Act 2. Climax
16 мая 2024 г., 00:00
«Вспоминает, что ли, кто», — Феликс трёт нос рукой и поднимается со стула в комнате отдыха.
Во время короткого обеденного перерыва приятно выпить стаканчик горячего шоколада с молочной пенкой, а после вернуться к заполнению электронных форм с чувством лёгкого удовлетворения и сладким послевкусием. Несмотря на то, что Феликс всю жизнь мечтал безвылазно сидеть в лабораториях, заниматься различными опытами с клетками и изучать, тестировать всевозможные образцы, ассортимент которых в этом центре был неограничен, работа с редкой бумажной документацией и цифровыми документами нравилась не меньше — можно было не носить медицинское обмундирование, мешающее дышать, заставляющее кожу потеть и в целом неприятно прилегавшее. Чего только не потерпишь ради мечты.
— О, Вы уже поправились? — в дверях появляется невысокая брюнетка с убранными в строгий пучок волосами. — Как скоро! Да Вы, Феликс, чудо, не иначе.
— Госпожа Чхвэ, — Феликс спешит сделать небольшой поклон женщине, которая не только возрастом старше, но и должностью выше, а касаемо опыта… — добрый день. Решил, что нет смысла отлынивать, когда чувствую себя нормально.
— Можно не так формально, — женщина легко хлопает парня по плечу, проходя в сторону кофемашины. — Похвально, но всё же, если не долечиться, можно и на больший срок слечь. Помнишь Сонуна? Молодой, самоуверенный поганец, — она беззлобно смеётся, выбирая крепкий эспрессо, — но ничего, жизнь наказала, на две недели на больничный ушёл. Вы, молодёжь, совсем себя не бережёте.
— За неделю, мне кажется, я успел излечиться от всего, что только можно было, — сквозь улыбку оправдывается Феликс.
Он до сих пор не привык, что за пределами рабочих мест местный коллектив — чуть ли не большая семья. По крайней мере, все, кто старше, подобно навязчиво опекающим родителям, считают чуть ли не своим долгом отвесить несколько нравоучений, которые остаётся безропотно принимать, как бы тебя ни назвали, что бы ни сказали. Феликс из раза в раз машинально улыбается, понимающе кивает и всё равно соблюдает субординацию до последнего, пока не покинет пределы центра по окончании рабочего дня.
Поправки, замечания и наставления он принимает только по поводу своей работы, которая не так безупречна, как бы ни трудно было признавать, но никак не личной жизни. Ему кажется, что всегда есть к чему стремиться, есть куда расти, как бы высоко ни забрался. Чёрт знает, как приняли на лучшее рабочее место, о котором можно было только мечтать, но это ещё не повод считать, что представляешь из себя что-то толковое: Феликсу до высокой репутации и профессиональной ценности ещё столько лет опыта набираться, сто и одну конференцию посетить, написать с десяток научно-исследовательских работ и в качестве венца совершить практически полезное, актуальное открытие годам так к пятидесяти — на более скорые подвижки Феликс и не надеется, реалистично смотря на жизнь.
Карьера его только начинается, а тернистый путь — само собой разумеющееся, учитывая высокую конкуренцию действительно незаурядных уникумов и сложную умственную работу.
— И всё же, — вздыхает женщина, присаживаясь на диван, и поправляет белый халат, — нынче новенькие сотрудники совсем зелёные, но не может не радовать, что молодые люди так налегают на науку и делают это не только с удовольствием, но и с успехом.
— Да, думаю, Вы правы, — Феликс делает ещё один лёгкий поклон, стоя в дверях, так и намереваясь уже покинуть ставшую тяготить компанию, — мне пора возвращаться на рабочее место, до свидания.
— Подождите! — окрикивает госпожа Чхвэ, оставляя бумажный стаканчик с напитком на столе. — Не знаете, как там господин Хван? Последнее время его не поймать на рабочем месте, с работы так и норовит пораньше сбежать. Не заболел ли, часом, тоже?
Феликс замирает на пороге, а после на пятках разворачивается и широко улыбается:
— Понятия не имею, госпожа Чхвэ, продуктивного Вам дня.
Феликс был до одинокого приветлив и дружелюбен со всеми, если просили помочь — он поможет, просили что-то подсказать — подскажет, работал во всю свою экстравертную часть личности, наслаждаясь дружелюбной атмосферой дружного коллектива. Пока не начинали припоминать Хёнджина. Это было отдельной головной болью молодого сотрудника, сразу же возникало желание извернуться, перевести тему или вовсе уйти.
