To The Sea

Эйден проходил сквозь разросшиеся поля и плантации близ Вилледора… того, что от него осталось, по крайней мере. Его одеяние Пилигрима из колючей шерсти было и привычным, и чуждым одновременно. Привычным — потому что он провёл годы в нем, до того, как прибыл в это убогое место. А чуждым — потому что сейчас он как никогда понимал, почему Пилигримы настаивают на ношении капюшона, даже в жару. Его всегда удивляло, почему материал всегда такой жёсткий, как мешковина, которая царапает и стирает кожу. Он спрашивал других, и ему отвечали, но сейчас он понял. Ответ был не просто интеллектуальным, скорее интуитивным; Эйден чувствовал его душой. Это было покаяние. Покаяние за все грехи прошлого, за то количество ошибок, невзгод и неверных решений из добрых намерений, и как они привели к воротам в ад и дальше. Таковы были грехи. Даже если это было сделано и с благими намерениями, это все равно обрекло других на страдания и смерть. Жёсткая туника с капюшоном была напоминанием об этом… хотя он сомневался, что после всего случившегося у него когда-либо получится забыть. Он повернулся, чтобы посмотреть на город в последний раз. С расстояния, высокая и величественная, вырисовывалась стена плотины, отчего казалось, что ничего не произошло. У ее подножия росли деревья, далёкие ветви покачивались на лёгком ветерке. Сам город выглядел нетронутым с этого расстояния — ничего из тех разрушений и пожаров внутри не было видно, только блестящие стены и здания. Дым от пожаров и кратеров исчез в легких порывах и теперь выглядел просто как низко летящее облако, нависшее над городом. Приятный солнечный свет позолотил все патиной из сборника сказок; приятная ложь, обещающая безопасность, что несколько месяцев назад, казалось, могла когда-нибудь стать правдой. Плечи Эйдена тяжело опустились, и он отвернулся. «Пора идти», — подумал он. Действительно настало время. Едва сделав два шага, Пилигрим опять остановился, в этот раз из-за волны сенсорной перегрузки, ставшей уже и знакомой, и раздражающей. Вдруг все стало «слишком»: свет — слишком ярким, птицы — слишком громкими, запах раздавленной травы под его стопами был ошеломляющим вместе с запахом собственного пота. Парень услышал шаги за мгновение до того, как волна схлынула, и уже потянулся за оружием, прежде чем услышал звук слишком знакомого голоса, зовущего его по имени. Эйден грустно покачал головой. — Со мной небезопасно, Хакон. Хакон улыбнулся со всем своим обычным обаянием. На его плече даже висел МТ-арбалет, неизвестно откуда взявшийся. Идеально уложенные волосы, чистая одежда, бородка подстрижена — даже тот нелепый шарф всё ещё был на нём. Хакон выглядел так, как когда они впервые встретились, как будто все те сложные испытания были сном, как будто ничего и не происходило в городе… в том самом городе, который теперь был в тлеющих руинах позади них из-за действий Эйдена. Однако на лице Хакона не отразилось никакого беспокойства. — Без тебя тоже небезопасно. Просто веди нас к океану, малыш. Типичный шутливый ответ. Хакон продолжал улыбаться, будто Эйден не помнил все то, что стояло между ними как незажившие раны — поломанное доверие, личная ненадежность, бесчисленные предательства. Только остроумный комментарий и ухмылка, как будто ничего не произошло, как будто они как два старых друга вместе отправляются в путешествие. Эйден вздохнул, но повернулся и пошел без единого слова. Он был слишком несчастен для споров. Хакон скоро всё поймёт. Часы ползли вместе с проходящим пейзажем. Каждые минут пятнадцать Хакон отпускал какую-нибудь реплику или шутку, чтобы завести разговор. Он подмечал деревья или камни странной формы, размышлял о расположении земли (с наблюдениями, которые были смехотворны — он явно ничего не смыслил в географии), болтал о