Love for Dolly

      С алкоголем в крови Феликс, как только доехал до дома, провалился в сон, игнорируя звонки на свой телефон. И на тот, который остался в кармане плаща.              Утро не встретило головной болью, что не могло не радовать, ведь обычно и от капли спиртного голова раскалывалась. Феликс зевает, понимая, что за окнами уже даже не утро, а полноценный день, если не вечер, что подтверждают часы на стене, и поднимается с кровати.              Погружаясь в рутину, он чистит зубы, умывается и завтракает, игнорируя собственные мысли и желание прочитать, что там такого настрочил ему кто-то — пол ночи кровать рядом вибрировала от уведомлений.              Разумеется, Хёнджин спохватился и начал искать телефон.              Выпивая воду с растворёнными в ней витаминами, отшившими своё и придавшими приятный розоватый оттенок жидкости, Феликс печатает запоздалый ответ и просит не волноваться насчёт пропажи. Но владелец телефона отвечать не спешит, видимо, теперь очередь Хёнджина отсыпаться.              С похмелья Феликс решает, что лучше он сам съездит до Хвана, к тому же ему не терпится забрать машину с парковки центра — непривычно, когда она не «под рукой», когда не радует, стоя под окнами дома.              Уже за свой счёт Феликс вызывает такси до работы и принимается напряжённо дожидаться прибытия водителя. Всё-таки его машина была не из дешёвых, и бросать её по парковкам парень не любил, не то чтобы он смог защитить её, если бы она стояла под на привычном парковочном месте у дома, но так бы хоть под присмотром стояла, уже легче бы было.              Феликс удивляется тому, что «комфорт» приезжает быстрее «бизнес-класса», и закрывает квартиру, про себя отшучиваясь, что «эконом» бы и вовсе за считанные минуты прилетел.              В такси дешевле даже дорога кажется короче, несмотря на то, что расстояния примерно одинаковые. Или он слишком нервничает, не замечая, как пролетают километры и минуты.              Но, к великой радости, автомобиль стоит целый и невредимый, что не так удивительно — современная система наблюдения, повсюду натыканы камеры как внутри исследовательского центра, так и снаружи, а также на всей прилегающей к зданию территории. Да и парковка охраняемая, тоже невелик шанс, что кто-то сможет проникнуть и взломать оставленное авто.              Порой Феликс бывает слишком мнительным, так что ту фотографию на обоях телефона Хвана списывает на странный фотошоп.              Ошибаться в человеке — чертовски неприятно.              Зачем? Какого чёрта? Как сформулировать всё своё негодование? Феликс морщит нос, покрепче сжимая руль. Теперь переговорить с Хёнджином жизненно необходимо. Этот парень был слишком странным, а иногда и вовсе нагонял жути словами и действиями.              Последнее время веяло неприкрытой одержимостью, иначе Феликс и не объяснит.              Мимолётный флирт, давно переросший в нечто большее, неизменно влиял на репутацию Феликса, на отношение к нему коллег. То, что им увлёкся не просто рядовой сотрудник, а непосредственный начальник, человек, то и дело мелькающий на экранах, сыгравший не последнюю роль в науке и медицине, в частности, современной генной инженерии, просто не могло остаться незамеченным.              Феликса никогда не устраивало это внимание, особенное отношение, но и жертвовать карьерой из-за каких-то мелких неудобств он не мог себе позволить, терпел и молчал, улыбался, словно происходящее было нормой. Поначалу даже льстило.              А как подобное могло не льстить? Это, блять, сам Хван Хёнджин, гений современности, на которого каждый второй, кто мечтал прикоснуться к науке, старался ровняться. И этот господин Хван, пускай и не за какие-то особенные заслуги, сам Хёнджин неоднократно утверждал обратное, но Феликс до последнего не верил, а из личной симпатии, толком не требуя ничего серьёзного взамен, проложил такой карьерный рост рядовому выпускнику не самого высокорейтингового вуза, то и дело продолжая продвигать дальше, даже несмотря на то, что Феликс не слишком подходил по критериям и были кандидаты явно достойнее.              Нельзя жаловаться, когда тебе на блюдечке преподносят всё, о чём ты раньше мог только мечтать.              Если сначала сработал эффект неожиданности, то после Феликс сконцентрировался на выгоде для себя, холодном расчёте. Хочешь жить — умей вертеться, но Феликс был согласен «вертеться» исключительно в рамках собственной приглушённой морали. Мог тепло относиться к Хёнджину, которого жалел и считал большим ребёнком, позволял этим лёгким ухаживаниям идти своим чередом. Вот только зарекомендовать себя в условиях, когда окружающие относятся предвзято, едва ли было возможно.              