На фоне идеальных химиков, биологов, генетиков и всевозможных учёных, лаборантов Феликс светил и недостатком опыта, и недостатком знаний, даже несмотря на добросовестное изучение не только предоставленного во время обучений в институте материала, но и самостоятельно сысканного, то и дело всплывала какая-то тонкость, которая была не так хорошо понятна или неизвестна вовсе. Любое обучение — сложно. Наука — сложно. Жить — сложно.
Феликс подавал надежды, он был достаточно хорош, а окружение подбадривало и списывало на недостаток опыта, который придёт со временем, — всем известно, что всезнающими и опробовавшими каждую мелочь не рождаются. Да и были кадры, которые если и превосходили кого-то в центре, так это техничек и охранников, но такие быстро вылетали. Феликс не вылетел, и ему хотелось верить, что он не так плох.
Но он бы не вылетел со своего рабочего места в любом случае, независимо от обстоятельств — это Феликс знал точно. По крайней мере, пока Хван Хёнджин всё ещё занимает достаточно высокий пост и имеет вес в сфере биоинженерии.
Сначала Феликс был уверен, что благосклонность свыше — домыслы, слухи, распространённые злыми языками людей, которые сами не достигли ничего в жизни и теперь тешатся обсуждением преуспевших. Был уверен. Был. Но с самого первого дня, появившись в центре, то и дело приходилось пересекаться с Хёнджином, то и дело приходилось сталкиваться с парнем, который вёл себя весьма неоднозначно.
Разумеется, конечно, чёрт возьми, Феликс не понял, что происходит.
Не понял, что значат эти случайные встречи и касания, которые то и дело регулярно происходили десятки раз на дню, заставляя усомниться в случайности, многочисленные меткие комплименты, которых не удостаивались даже самые милые представительницы прекрасного пола среди сотрудников. Феликс может назвать минимум четыре девушки, которые выглядели как модели и открыто проявляли интерес к такому холодному и неприступному господину Хвану. Но вот господин Хван не отвечал взаимностью ни одной, вежливо, но Феликсу казалось, грубо отшивал девушек, прося вспомнить, за чем они ходят на работу, и просил не изменять науке. А после предлагал выпить кофе Феликсу.
Выпить кофе, поужинать в ресторане, посетить книжный или сходить в кино, прогуляться по недавно открытому семейному экологическому парку с подсветкой, которая под вечер становилась только романтичнее. Предлагал всё, что только существовало, словно имел какой-то список, в котором после каждого отказа вычёркивал не оправдавшие себя позиции. Бесконечный список.
Неудивительно, что, не поняв двусмысленного поведения, решив, что явно не так истолковывает действия и слова молодого симпатичного учёного, с улыбкой отказывался, ссылаясь на занятость. Феликс прятался за другими людьми и работой, по лабораториям и за кипами бумажек, настойчиво избегая Хёнджина, что удавалось неплохо, пока не последовал перевод на несколько этажей выше — не просто в зону генетической инженерии, так в часть с её актуальными проектами, в которых активность так и кипела.
Феликс нарадоваться не мог — жизнь-то с каждым днём всё лучше и лучше становилась, странности других сотрудников можно было и потерпеть, глупо жаловаться, когда уверенно катишься по белой полосе. И счастье длилось до момента, пока Хёнджин с улыбкой ручкой не помахал, поясняя, что шестнадцатый этаж — его.
Перед Феликсом появилось два варианта: смириться и продолжить идти по мечте до пика или проявить принципиальность и обратиться за переводом обратно пониже — как в должности, так и в этажах. Феликс долго не думал — уверенно для себя выбрал первое. Глупо. Чертовски глупо было отказываться от зарплаты, в которой нулей прибавилось, от хорошего подъёма по карьерной лестнице и потенциальной выгоды в виде различных льгот и выплат. Здесь было больше возможностей для профессионального развития и поднятия уровня жизни, а харассмента как такового не происходило, так что поулыбаться в ответ парень может, не переломится.
И, конечно, все стали понемногу замечать эту неприкрытую симпатию со стороны начальства, сопоставлять с подозрительными карьерными скачками новенького специалиста. Сложить несколько простых фактов для людей с высоким уровнем интеллекта было несложно, так что теперь расслабленная атмосфера потеряла свою безмятежность. Феликс чувствовал эти взгляды, слышал, как их с Хваном обсуждали, что чуть ли не до паранойи начало доходить. Приписывалось слишком много того, что ярко не соответствовало действительности, люди додумывали нелепые, оскорбительные вещи.
