцей. Он ослабит хватку, дёрнет на вверх, заставляя сравняться. Посмотрит в глаза. Отчаянный, полный ненависти взгляд. Яд с багряными бусинками падает на пол. Проведет пальцем по ранке, заставляя морщиться от боли. Вдох. Выдох. Он тащит её в комнату, слушая маты в свой адрес. Ремень на запястья, и к кровати. Пусть полежит, пока осколки битых зеркал выметает из квартиры, пока обрабатывает многочисленные порезы. Пока вкалывает успокоительное и чертыхается про себя за то что недоглядел. Она уже не бьётся, то ли сил нет, толи лекарство подействовало. Резко на все становится плевать — привычное состояние меланхоличного равнодушия. Холод. От которого невольно ежиться. Хочется взвыть от собственной слабости. Он замечает. Садиться рядом, проводя ладонью по влажной щеке. Своя горит от прошлого удара, и кожа уже давно приобрела фиолетовый оттенок. Проводит ладонями по спине и плечам, чувствуя как под действием лекарств расслабляются мышцы. Он знает, что она все еще держится чтобы не дать увидеть. Но ему и не нужно он знает и так. Она старается удержать рвущиеся наружу всхлипы, от чего губы истерически дрожат. Её не нужно такой видеть, не ему. Она не простит себе такую слабость. Но ремни расстёгиваются, а тело безвольной куклой притягивают ближе. Рядом тепло, и боль немного отступает, давая эмоциям выйти наружу. Он ненавидит слёзы, тем более женские, считая подобное поведение истерикой. Но сейчас понимает, что надо. Потому шепчет неловкие слова утешения и поддержки. Он не мастак в помощи людям. Рубашка становится мокрой, впитывая чужие горе и боль. Она долго держалась, он понимает. Но дать ей попросту сдаться не может. Не знает по чему, но взять и отпустить сложно. И почему-то даже страшно. Она успокаивается прикрывая глаза. Чужое тепло действует лучше снотворного. Веки опускаются сами собой. Сегодня можно позволить расслабиться в чужих объятиях. Они оба прекрасно знает, что завтра все снова будет как прежде. Кофе и сигареты дым по утрам. Ругань, чудом не до драки, в обед. И может быть к вечеру мирные посиделки где-то на крыше с бутылкой вина одной на двоих. Но их это устраивает.