И когда внутри что-то начало шевелиться в ответ на привлекательные обхаживания, Хёнджину кто-то звонит и выдёргивает со встречи. Феликс знал достаточно, но ума приложить не мог, кому бы Хван приписал чёртово сердечко. И это раздражало.              Отказывалось покидать голову даже на следующий день. Расстраивало и беспокоило. Вызывало отголоски обиды.              Феликс не был уверен, дома ли Хёнджин, но раз знал адрес, решил попутно скататься. Хотелось уже нормально определиться, внести полную ясность и избавиться от малейшей недосказанности, чтобы решить, что делать дальше. В случае чего, в машине посидит, подождёт возвращения Хёнджина.              Заблокировав автомобильные двери, Феликс спешит ввести код на циферблате домофона и подняться на третий этаж. Покрепче сжимая телефон Хёнджина в руке, он выравнивает сбитое от пробежки по лестнице дыхание.              Феликс расправляет спину и плечи, поправляет одежду, волосы и жмёт на дверной звонок.              За дверью раздаются быстрые шаги, дающие облегчение — Хёнджин дома, но, когда дверь распахивается, на пороге стоит не Хёнджин.              Феликс замирает в дверях с широко распахнутыми глазами. Губы плотно сомкнуты, и нижняя чуть подрагивает, зубы стиснуты, а брови взметнулись вверх.              Он не понимает, что происходит, но протягивает руку вперёд, касаясь побледневшего от шока лица. Своего лица. Кончики пальцев скользят по тёплой коже, большой палец проходится по маленькому шраму на щеке, полученному в далёком детстве от случайного падения. Участившееся сердцебиение гулко отдаётся в груди, дыхание спирает. Кислород словно исчез, оставив задыхаться, как рыбëшку на суше. Феликс резко сжимает пальцами щёку и дёргает, заставляя собственное лицо напротив исказиться в гримасе боли и вскрикнуть, отмахнувшись от руки, принёсшей кратковременную, но яркую боль. Щека неприятно пульсирует, покраснела…              Феликс делает глубокий вдох, с трудом сглатывает вязкую слюну, проходя в квартиру и закрывая за собой дверь. Телефон Хёнджина небрежно летит на небольшой пуфик и отскакивает на пол.              Как так получилось? Что это значит?              Как это, блять, понимать?              — Не может же быть, — Феликс хватает человека напротив за лицо, начиная агрессивно вертеть, рассматривать, но с ужасом понимает, что каждая неровность, каждое пятнышко веснушек — его. Черты, изъяны — всë оно принадлежало ему. Только ему до сегодняшнего дня.              — Ты кто? — парень отмахивается от руки, сжимавшей за подбородок. — И как ты…              Феликс пропускает нервный смешок, трёт руками лицо, словно надеясь вырвать себя из лап ночного кошмара, и зачёсывает волосы с широкой улыбкой. Это было что-то, казалось бы, вполне возможное, но, тем не менее, встретиться лицом к лицу с собственным клоном было пиздец жутко. Это то, к чему невозможно быть готовым. Это вполне реальная ситуация, Феликс пытается подавить шок, обрабатывая произошедшее. Но увидеть себя не в резервуаре в качестве материала для удлинения жизни, а прямо перед собой, лицом к лицу, да ещё и в одной лишь недлинной футболке — унизительно. Это мерзко, это встаёт поперёк горла, заставляя мысли судорожно метаться, мешая решить, что же с этим всем делать.              И правда, а что делать? За окнами день, и это не сон, из этого кошмара не проснуться.              Феликс медленно выдыхает, вытирая вспотевшие ладони о ткань джинсов. Протоколы, акты и инструкции… Определённо было что-то про подобную ситуацию, Феликс пытается вспомнить, но тщетно упирается глазами в свою полуголую копию напротив, которая выглядит не менее удивлённо, что-то спрашивает… Он не слушал эту часть, не вникал, когда подобные ситуации разбирались в инструктаже. Он даже не думал, что однажды окажется в подобной крайне сомнительной ситуации. Но он оказался.              И теперь возникает вопрос: что дальше? Что, блять, делать с собой, который не привычным образом плавает в аквариуме и, по всей видимости, наделён явно не «чистым» сознанием.              Это, блять, человек перед тобой, это ты сам.              Не позвонить ни в скорую, ни в полицию, а кризисных линий для подобного, к сожалению, не предусмотрено, их просто не существует. Это точно надо поднимать архивы с бумагами, переворачивать инструкции, пытаясь найти нормальные ответы.              Но это человек.              Феликс смотрит, как его клон, неловко прикрываясь, оттягивая край футболки, убегает в соседнюю комнату, чтобы вернуться, но уже в шортах.              «Это всё просто отвратительно», — про себя думает Феликс, устало заваливаясь на диван в гостиной.              