Когда Хёнджин в очередной раз пригласил поужинать после работы, Феликс сам не знает, до сих пор ума не приложит, как удержался, чтобы в грубой, но доступной непонятливому ухажёру форме объяснить, почему тому ничего не светит и светить не будет.
Феликс согласился поужинать.
Согласился в первый раз, во второй и после ещё несколько: Хёнджин оказался вполне неплохим. Он умный, образованный и привлекательный. Вёл себя крайне обходительно, мило и учтиво, словно он и человек, нарушавший абсолютно все границы приличного рабочего этикета, — это два разных человека. А в связи с непосредственным соседством лаборатории, в которой они оба постоянно работали, и зала, где плавали клиентские клоны, эта идея понемногу начинала казаться Феликсу не самой отталкивающей. Смирился, проникся.
Но Хёнджин был один единственный в своём роде — это было понятно и очевидно, как бы Феликс не следил и не просчитывал. Просто был… немного странным. Словно не разбирался в межличностных отношениях. Понимал, как функционирует геном, но не контакты людей друг с другом.
Порасспрашивав, почитав интервью и статьи, Феликс понял, что детство у молодого учёного было не самым счастливым, а некоторые и вовсе называли Хёнджина неполноценным. И этого было достаточно, чтобы сменить гнев на милость, выдохнуть и позволить наладить дружеские отношения. Хёнджин не был плохим человеком, наоборот, очень даже хорошим, просто прекрасным, но не слишком хорошо разбирался в людях. Вернее, в социальных аспектах психологии, потому что состав человеческого существа парень знал до клеточной структуры. И своими знаниями, Феликс почти не брезговал признавать, впечатлял. Привлекал. Феликс ещё не встречал настолько умного, образованного человека, не уступающего преклонного возраста господам в белых халатах и очках с толстенными линзами, даже явно превосходя, беря в учёт молодой возраст. Хёнджин не выдавал лишь заученные строки, излишне сыпля заумной терминологией, он говорил с расстановкой, с толком и знанием дела, так увлекательно, что хотелось слушать приятную грамотную речь часами, не отрываясь.
Феликс всегда восхищался умными людьми. И сам мечтал стать таким же, стремился, прилагал максимальные усилия, но всегда был кто-то лучше.
Хёнджин вызывал у него лёгкую зависть, но белую, не мешающую твёрдому дружелюбному настрою. Феликс просто старался не думать, сколько проблем у него от навязчивой симпатии Хвана, всё-таки благодаря ему двери в высшее общество, к деньгам и самореализации распахнулись.
Феликс подхватывает журнал с компьютерного стола, цепляет ручку за карман на груди белого халата и идёт проводить осмотр сырья. Когда-то, не так давно, клонирование человека было строгим табу, постепенно полностью легализовалось, разумеется, не клонируя людей полноценно, не создавая отдельное живое осознанное существо, вызвавшее бы психологический стресс в народных массах из-за опасений о потере уникальности, и сошло к небольшим морально-этическим проблемам, потому что научными сотрудниками со всех уголков мира было закреплено мнение: клонирование — необходимый элемент развития технологий биомедицинских исследований, остро показавший свою необходимость в условиях ставшего опасно изменчивым мира.
Сколько клубилось опасений в обществе, сколько скандалов, эфирного времени и обсуждений, а сколько разговоров о воцарившейся среди власть имущих населения евгенике, о, несмотря на технический подъём, моральном падении человечества, где верхушка плотно занялась селекцией человека… Несомненно, Феликс даже знает этажи и номера кабинетов, лабораторий, где разрабатывают улучшения и модернизации человека как биологического вида, работают над созданием наиболее приспособленного к изменчивой окружающей среде, обстановке и более совершенного по эстетическим параметрам существа, но подписал отдельный договор о неразглашении вместе с трудовым ещё в первые дни.
Феликса особо этическая сторона вопроса не волновала — мир меняется, когда человечество зайдёт слишком далеко — лишь вопрос времени, и, как ни стыдно признавать, ему бы хотелось самолично застать этот момент и лицезреть финал: окажется это закатом человечества или рассветом. К тому же, лучше находиться среди тех, кто знает о происходящем и принимает непосредственное участие, — безопаснее.
Но пока всё слишком несовершенно, несмотря на прогресс во множестве аспектах биоинженерии, идеальный человек всё ещё не создан, да и слишком много споров о том, что он должен из себя представлять. Люди не сходятся во мнениях, сталкиваются и распаляют жаркие дискуссии, пытаясь определиться хотя бы в фундаменте для дальнейших исследований.