людях, которых они оба знают, рассказывал заманчивые фрагменты из старых историй… всё что угодно, лишь бы нарушить тишину. Хакон хотел, чтобы Эйден присоединился, но, может, хоть это и было мелочно с его стороны, тот не стал. Каждый раз, когда Хакон заговаривал, Эйден его игнорировал, и они продолжали идти. После нескольких минут неуютной тишины круг повторялся. Эйден вынужден был признать, это не было невыносимо, но вместо этого он предпочёл бы иметь дело с восторженными отзывами Спайка о Джейн. Как минимум, Спайк понимал намёки и знал, когда нужно заткнуться. Спустя час они были вне поля зрения города, во всех смыслах. Для района, находящегося недалеко от крупного города, этот регион был удивительно заросшим; что еще более странно, так это малое количество кусак здесь. Несколько завываний вдалеке, которые они слышали почти весь день, были единственным признаком того, что инфицированные вообще присутствовали, хотя было также несколько кластеров заражённых на пути, обычно сосредоточенных на скоплениях разрушенных транспортных средств. Эйден знал, что так не по всей Европе. Так близко к Парижу или Брюгге, это были пригороды, а затем сельхозугодья с гораздо большим количеством кусак, но парни быстро прошли через старые поля и фермы за пределами Вилледора с минимальными усилиями. Всего в нескольких милях от него не осталось ничего, кроме дорог, пересекающих заросшую пустыню. Здания здесь были случайными, а не постоянными, как в более развитых частях Европы дальше на запад. Деревья пробивались сквозь трещины в асфальте, отбрасывая прерывистую тень на случайные разбитые машины, оставленные на дороге. За последнее десятилетие грязь и опавшие листья разлетелись по тротуару, затемнив и засорив его. Эйден не приходил в город с этой стороны, и было совершенно очевидно, что Хакон не выезжал за пределы Вилледора со времен Падения. Мало того, что он сам так сказал (хотя было невозможно знать наверняка, какие из его заявлений и историй были правдой), но и то, как бывший Ночной Бегун двигался в природе, яснее всего кричало, что он не привык к окружающей среде, которая не была вымощена и заасфальтирована. Эйден провёл свою юность, учась двигаться бесшумно. Хакон, напротив, производил в лесу больше шума, чем стадо свиней. Ко второму часу пилигрим решил, что его спутник может сломать ветку, просто находясь рядом с ней — ему даже не нужно было наступать на нее, достаточно было пройти мимо, чтобы она громко щёлкнула. Вот и легендарная скрытность Ночных Бегунов, вынес он вердикт. Эйден несколько раз чуть было не сказал что-то о шуме, но промолчал. В чем смысл? Он был совершенно уверен, что к ночи Хакон устанет от той игры, в которую, как тот думал, играет, и на следующее утро отправится обратно в то, что осталось от города. Не стоило поднимать шум из-за чего-то с таким очевидным ограничением по времени. К тому времени, как приблизился закат, Хакон уже хромал. Эйден не был удивлен; Маттиас был прекрасным бегуном, но между короткими интенсивными вспышками движения по городу, даже такому сложному, как Вилледор, и просто безостановочной ходьбой на природе была большая разница. Эйден был совершенно уверен, что ноги старика сводят его с ума. В течение последнего часа они шли по проезжей части мимо случайных зданий, поэтому, когда появился следующий дом, Эйден еще раз оглядел его. Снаружи было двое мёртвых кусак, но кости были разбросаны животными и явно не представляли угрозы. Два этажа, под ними, вероятно, подвал, но всё равно тесно. Окна казались целыми, никаких структурных повреждений не было видно… приемлемо. Парень жестом приказал Хакону подождать и вскочил наверх, новые чувства ощупывали здание на предмет каких-либо признаков движения, но ничего не находили. Его обостренный слух мог слышать шелест жужжащих