Вся шея, выглядывающая из-под широкого ворота футболки, бёдра покрыты алеющими засосами, следами от укусов… Его, блять, — Феликса, его собственная шея, его бёдра! Эта ситуация доводит до грани, это всё не просто странно — ненормально.              То фото не было фотошопом — теперь Феликс это отчётливо понимает, Хёнджин воспользовался своим служебным положением и, не получив согласия от оригинала, сделал себе послушную копию, очевидно, согласную на всё.              Феликсу кажется, его сейчас вырвет. Непременно выйдет простенький завтрак.              Он запрокидывает голову и быстро моргает, обмахивая горящее лицо ладонями. Глаза неприятно начинает щипать. Это нельзя так оставлять, нельзя просто взять и уйти, сделав вид, что ничего не произошло.              — Давно ты живёшь с Хёнджином? — выдавливает из себя вопрос Феликс, смотря перед собой, потому что повернуться в сторону клона — глаза невольно цепляются за следы свежей сексуальной связи.              — Года два? — с сомнением отвечает копия и несколько раз хлопает себя по щекам. Это было… слишком неожиданно. — Теперь на вопрос ответишь и ты. Что происходит?              Ты живёшь в абсолютной уверенности, что ты — это ты, что ты один единственный в своём роде, у тебя есть хорошая работа и любящий партнёр, с которым у вас отношения, всевозможные мечты… Но тут человек с твоим лицом нагло врывается в вашу квартиру и вызывающе себя ведёт!              Это безумие.              — А ты не понял? — Феликс с горечью ухмыляется, понимая, что с каждой секундой, проведённой в этой ситуации, понемногу сходит с ума. — Видимо, Хван поубавил мой интеллект, не зря же ты с ним два, блять, года живёшь и трахаешься! Само твоё существование — ошибка!              Феликс находит эту свою версию до невозможного жалкой и ущербной. Как и Хёнджина. Теперь точно.              — Я не понимаю, что, блять, не так? — клон раздражённо подходит к дивану, останавливаясь напротив удивлённого наглым напором оригинала. — Почему ты решил, что из нас двоих ошибка я? Если у нас одно лицо, генетически мы идентичны, разве это не значит, что мы равны?              — Нет, даже не так, — Феликс поднимается, раздражённо заглядывая в свои, но чужие глаза, — ты — результат преднамеренного преступления против человечности, морали и всего, чего только можно!              — Бросаешься слишком громкими словами для молекулярного биолога, который своими руками попирает законы природы, — защищается клон. — Или что, игра в Бога заставила так поверить в собственную исключительность?              — Так ты жил и знал, что ты — выращенная Хваном копия? — Феликс чувствует, как снова начинает подрагивать нижняя губа. Ссоры с самим собой, буквально с самим собой окончательно добивают хрупкое душевное равновесие. — Знал, что где-то ходит оригинал, по образу которого ты был создан, и просто жил с этой мыслью?              — Я жил с мыслью, что я, блять, это я! — повышает голос копия, тоже понемногу начиная сходить с ума от сложившейся ситуации. — Нет, блять, я не знал, что я — выращенная в пробирке биомасса, как бы, по-твоему, я жил всё это время? Но сейчас, когда так называемый «оригинал» заявился, называя моё существование неправильным, я предпочитаю считать, что я — полноправный человек, личность, с которой следует считаться.              Защищаться порой приходится неожиданно. В неожиданных ситуациях, находясь в невыигрышной позиции.              — Какая личность? — снова вспыхивает Феликс, слабо толкая в грудь клона, но, коснувшись обнажённой кожи с засосами, как ошпарившись, отдëргивает руку. — Какая из тебя личность? А? Ты — это я, просто подстроенная под вкусы Хвана, то, что, в отличие от меня, ты с ним сошёлся, не наделяет тебя уникальным характером. А знаешь, как называют таких, как ты? — он поджимает губы, чувствуя, что голос начинает подрагивать, но сглатывает и тычет пальцем в грудь напротив: — Сексуальная игрушка, образец, призванный имитировать то, что Хёнджин не мог получить, как ни старался.              Феликс делает несколько шагов в сторону, запуская руки в волосы, чуть сжимая и оттягивая, чтобы вернуть себя в реальность. По лицу клона видно, что эти слова, если и не заставили задуматься, то точно задели.              Это невыносимо.              — Твои макромолекулы явно охуевшие, неудивительно, что Хёнджин отдал предпочтение мне, — огрызается клон, стискивая зубы. — Сам факт, что мыслительные процессы у нас не одинаковы, каждый из нас реагирует иначе, а наши характеры явно различаются. Что мешает тебе принять тот факт, что я тоже человек? У меня тоже есть права, как минимум право на жизнь. Я родился, прилагал колоссальные усилия, чтобы получить образование, устроился на работу чёртовым микробиологом и даже отсылаю матери деньги с зарплаты, разве это не делает меня человеком? Я готовлю, сплю и трахаюсь с любимым человеком! Я дышу, живу, смеюсь и, блять, плачу, что ещё надо?              