Но вот базовые клоны — сложное существо, но уже реальное. Опробованное, физически ощутимое, не теория и воодушевлённые речи.
Феликс кончиком ручки стучит по стеклу гигантского резервуара, в котором в мутной жидкости плавает обнажённое тело молодой девушки. Если ему не изменяет память, это какая-то крайне популярная актриса, модель и, забавный момент, амбассадор духов, баннер с которыми висит неподалёку от метро и неизменно попадается на глаза — поэтому и помнит заказчицу.
Только сегодня видел это знакомое личико.
— Этот организм, созданный из генетического материала оригинала, — Хёнджин говорит медленно, наслаждаясь реальностью и выходя из дальней части вытянутого зала, заставляя Феликса непроизвольно вздрогнуть от осознания, что в комнате оказался не один, — тщедушного количества клеток, проделал долгий и трудный путь развития, прежде чем приобрести окончательную сложную структуру и идентичный клиенту внешний вид.
В полдень, когда научный центр был особенно оживлён, Хёнджин, как обычно, сбежал в «уединение» и сейчас словно намеренно наводил жути на потерявшего всякое желание продолжать работу Феликса.
— Да, и тебе привет, Хёнджин, — Феликс выдыхает, пытаясь успокоить сердце, ускорившее бег. Как в достойном триллере, этот парень выплыл из полутьмы, пробудив внутри неприятный липкий страх.
Феликс расписывается в бланке напротив лабораторного десятизначного номера образца, ставит несколько галочек в строках ниже, узких колонках.
— И ты непосредственно приложил руку к созданию этой красотки, — Хёнджин подходит к резервуару и пару раз играючи стучит пальцами по стеклу. От того, как девушка дёрнулась, у Феликса перехватило дыхание. — Чувствуешь себя гордым отцом или, может быть, Богом?
— Прекрати беспокоить клонов, — раздражённо просит Феликс, которому и так неуютно находиться в подобном месте. — Это тебе не рыбки в аквариуме.
— Посмотри на прекрасные локоны, — Хёнджин поворачивается лицом к девушке, нежно проводя рукой по стеклу, рассматривая умиротворённое выражение лица, обрамляемое золотистыми, развивающимися в растворе прядями. — Таки золотая рыбка. Не хочешь загадать желание?
— Если ты снова прохлаждаешься, будь добр, займись работой. Натягивай маску, застегни халат и вообще приведи себя в порядок, — настоятельно рекомендует Феликс, сводя брови на переносице. Он смиряет беззаботно заигрывающего с клоном парня осуждающим взглядом: — Пора взрослеть.
— А я загадаю, — улыбается Хёнджин, не отрывая взгляда от подрагивающих ресниц девушки; глаза бегали под тонкими веками, словно она всего лишь спала и видела сны, — ну что, малышка, сделаешь так, чтобы этот неприступный парень наконец полюбил меня? Безмерно и безусловно.
— Хёнджин, это глупо, — устало стонет Феликс, касаясь тыльной стороны своей шеи, — прекращай.
— Поужинаем вместе?
— Прекрати вести себя так на работе, я уже устал от косых взглядов, — но взгляд на Феликса не переводится. — Смотри на меня, когда разговариваешь со мной, окажи милость.
— Это не ответ, — тут же поворачивает голову Хёнджин.
— Я и не отвечу, пока ты не покинешь эту комнату, — стараясь поддерживать субординацию, холодно настаивает Феликс и пару раз стучит кончиком ручки по бумагам, прицепленным к пластмассовому планшету, намекая, что чужое присутствие мешает работать.
— Надеюсь, когда я уйду, ты не постесняешься в ответ загадать мою любовь у этой очаровательной рыбёшки, — Хёнджин наклоняется к лицу Феликса, почти касаясь губ оцепеневшего парня, — не будь так серьёзен, это не люди.
Феликс сглатывает, не оборачиваясь вслед уходящему Хёнджину.
Карта доступа вынуждает массивную дверь с тихим звуком двинуться. Феликс не расслабляется до момента, пока замок не издаёт короткий звуковой сигнал, возвещая о полном закрытии.
Не люди.
От людей в них только биологическое строение, человекоподобный вид, но с абсолютно чистым, незапрограммированным сознанием. Это обычная оболочка из плоти и крови, выращенная в лабораторных условиях, но Феликса всё равно иной раз до мурашек пробирает: видеть перед собой нечто обезличенное, но живое вот так близко, касаться стекла, за которым со множеством подсоединённых трубочек плавает человек. Сырьё.
