Бумажно-букетный период

В конечном счёте, ножик для вскрытия писем идеально подрезает краешек бумаги, оставляя после себя аккуратный срез, придающий листу бумаги форму. Лучше было сначала переписать текст, а уже потом проводить с письмом какие-то деформации, но в голову не лезет ни одного нормального плана идеальной открытки – только её конечный результат, который обязательно должен получиться. Для своего маленького дельца Джинн выбрала самую прочную и гладкую, дорогую бумагу, которую ей повезло заиметь только как Магистру. Всё же, иногда пользование своим положением несёт только позитивные вещи... Например, украсть с работы пару бумаг, чернила, а также закупиться в лавке картографов и в книжном разной канцелярией. Чтобы сейчас, сидя в своём маленьком уголке комнаты, – рабочим столом, – мастерить новый, небольшой кусочек внимания любимой ведьме. Кажется, случилось то, что особо сильно выматывает Джинн; её постоянные рабочие вопросы стала с такими же усилиями дополнять Лиза. Лиза, кто постоянно привык спать даже на рабочем месте, а дедлайны всегда сдавать в самый последний момент их срока. Теперь Джинн пусто поднимает глаза на дверь напротив своего стола, потому что Минчи заходит реже и реже, утопая в документации и поставках. Теперь так всё бывает, что приходится в целом напоминать о себе Лизе. Чтобы она также, как раньше, сама придвигалась и обнимала, клала голову на плечо, когда была возможность сесть рядом с Гуннхильдр; такие маленькие случаи скрашивали их дни как нечто, окрашенное в насыщенно-солнечный, грея даже в ледяную метель или нескончаемый ночной дождь. Или то же самое, когда кто-то из них идёт дома пить чай: Джинн работает, придирчиво к самой себе выводит на документах символы, едва дёргая ногой в напряжении. На стол, слева, всегда тихо ставится чашка с горячим содержимым, пока ведьма садится на край стола так, чтобы не мешать, – ставит посуду всегда слева, потому что знает, что рыцарь пьёт из чего-либо только левой рукой. Или более редкие случаи про совместные поездки, когда доводится беспокоиться сразу о миллионе вещей сразу. Когда взгляд усталых глаз Гуннхильдр рассматривает пейзажи с некой неприязнью и враждой, Лиза аккуратно вкладывает свою руку в чужую, сначала поглаживая напряжённость, а потом переплетая пальцы, образуя контраст температур их тел; даже сквозь перчатки можно почувствовать эти холодные ладони, а когда Джинн вообще снимает их, что делает почти только при Лизе, это заметно ещё сильнее. Как и то, что Магистр немного вздрагивает от держания за руки, изображает серьёзность и бессловно благодарит Минчи за эти медленные плавные движения. Инициатива. Работа Лизы почему-то стала убивать в ней инициативность. Она была, но была или мала, или отсутствовала на опреденные темы. Конечно, те вечера, когда Джинн всё же не сдерживалась и плакала в фиолетовую мантию на плечах ведьмы, Лиза всё же никогда не позволяла себе уйти и повторяла только хорошее, вытирая чужие слёзы при каждом поднятии головы её Джинн. Но Магистр явно давала понять, как расстраивается их положениями, даже когда сама находится на рабочем месте – что пишет кому-то рапорт, что уверяет очередного капитана в его недочётах. Только держится, старается забыть даже всё про себя во время боя – один неверный шаг может стоить нового повреждения, недель в госпитале, волнению в любимых зелёных глазах, не заслуживших видеть её снова с пробитой головой. Так проходит уже много времени, что отчёт не отдаётся действительности. А в одну из ночей, когда пришлось остаться на работе, Джинн всё же задумалась о своей значимости и том, что сама вершит. Задумалась, что сама забыла про то, как называет Лизу своей леди. Потому сейчас, вместо дополнительной сверхурочной деятельности, что привыкла на себя брать, она впервые использует свой стол для чего-то творческого. Заметая следы, убирает все использованные материалы, выкидывая мелкие остатки, прячет свой небольшой подарок, будто хранитель. Джинн даже пришлось разобрать свой склад вещей в шкафу угла за дверью в собственном домашнем кабинете: выгрести оттуда всё ненужное, аккуратно сложить форму и снаряжение, что держалось дома. А рядом поставить пустую, главное что сухую, вазу для цветов. За это Джинн опасалась больше всего. Букет, что стоял в ней, не нуждался ни в воде, ни в уходе за собой – он был из бумаги! Из чистой, лёгкой цветной бумаги, сделанный из бумажных роз сиреневого и ярко-фиолетового цветов, под стать тем живым цветам, что сама ведьма взращивала магией. Сразу видно, кому подарок. И мучилась Гуннхильдр с ним в разы больше, чем сейчас; пришлось учиться делать бумажные безделушки из детской книги, прежде чем самим вырезать листы и делать подобие любимого растения Лизы. А в данный момент осталось лишь письмо. Или письмо-открытка. Или всё вместе. Но это была самодельная частичка рыцарского внимания. Такого невинного и, местами, если учесть всю серьёзность, подписанного настоящей и официальной подписью Джинн. Потому что это должно было послужить напоминанием, объяснением происходящему, что так долго копила в себе Магистр, скучая по внезапным встречам на работе и ласкам дома. Тщательно подготовленный, направленный на будущее текст. Текст с явной любовью. Это было... ладно. Это было нужно обеим. Гуннхильдр расправляется с лентой, наконец привязывая запечатанный лист к ленте букета. Совершенно невесомо и хрупко. Чем-то их напоминает. По их календарю завтра – первый день весны. Надо дарить. И видеть улыбку Лизы тоже.