насекомых, там был крошечный сгусток тепла и жизни, который был мышью или крысой, но не кусаками, не бандитами… после его пребывания в Вилледоре было так странно найти настоящее пустое «пустое здание», на что он не знал, как реагировать. Его момент неуверенности закончился, когда Хакон приземлился на крышу рядом с ним с нехарактерно неуклюжим ударом, за которым последовало приглушенное проклятие. — Извини, — тихо пробормотал Хакон, — у меня мозоли на моих чёртовых мозолях. Из-за этого я такой неуклюжий, — Эйден кивнул, а затем бросил на него кривой взгляд. — К счастью для тебя… для нас обоих… внутри ничего нет. Давай войдём и установим защиту и УФ-лампы. Убедись, что все окна закрыты; никогда не знаешь, что бродит по этим местам ночью. Не хочу быть на виду, — Хакон удивился, услышав голос парня. Он открыл рот, чтобы ответить, но Эйден уже отвернулся. Слегка приоткрыв окно на верхнем этаже, парень прокрался внутрь, натренировав чувства на любую опасность, которую мог пропустить. Ничего. Нетронутая пыль покрыла полы. Выцветшие обои придавали комнате потрепанный вид, хотя мебель была еще целой (пусть и пыльной). На деревянных полах лежали ковры, лишь слегка погрызенные молью или мышами. Здесь было так темно, о чём Эйден почти забыл, избалованный своим пребыванием в городе с электрическим освещением в обитаемых частях. Эйден вздохнул, включил фонарь на плече и двинулся в коридор. Беглый осмотр дома не выявил генератора. Не совсем сюрприз, но это означало, что им придется использовать аккумуляторы. Это не было проблемой на одну или две ночи, но… в долгосрочной перспективе за этим определенно нужно было следить. Эйден начал стандартный процесс поиска еды в доме, предоставив Хакону подготовить комнату для сна. Когда он спустился вниз, на кухонном столе из серого пластика лежала записка. «Мы внизу», — гласила она, нацарапанная черным маркером, лежавшим засохшим и бесполезным рядом с бумагой. Сама бумага была пожелтевшая, явно датированная примерно временем Падения. Пожав плечами, Эйден продолжал рыться в шкафах в поисках чего-нибудь съестного или полезного, но тут вошёл Хакон, прочитал записку и сразу же направился к двери в подвал. — Оставь это, — устало сказал Эйден. — Там внизу нет ничего хорошего, я гарантирую. Не говоря ни слова, Хакон открыл дверь и посветил фонариком на деревянную лестницу, а затем, не задумываясь, спустился по ней. Эйден выругался себе под нос, когда мужчина спустился в темноту. — Ах, черт, — ясно прозвучал голос Хакона. Эйден осторожно спустился по ступенькам, перед этим внимательно осмотрев их. Он постарался, чтобы его вес был больше смещён к стене. Он увидел скелеты только тогда, когда достиг дна, каждый с точным огнестрельным ранением в лоб, за исключением того, кто в углу. Тот сунул пистолет себе под челюсть. Никаких признаков борьбы не было; они знали и принимали свою судьбу. Ржавый и грязный пистолет все ещё был зажат в одной костлявой руке. — Бедолаги, — одежда, которую они носили, была испорчена разложением их тел, а стойкий запах гниения сохранялся более десяти лет. Здесь, внизу, не было ничего, кроме остатков мусора, накопленного любой жизнью до Падения. Пилигрим вздохнул. — Это то, что ты найдёшь повсюду снаружи, Хакон, — тихо сказал Эйден. — Многие люди сдались, когда стало очевидным, что никто не идёт к ним на помощь. Эта записка… никогда не стоит следовать за такими вещами. Если ты слышишь движение или подозреваешь наличие тайника с предметами, стоит покопаться. Но такого рода вещи… — Эйден указал на скелеты. — Это повсюду, — он указал обратно вверх на лестницу. — Ты первый. И держись на ступеньках ближе к стене, а не посередине, ладно? Когда они вернулись наверх, Эйден повернулся лицом к Хакону. — Это было чертовски глупо, просто чтобы ты