Не только у него проблемы с восприятием клонов, поэтому сотрудники не называют людей в резервуарах «людьми». Это материал, за счёт которого будет обновлён оригинал-клиент. Сырьё, которое предстоит достать и подготовить, вытащить всё, что потребуется, а после утилизировать остатки как отходы класса «Б». Не больше, не меньше. Кто-то называет подобное культурным, обоснованным использованием эвфемизмов, кто-то уверен, что лишь называет вещи своими именами.
Методично, долгими усилиями всё же была достигнута точка, когда удастся клонировать животное, у которого не будет дефектов, не обнаруженных в оригинале, способное прожить свой естественный срок без неприятных инцидентов, и опыты решительно перешли к испытаниям на людях. Поспешно, поэтому учёные предпочитают не обсуждать первоначальные этапы становления в будущем хорошо отлаженной, исправной технологии клонирования, как, например, вполне себе такой сформировавшийся малыш, не представлявшая ничего из себя зигота, не восьминедельное подобие человека, медленно и мучительно умиравшая в своей капсуле, потому что учёные были нетерпеливы, но после в обязательном порядке переворачивали бумаги, проверяли десятки раз, чтобы понять, в чём была ошибка, и негуманно отслеживали стадии и процессы угасания недостаточно проработанного организма.
Успешное клонирование животных оказалось осуществить проще, чем клонирование человека. До последнего работа с человеческим видом сопровождалась значительными рисками. Но со временем, через многочисленные лабораторные опыты и всё более детальное, глубокое изучение, неприятные инциденты снижали своё количество, пока окончательно не сошли к ничтожному проценту. Долгие годы учёные ведущих стран кооперировались и делали всё возможное, чтобы, наконец, полноценный человек оказался доступен к выведению в лабораторных условиях.
Феликс, опираясь подушечками пальцев на стекло, приближается, заглядывая в лицо блондинки. Ресницы слабо подрагивали, под опущенными веками были заметны отчётливые движения глаз, а губы под прозрачной кислородной маской, благодаря которой грудная клетка еле заметно вздымалась и опадала, были приоткрыты; волосы в свете встроенных ламп отдавали золотистым блеском — прекрасный пшеничный оттенок, медленно двигались в густой жидкости, окончательно не замирая, спадали на лицо, прикрывая от постороннего взгляда. Обнажённое тело было идеальным, в точности соответствуя каждому изгибу оригинала, начиная с третьего размера груди, заканчивая узкой талией и плоским животом, чуть выпирающим снизу. Чем чаще обращалась эта женщина, тем светлее тон кожи она заказывала, очень прося уменьшить количество родинок, которое и так было сведено к возможному минимуму.
Но на красивое женское тело смотреть было всяко приятнее, чем на некоторых мужчин — не каждый политик, предприниматель имел накаченное тело с обложки, но что страннее — и ведь их устраивало как есть.
А тех, кто просили подкорректировать, что-то убрать, что-то добавить, по возможности искоренить дефекты в виде родимых пятен, пигментных отметин или шрамов, не сильно жаловали — лишняя возня с клетками, но марку неизменно высокого качества держать было необходимо. Да и некоторые воспринимали это как творческую часть своей профессии, а то, что выходило в результате, — личным успехом, искусством.
Пока Феликс не встречал никого, кто бы на полном серьёзе считал себя Богом, и хорошо — человечество не так близко к кризису, но парочку людей, нарекавших себя художниками-творцами, довелось знать.
Не блеща самооценкой или амбициями, Феликс считал себя обычным штатным сотрудником. Делает то, что входит в его обязанности, не задаёт лишних вопросов, не в свои дела не лезет и, согласно договору, не распространяется об увиденном. Да и было бы кому — не каждому в своём окружении о подобном опыте можно поведать, не все поймут. И так уже есть несколько вопросов от знакомых, знающих, чем занимается центр, и то, что Феликс в нём работает не последним человеком.
Умиротворённое выражение лица девушки выражало полную безмятежность, абсолютный покой… Если клон не осознаёт, что он такое и что с ним происходит, так ли аморален факт его существования?
Феликс встряхивает головой, прекращая глазеть на обнажённую девушку — чем дольше он это делал, тем больше происходящее казалось чем-то неправильным, по-новому неправильным, и направляется дальше вдоль десятков резервуаров с плавающими в тихой идиллии внутри телами.
Откажись он — его место быстро бы занял кто-то другой. Терзаться вопросами о том, что правильно, а что нет — роскошь, а когда на кону стоят астрономические суммы, очевидно, к чему склонится человек, не лишённый здравого смысла. Феликс, несмотря ни на что, уверен, что его работа — мечта.