Да, клонированное создание не будет тем же человеком, каким являлся его донор. Внешне, физически они совершенно одинаковы благодаря идентичным геномам, но это снаружи. Внутри — совершенно разные люди, даже загрузив сознание, донорские воспоминания, не говоря уже о том, что ради эгоистичного грязного желания запрограммировать можно почти как угодно.              Это будет другой человек, новый, лишь внешне похожий на своего прототипа. У него с момента создания начнётся своя индивидуальная история взаимодействия с миром и людьми вокруг, индивидуальные обстоятельства и история развития, не живя жизнью донора, со временем характер, интересы, взгляды клона постепенно начнут претерпевать неизбежные изменения; и чем дольше тот будет жить в своей отличной от донора среде, тем заметнее будут изменения в его личности, отклоняющие от оригинала. Создающие новый оригинал.              Это другой человек. Полноценный. Как бы не хотелось, оказавшись загнанным в угол, утверждать обратное.              Феликс делает медленный вдох и рвано выдыхает, силой выталкивает задержавшийся воздух из лёгких. Непривычно, слишком непривычно видеть собственное лицо, тем более в таком отчаянии, слышать свой голос с этими нервозно-паническими нотками со стороны. И ведь непонятно, что дальше делать с этим нечто.              — Вот только ты не сделал и половины от того, что перечислил, — в голосе оправдывающая себя горькая усмешка. — Это всё сделал я, всю херню в своей жизни проживал я, из кожи вон лез, ночами не спал, унижался тоже я. Нет у тебя ничего, кроме того, что вложили в твою голову. Это я работаю в исследовательском центре, и я отсылаю матери деньги. Подумай, у тебя есть паспорт? Страховка? Хоть какие-то документы на руках есть? — Феликс уверенно наступал на потерявшее запал подобие. — Что-то доказывающее полноценность твоей жизни, не только кажущиеся реальностью воспоминания и Хёнджин под боком? Мм? А у меня есть.              — Я… — от этого потерянного взгляда Феликсу стало неуютно. Видеть себя со стороны, как ты словно вот-вот расплачешься, невыносимо. Себя хочется утешить, не доводить вообще.              Феликс устало возвращается на диван, продолжая ждать возвращения Хёнджина, пока копия убегает в другие комнаты и, по звукам, кажется, начинает что-то искать. Напряжённо сидя на диване, сложив руки в замок, Феликс слышит, как по комнатам торопливо бегают босые ноги, как летают разной тяжести предметы и даже звук чего-то разбивающегося.              И, возможно, если копию в принципе устраивает вариант остаться на попечении Хёнджина до самой скорой смерти, не выходя из дома лишний раз, не отсвечивая ни в прессе, ни на улице, всё с натяжкой можно было бы оставить как есть. Это всё ещё неправильно, это неправильно с морально-этической точки зрения, но куда деть вполне себе живого человека? Словно недобросовестная дама разродилась и бросила дитя на произвол судьбы, только ребёнок в этой ситуации — достаточно взрослый парень, жизнь которого до момента фактического появления на свет — ложь. Убить человека было бы неправильно, возможно, Феликс бы смог смириться с тем фактом, что где-то ходит ещё один «он». Но не когда этот крайне реалистичный, почти идентичный ему двойник создан заменить оригинал и используется, мягко говоря, неправильным образом. Вообще используется!              Феликс нервно закусывает ноготь на большом пальце, пытаясь понять, что делать с мерзкой ситуацией, только-только прекратив испытывать тошноту.              Есть вариант продолжить утаивать это всё и забрать копию с собой. Феликс-то как-нибудь смирится с появлением брата-близнеца, но вот «близнец» явно откажется разрывать отношения с Хёнджином, к которому за два года очевидно успел привязаться.              То фото с обоев на телефоне было сделано на улице, и это осознание окончательно добивает. Только снисходит равновесие, как тут же скоропостижно разбивается.              Как много слухов за спиной возникло не по воле воображения, а исходя из реальных фактов? Феликс не раз гулял с Хёнджином, посетил всевозможные кафе и рестораны, парки развлечений, пускай и на другом конце города.              