знал. Первый урок жизни за пределами стен. Ты мог упасть с лестницы. Эта семья могла обернуться там и ждать, чтобы откусить нам лица. Черт, весь подвал мог бы быть гнездом летунов. Что угодно. Это не город; никто не придет на помощь, если мы пострадаем, никто не спасет нас. Даже если только один из нас пострадает, нет никакой гарантии, что другой сможет помочь. Мы просто умрём и закончим, как те люди там внизу, только у нас нет оружия, чтобы сделать это быстро. — Эйден, послушай, я… — начал Хакон, но молодой человек уже отвернулся. Выругавшись, нахмуренный Хакон потопал обратно вверх по лестнице, когда Эйден закончил обследовать кухню. Ничего. Он предположил, что семья там, внизу, вероятно, исчерпала запасы еды и голодала; именно это привело их к тому, что они сделали… то, что сделали. Однако он ни в коем случае не собирался возвращаться в такой поздний день, чтобы найти, чем поживиться; в настолько незнакомой местности это было бы смертельным приговором. Он очень надеялся, что Хакон принес с собой еду, потому что сам Эйден собирал вещи только для себя, а еду в его сумке два человека прикончат очень быстро. Звук нескольких ударов и ругательств наверху заставил Эйдена подождать, прежде чем отправиться обратно, поэтому он снова порылся в своей сумке и составил еще один мысленный каталог того, что он принес. Еда, УФ-лампа, батарейки, несколько карт в водонепроницаемом мешочке, бутылки с водой, сменная одежда, немного бинтов и тряпок… Если на его губах и играла лёгкая улыбка при звуках, доносящихся этажом выше, это никого не касалось, поскольку не было никого, кто мог бы это увидеть. Подъем наверх окончился приятным сюрпризом. Хакон выбрал главную спальню, выкрашенную в радостный желтый цвет, и в ней, в отличие от комнаты для гостей, через которую они вошли, не было никаких уродливых обоев. Более того, он все настроил идеально — окна были занавешены лучше, чем мог себе позволить средненький Пилигрим. Там, где Эйден думал использовать две, была установлена одна УФ-лампа, но она прекрасно освещала всю комнату. Он сам не смог бы сделать лучше. Хакон также разграбил верхние комнаты дома в поисках предметов комфорта. Спальные мешки были разложены и почти спрятаны под грудами найденных где-то подушек; один был на главной кровати, другой на матрасе односпальной кровати (почти наверняка причина ругани и ударов ранее) для дополнительного комфорта. — Спасибо, что устроил тут всё, Хакон. Отличная работа, — сказал Эйден, кивнув мужчине. — Приятно знать, что я могу сделать хоть что-то правильно, — последовал саркастический ответ, сопровождаемый кислым выражением лица. Эйден только ухмыльнулся; он решил, что только что добавил изюминку к историям, которые Хакон мог рассказать об этом коротком путешествии по возвращении в Вилледор. — Бегунский батончик? — мужчина предложил Эйдену завернутый в бумагу сверток, который тот больше никогда не думал увидеть. Раскрыв бумагу, он увидел один из энергетических батончиков Фрэнка: сухофрукты и овсянку, смешанные с мёдом и семенами. Это было одно из особенных блюд, посыпанное сверху толчёными грецкими орехами. Забравшись на главную кровать, Эйден уселся на свой спальник и вгрызся в плитку. Он счастливо вздохнул, когда сухая сладость коснулась его вкусовых рецепторов. — Спасибо, — сказал Эйден, тронутый против воли. — Я ценю это. Я буду скучать по ним, — Хакон кивнул, отводя взгляд, и они стали жевать в так называемой дружеской тишине. Эйден порылся в своей сумке и вытащил для них две маленькие бутылки с водой. Парень тут же осушил её, но Хакон придерживал свою, медленно потягивая воду. Когда Эйден убрал бутылку обратно в рюкзак, Хакон глубоко вздохнул и сел, вытянув одну ногу перед собой. — Итак… хочешь поговорить об этом? — спросил мужчина. Нахлынула еще одна