· · ─────── ·ꕥ· ─────── · ·
Феликс плещет водой в лицо, стоя в уборной. Бросив взгляд на зеркало, вновь умываться холодной водой, приводящей мысли в порядок, ещё несколько раз. Упёршись руками в края раковины, он смотрит на своё отражение, наблюдает, как под шум льющейся из крана воды стекают капли по лицу. Чем дольше он здесь работает, тем больше придаёт лишнее внимание ненужным вещам. Малозначительным, глупым. Лёгким движением вода прекращает бесцельно вытекать, Феликс делает глубокий вдох. Следовало выбирать работу с учётом собственных сил, психологических ресурсов, но уже поздно. Да и все мы сначала уверены, что справимся, пока жизнь не доказывает обратное. Протерев лицо бумажными полотенцами, подправив потёкший макияж, подводку, не доказавшую свою водостойкость, Феликс в последний раз останавливается перед зеркалом на стене. Снова выглядит презентабельно, снова спокоен и может улыбаться. На выходе из уборной он решает, что ему нужно кофе. Не помешало бы отвлечься на горечь, всегда помогало. Да и помимо кофемашин в комнатах отдыха для работников, по коридорам расставлен не один автомат — действительно удобно, всё для комфорта сотрудников. За огромными панорамными окнами, первое время вселяющими глубокий ужас в Феликса — идёшь, смотря на крохотный город снизу, чем ближе к окнам — тем крепче был иррациональный страх свалиться с высоты, блещет день. Стёкла, несомненно, крепкие, крепче них были, разве что, только стенки человеческих инкубаторов, бояться было нечего, но присутствовало что-то угнетающее в этой безукоризненной безопасности, белизне центра, блестящей отполированности залитых светом коридоров. Феликс предпочитает пить горячий шоколад, какое-то время, только начиная работать в этом научном центре, ему казалось, что желание выпить несколько стаканчиков горячего сладковатого шоколада с молочной пенкой было больше, чем нести пользу обществу и реализовывать себя. Но выбирать не приходится — в автомате перед ним только кофейные напитки. Не имея опыта работы в подобных организациях — не имея опыта работы вообще, факт, что в подобных автоматах напитки выдаются без касания карты и даже чисто символического списания со счёта, глубоко удивил. Как и всё в центре. Внешняя и внутренняя архитектура здания, устройство организации, современные, ранее не встречавшиеся системы безопасности и множество тонкостей, с которыми не доводилось встречаться прежде. Центр занимался в основном исследованиями и работой в областях генетической инженерии и молекулярной биологии, всеми вытекающими из них аспектами, а также делал упор на медицину и изучение актуальных заболеваний различного спектра в условиях ставшего не самым благоприятным для жизни мира. Всё было оснащено новой, совершенной техникой, с которой без инструкций зачастую было не разобраться. Феликс ночами заучивал, что к чему, куда и во что, пытаясь как можно скорее адаптироваться к непростой обстановке и свалившейся ответственности. Сам центр состоял из нескольких лабораторий, главная из которых находилась непосредственно в нём, занимаясь общеизвестным проектом «Неидеального Бессмертия», так и несколько меньшего значения, расположенных на других этажах взмывающего в небо здания; менее значимые отделения располагались в нескольких других городах Кореи, а филиалы и вовсе в разных странах. И находиться в самом «сердце», быть причастным к чему-то настолько великому и значимому, как «Неидеальное Бессмертие», было честью и возможностью, выпадающий один раз на миллион. Феликс отказывался её упускать. «Мне жаль!» — громко выпаливает парень и безостановочно кланяется, смотря на расползающееся по белоснежной спине напротив тёмное кофейное пятно. Не слишком критично — оно едва ли пропитает одежду под халатом, если вовремя снять, но всё равно подобное просто недопустимо. И единственное облегчение — не налетел на какого-то серьёзного старшего сотрудника, а на Хёнджина. Когда тот повернулся, пытаясь осознать, что произошло, Феликс даже немного успокоился, но неприятный осадок от собственной неосмотрительности остался. — Всё в порядке, — улыбается Хёнджин, начиная быстро снимать халат, — ты же не специально. Не специально же? — Запнулся, — спешно поясняет Феликс, стараясь говорить как можно убедительнее, — с чего бы мне обливать тебя горячим кофе. — Хочется верить, — Хёнджин подхватывает халат за сложенные края, рассматривая радиус поражения напитка, — отдам