Феликс подобрал валяющийся на диване телефон клона и разблокировал отпечатком. Листая галерею, мысль, что копия точно откажется покидать Хвана, плотнее укреплялась, безбожно пускала корни в мозг: тысячи совместных фотографий, а то, что часть снята в людных местах, совсем удручало. Даже фотографии с моря были, пляж…              Феликс смотрит на свои счастливые моменты с Хёнджином, как они гуляли, развлекались, целовались, и даже несколько фотографий после секса есть… Это точно нельзя было оставлять как есть. Это слишком странно, когда ты с кем-то сожительствуешь и трахаешься, но даже не знаешь об этом. Эта мысль просто не даст покоя, будет возвращаться каждый день, каждый час, заставляя задаваться бесчисленными вопросами и беспокоиться. Это неприятно. Жутко. Сам факт, что с твоим клоном происходит нечто подобное, просто омерзителен.              Входная дверь открывается, и Феликс замирает, сглатывая. И стыдно, и страшно. Он не понимает, как начать этот разговор и как решить проблему, думал, но так ни к чему толковому и не пришёл. Он не знает, чего ожидать дальше. В том числе от человека, которому не просто пришло в голову без согласия клонировать, но и осуществление задуманного не заставило себя ждать.              Вместе с Хёнджином в гостиную возвращается и потрёпанная копия с опухшим от слёз лицом. Феликс снова потерялся в чувствах: видеть собственные страдания со стороны, такой удручающе жалкий вид — по-настоящему тяжело. И осознание, что сейчас на шею Хвану бросается не он, а всего лишь его копия, не помогает.              — Хёнджин-а, — всхлипывая, парень отчаянно цепляется за застывшего Хвана, утыкаясь ему в грудь, — я и правда всего лишь созданная в лаборатории копия?              Каждое новое слово, каждая нелепая интонация, жест и взгляд, влюблённый взгляд… Феликс с горечью понимает, что теперь говорить «копия» — некорректно. Это его изящное подобие, не более чем внешне, голосом и отчасти манерой похожее.              Хёнджин не знает, что на это ответить. Ситуация приобрела слишком неожиданный поворот, а соображать приходится экстремально быстро. Каждое его слово имеет большое значение, от ответа может измениться слишком многое.              — Нет, малыш, ты — это ты, — Хёнджин решает, что уже слишком далеко зашёл, чтобы идти на попятную, и поглаживает всхлипывающего парня по спине. — Главное, что я люблю тебя, а ты меня. Всё остальное неважно.              «Подожди-ка», — возмущённо Феликс поднимается с дивана, отстранённо смотря на развернувшуюся перед ним сцену. Всё выглядело слишком сюрреалистично, словно он спит. Словно это всё — затянувшийся кошмар. Но договорить не успевает.              — И что теперь? Меня придётся списать как брак? Что, блять, вообще в таких ситуациях делают? Хёнджин-а, — всхлипывает и неразборчиво тянет слова, не отпуская того, кто даёт чувство безопасности и защищённости, — мне страшно.              — Почему же как брак? — улыбается Хёнджин, трепля парня по волосам. — И почему списывать, так сразу тебя? — от этих слов по коже Феликса прокатывается холодок. О таком варианте развития событий он не подумал, но теперь с ужасом хочет бежать из этой чёртовой квартиры, пока есть шанс, пока безумный триллер не превратился в не менее безумный хоррор. — Мы просто все успокоимся и обсудим сложившуюся ситуацию. Все же согласны?              — То есть никакого сезонного контроля коммуникаций, проверки оборудования не было?              Хёнджин с улыбкой, чуть поджав губы, отрицательно качает головой:              — Как и мониторинга систем и конструкций.              От предложения поговорить и решить, что делать дальше, Феликс снова может дышать. Он кивает, возвращаясь на диван, который теперь не кажется таким мягким и удобным. Атмосфера словно в разы стала тяжелее, физически давила, тем более что Феликсу приходится молча смотреть, как Хёнджин сюсюкается с его копией. Это действительно странно и мерзко. До дрожи. Больше этот парень ему не кажется привлекательным, зато в полной мере оправдал свою пугающую натуру, смутные сомнения на его счёт.              Хёнджин уходит на кухню, попросив Феликса присесть на диван. Близкое соседство друг с другом не было приятно ни оригиналу, ни его подобию. Вернулся парень уже с двумя стаканами воды.              — Думаю, вы уже успели покричать, и теперь явно сушит, — Хёнджин настоятельно вручает каждому по стакану. И с интересом подмечает, что оба парня синхронно взяли и также синхронно осушили.              — Я его заберу, чтобы ты не делал всех своих извращённых штук с моим телом, — выпаливает Феликс, вытирая влажные губы.              — Я не собираюсь уходить, — твёрдо прилетает в ответ.              — Тебя и не спросили, хочешь ли появиться, — Феликс морщится. — И тебе явно не привыкать, когда решают за тебя.              — Я сам решаю, что мне делать, — живое отражение стискивает зубы. — Я, блять, могу себе это позволить.              — Молодец какой, и дальше что? Как жить планируешь? Ещё скажи, что на работу собираешься выйти!              — И выйду, когда техосмотр закончится, — уверенно заявляет подобие, сверля прищуром надоедливый оригинал.              