волна сенсорной перегрузки, на этот раз более легкая, чем обычно. Звук голоса Хакона, становящийся громче, заглушил слова «об этом», но Эйден вдруг мог совершенно ясно видеть во мраке, чувствовать слегка горьковатый запах того, что могло быть только самим Хаконом, затяжного гниения тел внизу, пыли, крысиной мочи… волна схлынула настолько же быстро, насколько и возникла, и в комнате остался запах спёртости и затхлости, как и раньше. Эйден пытался найти нить обсуждения, глядя на собеседника и пожимая плечами, чтобы скрыть свое замешательство. — Поговорить о чём? — Эйден ответил с горькой усмешкой. — О чём? Как насчет того, чтобы поговорить о том, что, чёрт возьми, на тебя нашло, как только я присоединился к тебе за пределами города? — уголки губ Хакона опустились, рот скривился, словно он почувствовал что-то горькое. — С тех пор, как я появился, ты едва сказал мне пару слов, всё, что я делаю, неправильно, ничто из того, что я говорю, не заслуживает ответа. Единственное, что ты мне сказал, это то, что я сделал неправильно… и одно «спасибо», ну, знаешь, спасибо и на этом, — он отпил воды и взял бутылку обеими руками, вертя ее в пальцах. Синий свет ультрафиолета сделал его лицо странным, из-за вертлявых теней он выглядел то демоноподобным, то жалким. — Пожалуйста, скажи мне, что такого не будет всё время, пока мы идём к океану. Эйден усмехнулся, откинувшись на спинку кровати. — Мы оба знаем, что ты на самом деле не собираешься к океану, Хакон. Кроме того, со мной небезопасно находиться рядом, и ты это знаешь. Когда мы завтра встанем, ты можешь вернуться к Фрэнку и Лоан, сказать им, что проводил меня, расскажешь им о том, каким засранцем я был, и… — лицо Хакона теперь было сердитым, брови опущены, рот сжался в тонкую линию. — Что? — В смысле, чёрт возьми, «мы оба знаем»? — голос Хакона был тихим и обиженным. — Ты обо мне такого мнения? После всего, что произошло, ты думаешь, что это какая-то шутка? Ты думаешь, я бы… — Эйден внезапно почувствовал себя сбитым с толку; ему никогда не приходило в голову, что Хакон может быть серьёзен. В темноте голос Хакона звучал еще злее. — Пошёл ты. Я думал, что у нас есть соглашение, но… знаешь что? Неважно. Очевидно, я неправильно понял. Завтра утром я уйду. Извини, что причинил тебе неудобства, — мужчина сразу выпил остатки воды и уронил бутылку на пол, и она покатилась от матраса. — Хакон, подожди… — Эйден наклонился вперед. — Ты был серьёзен? — глядя на рассерженное лицо своего спутника, моментально стало понятно, что так оно и было. — Я… ну. Тогда я, полагаю, должен перед тобой извиниться. Но ты не можешь пойти со мной. Я не шучу. Находиться рядом со мной действительно небезопасно. — Пошел ты и пошло на хуй твое «небезопасно»… как будто где угодно и что угодно теперь безопасно. Не знаю, заметил ли ты, но Вилледор фактически разнесло к черту, — яростно ответил Хакон. — Не то чтобы я мог стоять и смотреть, как Лоан и Фрэнк снова пробуют всё это дело с Ночными бегунами, только на этот раз всё в ещё большей жопе, — он невесело фыркнул. — Наверное, глупо с моей стороны, но я думал, что могу пойти с тобой. Я думал, что ты говорил серьёзно насчёт отвести меня к океану, что у нас было соглашение. Но это не имеет значения. Видимо, я был неправ. Не в первый раз, я полагаю; просто еще одно дерьмовое решение за всю жизнь, полную таких же решений. Тем не менее, я понимаю, ты не хочешь, чтобы я был здесь. Я уйду. Ничего, если я хотя бы останусь здесь сегодня вечером? — Эйден вздохнул и обхватил голову руками; это было не то, что ему нужно, но он все ещё чувствовал себя странно виноватым. Он попытался объясниться, одновременно задаваясь вопросом, почему его вообще это беспокоит. В конце концов, это был человек, который в тот или иной момент наёбывал всех, кого