в химчистку, а сюда вызову клининг. — Я оплачу! — спешно вставляет Феликс, получая удивлённый взгляд. Поначалу он и вовсе хотел выдернуть из рук этот несчастный халат, заверить, что сам обо всём позаботится, но сдержался. Всё-таки оплатить химчистку было бы и по-взрослому, и достаточно. Ему уже приложиться головой обо что-нибудь потяжелее хочется от своей небрежности: на работе следует думать о работе, там же столько чёртовых дел, сколько микробиологических анализов надо завершить до конца дня, оценить жизнеспособность нескольких недавно поступивших образцов на пути становления к сырью, сколько документации закончить… А он всё витает в облаках, телом расшагивая по центру, а мыслями явно где-то не здесь. И запинаться о собственные ноги или о какой-нибудь небольшой порожек, которые словно из ниоткуда материализовывались прямо под ногами, было обычным делом. Некоторые сотрудники на это всё смотрели с искренним недоумением: как такого сотрудника вообще допустили к лаборатории, к образцам и многомиллионному оборудованию. Так что, если бы это был не Хёнджин, несмотря на несклочный коллектив, очередных укоров Феликс бы уже не вынес: ведь пострадала главная для любого сотрудника вещь, отличающая их статус — медицинский халат. Ни перчатки, ни маски и очки так не заботили штатных, а вот халат обязательно идеально белый, без отливов и оттенков, без пятен и ни единой складочки, что порой за рабочий день в лаборатории соблюдать было проблематично. Если мужская половина ещё относилась не так критично к своему «отличительному знаку», то какая-нибудь обиженная на жизнь, не слишком молодая женщина бы точно оставила листочек, исписанный проклятиями, на рабочем месте Феликса или под дворниками новой машины. Было дело, сталкивался уже, благо большинство были не слишком злопамятны — выпустят пар и успокоятся. И пора бы прекратить важно расхаживать со стаканчиком по коридорам. Об этом Феликсу не раз говорили, подмечая удивительную способность запинаться о несуществующие препятствия. — Приму только в виде ужина, — заявляет Хёнджин, складывая грязную одежду несколько раз, — сегодня день сокращённый, а я знаю отличный ресторан. Плачу, сам понимаешь, я. — А не проще, если я переведу тебе деньги за химчистку? — с сомнением уточняет Феликс, устав от этого флирта на рабочем месте. Он отчаянно надеется, что быстро шагающие по своим делам редкие сотрудники оборачиваются на них не из-за этого «служебного романа», который всё не сойдёт на нет и не найдёт своего логического завершения, а из-за разлитого на светлом кафеле кофе. Недавно проходила женщина в розовой униформе, тщательно намывала и натирала полы на этаже… Эти неприкрытые любовные отношения на работе продолжали дискредитировать Феликса и обнулять его заслуги в глазах других людей. — Не проще, — серьёзно отвечает Хёнджин, чувствуя, как понемногу начинает раздражаться. Феликс бывает слишком разный, и это тяжело, тем более, что Хёнджину без разницы, дома он или в стенах научного центра — он безумно любит этого парня, который продолжает отталкивать. — Тогда я согласен, — с фальшивой, но крайне натуральной улыбкой соглашается Феликс. Надо бы расставить всё по своим местам. Время до вечера тянулось нескончаемо долго, но стоило вернуться в стены лаборатории, натянуть белые перчатки и синюю маску, ожидание больше не тяготило.· · ─────── ·ꕥ· ─────── · ·
Ресторан, пожалуй, действительно был одним из тех, что регулярно посещают звёзды, обновляя свои социальные сети пафосными фотографиями с дорогими блюдами: чуть приглушённое тёмное свечение тёплых оттенков и тихие разговоры на отвлечённые темы со всех сторон. Здесь всё казалось непозволительно дорогим, начиная с интерьера, заканчивая присутствующими посетителями. Феликсу было откровенно неуютно, даже несмотря на то, что платит Хёнджин. В очередной раз Хван показывает, какой из него завидный партнёр — совсем не чувствует границ и лишён скромности. Мужчины в изысканных костюмах, женщины в дорогих вечерних платьях, что было понятно с первого взгляда, ходили, кто тихо ступая, кто звонко цокая — одинаково безразлично, ведь не в первый раз посещают подобные места, по полу, который из себя представлял полноценный аквариум, наполненный экзотическими рыбками. Среди плавников и хвостов несомненно редких рыб, плавно развивающимися, то и дело проскакивала маленькая, едва серебристая, юркая рыбка. Она явно уступала по красоте