Феликс дёргает бровями, неприязненно морщится, поворачиваясь в сторону Хёнджина:              — Ты ему объяснишь, что моя жизнь разделу не подлежит? Тем более замещение меня в моей, блять, жизни?              Хёнджин многозначительно хмыкает и пожимает плечами.              Это просто нелепо… Феликс раздражённо подскакивает, но чувствует, что голова кружится. Морщась, он медленно присаживается обратно, придерживаясь за подлокотник. При попытке возразить он рукой хватается за рот, чувствуя, словно его вот-вот вырвет. Весь вечер преследовало это паршивое ощущение тошноты, но сейчас оно было как никогда ощутимым, к горлу поднимался ком.              Феликс чувствовал, как всё его тело наполняет слабость, а ноги становятся ватными. Подкатывает головокружение, а мир постепенно отдаляется. Звуки затихают, словно отражаются от стен, а окружающие краски меркнут. В глазах начинает понемногу темнеть, и он даже не пытается как-то приподняться или тем более что-то сделать, только сильнее зажимает рот, свободной рукой хватаясь за мягкий подлокотник дивана. На самом деле, мысленно он осознаёт происходящее, сильнее неприязненно кривится: осознание, что его жизнь была такой короткой и оборвалась так нелепо, убивает морально.              «Что с ним?» — брезгливо, с нотками беспокойства спрашивает копия, поворачиваясь к Хёнджину, который преспокойно продолжал сидеть на кресле. Когда оригинал окончательно валится на пол, потеряв сознание, Хёнджин выдыхает, откинув голову на мягкую спинку.              — Раз уж так получилось, — выдыхает Хёнджин, смотря в потолок, — мы должны были решить, кому достанется оригинальная жизнь.              — И что теперь делать с этим? — копия, которая вскоре перестанет быть всего лишь копией, осознание чего её, несомненно, радует, нервно бросает взгляд на лежащее на полу тело. Видеть упавшего без сознания самого себя, жизнь которого решается без его участия, вызывает противоречивые эмоции.              — Ты же и сам всё понимаешь, — Хёнджин поднимается с кресла и присаживается на корточки перед возлюбленным, нежно беря за руки и целуя холодные костяшки пальцев. — Сейчас ты принесёшь мне большой чемодан из шкафа, и мы дорогим вином отпразднуем день, когда твоя жизнь стала только твоей.              Феликс облизывает высохшие губы и нехотя поднимается, уходя в комнату.              Не каждый день тебе приходится встречаться с самим собой лицом к лицу в самом что ни на есть буквальном смысле, но, что хуже, — вырывать право на жизнь ценой чужой. Не совсем чужой… Он не может понять, отпинывает раскиданную по полу одежду, напоминающую о правдивости слов оригинала, не может понять, правильно ли поступает. Жить хочется, несомненно, хочется, и не важно, каким образом он появился на свет, не важно, по какой причине — сейчас он живёт и делает это счастливо, с человеком, которого любит.              Только сердце сжимается от осознания, что любили изначально… не совсем тебя. Любили того, кого не могли добиться, и в итоге решили пойти по пути лёгкого сопротивления, создав себе свой собственный вариант.              Хёнджин каждый день встречался на работе с оригиналом, о существовании которого жалкая копия и не подозревала, дожидаясь прихода возлюбленного. Готовил каждый день завтраки и ужины, целовал и обнимал человека, который, как оказалось, и правда проводил весь день рядом, только не с ним, а с тем, кого хотел изначально. Это вызывает странную ревность, а следом удовлетворение — теперь он остался единственный в своём роде, вызывает и досаду, тупую боль в груди.              Вложив всю досаду в удар, Феликс отправляет одиноко стоящую на полке книгу в полёт, и та с глухим ударом встречается со стеной, вторым — падая на пол.              Он любил этого человека. Искренне и самозабвенно. Любил!              Дома-то второго Хёнджина не было, чтобы замещать оригинал в периоды отсутствия, Феликс честно грустил и скучал, маялся от одиночества, что теперь казалось совсем уж несправедливым. Жалким.              Но всё равно вытирает влагу с щёк и достаёт чёртов чемодан. А что остаётся? Просто взять и сдаться, принять тот факт, что твоё существование по сути бессмысленно и неправильно?              Феликс хочет быть Феликсом, хочет вернуть себе жизнь, которую поделить просто невозможно. Теперь он получит всё, что, как он думал, у него уже было: всё имущество, работу, банковские счета, чёртовы автомобильные права, паспорт и ёбаную страховку! А главное — любовь Хёнджина. Целиком и полностью, её теперь не придётся с кем-то делить.              Он не занимает чьё-то чужое место, он занимает своё.              А Хёнджин вообще любил его когда-то?              