знал, даже людей, которых, как он утверждал, любил. И все же Эйден ненавидел чувствовать себя засранцем, какими бы ни были обстоятельства. Юноша глубоко вздохнул. — Хакон, послушай. Когда я говорю «небезопасно», я серьёзно. Не теоретически «небезопасно» в каком-то общем смысле, а «небезопасно» в очень конкретном смысле «я могу убить тебя, даже не желая этого». Вальц… испортил меня, ясно? Какую бы херню он мне ни давал в детстве, оказывается, она реагировала на ингибиторы. У меня бывают эпизоды гиперчувствительности, судороги, всякая странная херня. Те, когда я собираюсь заснуть или просто расслабиться — итак достаточно плохи, но если я слишком злюсь или расстраиваюсь, я впадаю в состояние фуги и… я практически убиваю все, что вижу, — лицо Хакона больше не выражало гнева. Теперь это была маска недоверия, и Эйден мог бы посмеяться над тем, как они поменялись ролями. Очевидно, Хакон думал, что он лжет, и он должен был признать, что, если говорить прямо, это действительно звучало бы смешно. — Я не шучу. Это единственный способ выжить в X13. Я уничтожил целую комнату, полную летучих веществ, пару комнат, полных Ренегатов… это даже позволило мне сразиться с Вальцем и уйти, но… когда я нахожусь в этом пространстве, всё, что движется, становится мишенью, и я, ну, я не хочу, чтобы это случилось с тобой. Я не хочу причинять тебе боль. И если ты пойдёшь со мной со мной, это лишь вопрос времени, — он горько усмехнулся. — Конечно, при условии, что у меня не случится сердечный приступ и я не умру от других припадков. Хотя я думаю, это могло бы стать для тебя совсем другой проблемой, оставив здесь одного, — он оглянулся, и Хакон все еще смотрел на него, как будто не верил ни единому слову, но, по крайней мере, он больше не выглядел разъяренным. Во всяком случае, не таким яростным. Хакон грузно лег на матрас, скрестил руки и ноги, сузил темные глаза. Наконец он хмыкнул и сказал: — Опасно или нет, я не слышал, как ты сказал «убирайся отсюда сейчас же», так что смею предположить, что мне до сих пор разрешается провести здесь ночь. Эйден сжал переносицу; Хакон мог быть невероятно очаровательным, но обратной стороной этого обаяния была склонность к драматизму. Вместе с кивком Эйдена, мужчина лег и отвернулся, что его спина теперь была повёрнута к парню. — Отлично. Спокойной ночи, малец. — Хакон, черт возьми, я… — Эйден начал говорить, но реакции не последовало. Сдавшись, он покачал головой. — Хорошо, спокойной ночи, — он предполагал, что Хакон сам скоро увидит предостаточно, если останется. Он ненавидел эту часть. Едва Пилигрим лег, он почувствовал учащенное сердцебиение, приток адреналина. Боже, Эйден ненавидел это. Сила и ловкость — это, конечно, прекрасно, но каждую ночь он думал, что хотел бы убить Вальца снова за то, что он заставил его пройти через это. Секунды спустя его мышцы свело судорогами, и он начал задыхаться, так как его диафрагма перестала работать. Он с грохотом свалился на пол, смутно осознавая, как его пятки стукнулись о ковер. — Эйден? Что за хуйня? — он мог смутно слышать, но его тело корчилось и металось рядом с матрасом. Кровь наполнила его рот из прикушенного языка, а затем все закончилось. Хакон держал его за плечи, пытаясь выпрямить его на том самом месте падения. — Что это было? — сильные руки проскользнули под тело Эйдена и без особых усилий подняли его на спальник, подпирая подушками. — Приступ. Я же говорил, — сказал Эйден хриплым голосом. После этого у него всегда болело горло. — Каждую ночь. От ингибиторов. — Хакон молча передал ему еще одну бутылку воды, и тот выпил ее, язык горел. Он знал, что такая крошечная рана заживёт к утру; еще один (хотя и гораздо более положительный) эффект странного коктейля из наркотиков, который его изменил. Хакон, озадаченный, медленно покачал головой. — Я никогда не видел ничего подобного, — на его лице промелькнуло задумчивое выражение. — И вообще, сколько ингибиторов ты принял? За эти годы я, наверное, принял по крайней мере пятнадцать, и у меня не было проблем, но в первые дни был Бегун, который, как утверждал Фрэнк, принял около тридцати. Винсент. Однако у него не было припадков или чего-то еще. Он просто… умер. Его сердце разорвалось с последней дозой. Мы тогда еще не знали, насколько они опасны, — за этим последовало одно из галльских пожатий плечами, которые так хорошо делал Хакон. — После этого все стали гораздо больше уважать сок и использовали его только тогда, когда больше ничего не помогало. — Эйден несколько секунд смотрел на него в изумлении, но нелепость ситуации быстро поразила его, словно товарный поезд. Он начал смеяться и не смог остановиться. Чем более обеспокоенным выглядел Хакон, тем смешнее это казалось, пока, наконец, во второй раз за ночь молодой человек не лежал и хватал ртом воздух. Наконец, кашляя и задыхаясь, Эйден вытер слёзы смеха с глаз. Хакон приподнял бровь и чуть не спровоцировал его снова, но, наконец, обрёл голос. — Мне… как бы хотелось, чтобы ты сказал мне это тогда, когда заставил меня принять первые дозы. Наверное, было бы неплохо узнать, — он снова захихикал, сам того не желая. — Хакон, я вколол их больше сотни. Все, чёрт возьми, какие смог найти. Обыскал город, сражался за них с монстрами, выкапывал их из куч мусора, что угодно. Черт, я даже прополз ради них через карантины GRE. Вполне вероятно, что я израсходовал весь запас города, — откинувшись на подушках, Эйден, несмотря ни на что, был впечатлён самим собой. Уставший от мира цинизм Хакона был легендарным везде, где его знали. По правде говоря, Эйден не был уверен, что когда-либо раньше видел Хакона в настоящем шоке. Однако это выходило за рамки шока — он выглядел потрясенным. Эйден был совершенно уверен, что он не смог бы даже представить, что увидит этого мужчину с настолько широко открытыми глазами; он даже не думал, что глаза Хакона способны на такое. Наконец-то тот обрёл голос. — Ты… ох, ты шутишь. Это невозможно, — наконец сказал Хакон ровным голосом, стараясь держать лицо под контролем. Эйден просто лежал на матрасе и смотрел на него. — Скажи мне, что ты шутишь, — через мгновение его голос стал мягче. — Пожалуйста? Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь, Эйден. Я посмеюсь, обещаю. Эйден вздохнул. — Я не шучу, Хакон. Я не знал, что они настолько опасны. Ты так и не удосужился сказать мне это, как и все остальные, — он снова рассмеялся, на этот раз более привычным смехом. — Честно говоря, мне, наверное, было бы все равно, если бы я знал. Они сделали меня быстрее, сильнее и ловчее… — он замолчал и пожал плечами. — Всё, что я знал — Вальц невероятно силен, а это означало, что мне нужно было быть ещё сильнее. Если ты понимаешь, о чём я, — Хакон все еще медленно покачивал головой, глядя на Эйдена, как будто юноша начал трансформироваться перед ним. Чувствуя себя неловко, Эйден продолжил. — Тебе не понять, на что это было похоже, — вспышка раздражения пронзила его, и он рявкнул: — Я не знаю, почему я веду себя так, как будто ты не в курсе… в конце концов, ты работал на этого ублюдка. Ты слишком хорошо знаешь, каким был Вальц. Каким он стал, — раздражение угасло так же быстро, как и появилось, когда он увидел, как лицо Хакона поникло, и мужчина отвернулся. Единственным ответом, который он получил, было тихое «Иди спать, малыш». «Ну вот, чёрт, — подумал Эйден, откидываясь на кровать. — Не стоило произносить эту мысль вслух». Эйден решил исправить это утром. Он устал сражаться в целом и не имел желания сражаться с Хаконом в частности. Парень перевернулся и уткнулся лицом в подушку. Ну и неразбериха.