Феликс катит по коридору и без тела не такой лёгкий чемодан, пытаясь понять, как дальше жить. Он точно любит Хёнджина, он уверен, любил все два года и останавливаться не собирался, но вот Хёнджин… Клонирование же вышло от большой любви, да? Феликсу смешно от собственных мыслей. Он пытается найти ту грань между собой и другим собой, между человеком, которым он является здесь и сейчас, каким себя знает и ощущает, и тем, кем являлся оригинал.              И больнее от того, что Хёнджин не просто скопировал внешность до мелочей, оставляя все дефекты, но и позволил жить с разумом оригинала, оставил все воспоминания и знания, даже чёртов опыт за недолгие двадцать с небольшим лет. Феликс досконально знает всё: как устроен процесс клонирования человека до мелочей, зачем в лабораториях создаются копии клиентов и то, что таких, как он, называют обезличенным словом «сырьё». От этого тошно на душе, по горлу ползёт ком… И знает, что образцы можно корректировать, исходя из желания клиента. Если можно приписать внешние улучшения, изменить оболочку, то же самое несложно проделать и с содержимым, меняя характер, черты личности и даже привычки. Но он не знает, что именно сделал Хёнджин, как далеко зашёл, подгоняя объект обожания под себя.              Феликсу точно нравятся цветы? Букеты изящных белых хризантем, которые Хёнджин постоянно приносил? Правда ли ему нравится готовить и заниматься уборкой дома или Хёнджин посчитал, что такая настройка будет удобной? А полное отсутствие вредных привычек: он ведь не курит, не пьёт — слишком редкий раз по большим праздникам и только если Хёнджин пьёт, да даже не грызёт ногти и не щёлкает суставами пальцев!              И теперь он едва ли узнает, как много в нём — действительно его, а не то, что захотел и исправил Хёнджин.              Теперь Феликс понимает, чем опасен кризис идентичности, насколько клонирование — хуёвая идея. Вот только и представить не мог, что все прелести потери уникальности, снижения ценности собственной жизни и потерю ориентиров ему придётся пережить на себе. Сейчас докатит свой чёртов гроб и выпьет несколько таблеток валерьянки.              Или просто выпьет — у Хёнджина же там целый мини-бар на кухне, ранее не привлекавший, вдруг окажется, что хлестать текилу — это то, чего так не хватало в недолгие годы жизни.              Смотреть, как твой любимый человек сидит на тебе сверху и душит — слишком неоднозначная картина. Феликс точно сегодня выпьет, но не обещанное Хёнджином вино, а что покрепче. Горло настолько высохло, что слюну сглатывать больно.              — У тебя серьёзно встал, пока ты меня душил? — у Феликса вырывается нервный смешок. Если сначала он не мог оторвать взгляд от рук, сомкнутых на своей шее, теперь от вздувшейся ширинки брюк. — Вот твой чемодан, пакуй, складывай, делай, блять, что хочешь.              Феликс рвано дышит, несколько раз сглатывает, отстранённо смотря на то, как поднимается Хёнджин с лежавшего без движения тела, и отворачивается, понимая, что происходящее всё же выше его сил. Слишком негуманно со стороны Хвана было не поубавить тревожность и много чего ещё не усовершенствовать, даже в теории имея шанс, что подобная ситуация произойдёт. А Феликс уверен, что она обязательно бы произошла, рано или поздно, вероятно, нескоро, если бы не легкомысленные действия Хёнджина, но произошла бы точно.              Смешно понимать, что ревновал к самому себе. Ревновал… Феликс и сейчас продолжает это делать, потому что всё глубже погружается в затягивающие на дно самобичевания мысли, продолжает анализировать ситуацию, выстраивать новые логические цепочки, строить новые догадки и обнажать неутешительные выводы.              — Слишком тяжело сдерживаться, когда ты рядом, — Хёнджин спешит ухватить Феликса за предплечье, попутно оправдываясь. — Не хочу, чтобы у нас из-за этого возникли проблемы и недопонимания. Но ты должен меня понять.              — Извини уж, — Феликс выдёргивает руку из хватки, придерживая за место касания, — понимания во мне ты больше положенного не заложил.              — Да я вообще в тебе ничего не менял! — раздражённо выпаливает Хёнджин, хмурясь.              — То, что ты мне сейчас в лицо лжёшь, — Феликс тычет в грудь своему парню, игнорируя дрожь в голосе, — оскорбляет меня не меньше желания тебе отсосать. Это всё ненормально. От и до, понимаешь? Почему, думаешь, у меня вообще возникла такая идея в сложившейся ситуации?              — Потому что ты любишь меня, — со всей уверенностью заявляет Хёнджин. — И потому что знаешь, что я бы не отказался.              — Я вообще ничего не понимаю, — Феликс зачёсывает волосы рукой, устало выдыхая. — Я не понимаю, где грань между моими желаниями и твоими, я не знаю, что ты натворил, и меня от этого выворачивает.              Противореча собственным словам, Феликс опускается на колени перед Хёнджином, который принимается расстёгивать ширинку. Феликс отчётливо видел, что возбуждение перед его лицом так и умоляло о внимании его рта. Множество эмоций захлестнуло его одновременно: стыд, смущение, ужас, а затем возмущение спокойствием Хёнджина, который словно не предавал большого значения происходящему. С колотящимся сердцем Феликс нетерпеливо помог спустить брюки с бельём и обхватил руками налитый кровью член, пульсирующий и сочащийся предэякулятом.              Хёнджин не торопил, ничего не говорил, только поглаживал по волосам, с любовью смотря сверху вниз на парня перед собой. Феликс хотел верить, что во взгляде была именно любовь, иначе происходящее стало бы невыносимо болезненным и унизительным, потеряло бы всякий смысл. Вся бы жизнь потеряла смысл. Феликс боялся оказаться использованным по собственной инициативе и воле. Он медленно провёл языком по головке, сдерживая рвущуюся улыбку от гортанного стона Хёнджина. Член в руках в нетерпении дёрнулся.              Феликс несколько раз медленно провёл языком вдоль органа, чувствуя выступающую венку, опасливо заглядывая в лицо Хёнджина, чтобы уловить малейшее изменение в ответ на свои действия. Каждый раз, когда язык медленно, чувственно скользил вверх по члену, Хёнджин издавал сдавленные звуки и, очевидно, сдерживался, чтобы не ускорить процесс. Феликс, наконец, обхватил член губами и начал медленно двигаться, чувствуя, как в волосы зарывается рука, чуть сжимая.              — Если бы это была не любовь, то и ощущения бы не были такими приятными, — хрипит Хёнджин, пока Феликс набирает темп.              Внутри тепло и влажно, теснота сводит с ума, как и мягкий язык, который, на самом деле, умел слишком многое — Хёнджин уверен, что Феликс ко всему пришёл сам, с его подачки, но по своей воле. Это были медленные, но уверенные движения, становящиеся всё быстрее и жёстче. С каждым похотливым движением и едва уловимым прикосновением зубов к чувствительной коже, хлюпающим звуком Хёнджин чувствовал, как удовольствие захлёстывало. Дрожь пробежала по ним обоим, они оба начали наслаждаться тем, как накал страстей стремительно увеличивается. Феликс чувствовал, как в заднюю стенку горла неприятно упирался член, но реакция, которую он получал от Хёнджина, слишком нравилась, хотелось продолжать делать всё возможное, только чтобы слушать эти сладкие низкие стоны. Привычные, знакомые, родные.              Взгляд Феликса невольно и опрометчиво скользит в сторону лежащего у дивана тела, можно сказать, его собственного, и дыхание снова спирает. Если вновь останавливаться на сложившейся ситуации, воздух из лёгких выбьет жестокая реальность, поэтому глаза Феликса с усилием воли прошлись по лицу Хёнджина, отмечая, насколько тот сексуален, особенно когда кончает. Всё это время его глаза были прикованы к нему, скользя по изящным чертам лица и настойчиво игнорируя труп своего двойника; встреча с властным, удовлетворённым и потемневшим от возбуждения взглядом сверху пустила по телу Феликса электрический разряд.              — Я честно хотел вытащить, малыш, ты сам не позволил, — тяжело дыша, говорит Хёнджин, убирая руку с мягких волос.              — Этот минет был самым неоднозначным, который я делал в своей жизни, — Феликс поднимается, вытирая губы тыльной стороной ладони. Совершенно непроизвольно проглотил. Случайно, рефлекторно.              — Но ты делал его так, словно от этого зависит твоя жизнь, — пропускает низкий смешок Хёнджин, надевая одежду обратно. — И нам обоим понравилось, ты, как всегда, восхитителен.              Хёнджин оставляет поцелуй на лбу выглядящего потерянно парня и заключает в объятия, перекрывая обзор на мёртвое тело с искажённым, но всё ещё до боли знакомым лицом.              Начиная от светлой кожи и осветлённых волос, до очаровательного низкого голоса и веснушчатого лица — Хёнджин так легко влюбился в Феликса, который сейчас утыкается в его грудь, отчаянно прижимаясь к знакомому теплу. Та встреча на практике — первый и, вероятно, единственный раз, когда он встретил того, кто был настолько пленителен, будоражил желание наслаждаться каждой секундой близости, даже если близость — короткое касание.              «Мне жаль, что так вышло», — шепчет Хёнджин, крепче сжимая Феликса, словно эти слова что-то изменят.              Феликс уверен, что всё будет хорошо, если Хёнджин продолжит быть рядом.              «Всё в порядке, — совсем жалобно, негромко отвечает Феликс, сам не понимая, лжёт ли, — только не переставай меня любить, пожалуйста».              Вне всякого сомнения, своего Феликса Хёнджин будет любить всегда.