другим местным обитателям, но тем не менее была наделена своим шармом, иной раз приковывая взгляд. Словно не вписывалась в толпу экзотических плавников, как по случайности попала к ним в одну воду. Когда вокруг всё особенное, заурядность становится новой уникальностью. — Впервые видишь аквариум? — усмехается Хёнджин в ответ на замерший на полу взгляд Феликса. — Явно же нет. Даже сегодня. — Нет, конечно, — перебивает парень, неприязненно морща нос — хорошо, что пока вместо рыбок в воде не мерещатся люди, пока не грядёт ужасающая профдеформация, — но пол-аквариум — впервые, тем более с таким огромным количеством всевозможной экзотики. Я всё равно в этом не разбираюсь, так что закажи мне на свой вкус, — с этими словами он закрывает меню и отодвигает в сторону навязчивого ухажёра, возвращаясь к разглядыванию морской живности, — но учти, я на диете, так что много не заказывай. — Вы уже определились с заказом? — к их столику подошла улыбчивая официантка, одетая в строгий чёрно-белый костюм. — Будьте добры, вот этот салат с мясом краба и голубым сыром, авокадо с креветками и красной икрой тобико для моего прекрасного спутника, и филе-миньон кабе для меня. — Напитки? — «Шато Лафит-Ротшильд» девяносто шестого года, пожалуйста. А, и будьте добры, чизкейк в красном винном соусе. — Отлично, ожидайте около двадцати минут, — наспех черкнув последние пометки в блокнот, девушка развернулась на каблуках и достаточно быстро звонко удалилась в направлении кухни. — Я же просил заказывать немного… — устало вздохнул Феликс и, подперев ладонью щёку, удручённо посмотрел в глаза своему собеседнику. — Ты всё равно за это не платишь, — заметив, что Феликс вот-вот готов был что-то возразить, Хёнджин добавил, рукой оттягивая, ослабляя галстук, — просто ешь сколько хочешь: не хочешь доедать — не доедай, захочешь больше — я закажу ещё. — Как у тебя всё просто… — Я просто не заморачиваюсь по мелочам, чего советую и тебе. Со стороны их посиделки выглядели не иначе, как идеальное свидание: два красивых парня в шикарном ресторане с дорогим алкоголем и изысканной едой. Каждый в своей жизни хоть раз видел фотографии, на которых фон размыт, а в фокусе находится только человек на переднем плане. Определённо точно это был Феликс в глазах Хёнджина, который ловил каждое слово, полностью сосредоточившись на нём, пока на фоне тихо играла живая музыка. И какое-то время всё выглядело, словно между этими двумя была своя особая химия, по крайней мере Хёнджин пускал искры, увлечённый человеком напротив, подумывая, что может так сидеть вплоть до наступления сумерек. Вплоть до закрытия ресторана, если бы он не работал круглые сутки. — Всё не понимаю, что плохого в клонировании человека. Если рассматривать выращенную в пробирке особь не в контексте «сырья», а как человека, то пока к ним относятся как к полноправным людям, которыми они являются, то и проблем нет, разве не так? И с этими словами вечер перестаёт быть томным для Феликса. Не то чтобы он был против обсудить рабочие моменты, даже более, когда дело касается обсуждения того, чем они занимаются — сразу же появляется запал поговорить увлечённо, эмоционально и на повышенных тонах. Бодрит. — Как ни крути, а процедура клонирования сопряжена со значительными рисками, о которых, ты знаешь, принято умалчивать, — Феликс насаживает салат на вилку, напоследок протыкая мясо краба. — Когда сырьё — не сырьё, которое не живёт, не работает и не отдыхает, не делает и не чувствует ничего, то и дело всплывают побочные эффекты. — С которыми всё ещё борются, доводя до идеала, — парирует Хёнджин, уверенный, что совсем скоро клонирование человека будет доведено до безукоризненного успеха, следя за работой центра, он предчувствует очередной прорыв. — Уже давно клетки выращенного организма не действуют так же, как клетки пожилого человека, не приводят к преждевременному старению и смерти, что являлось главным дефектиком, — голос приобретает приятные, мягкие мечтательные нотки. — Представь себе, идеальный человек, выходя за рамки заказанных образцов, такой, как захочется: цвет глаз, волос, кожи, да даже контролируемое количество родимых пятен, не говоря уже о фигуре и росте. Разве не звучит чудесно? На самом деле, это всё звучит как вполне реальное будущее. Совершенное, идеальное будущее, которое хоть и примет свой рассвет, поблагоухает непродолжительное время и начнёт загнивать. Звучащая прекрасно, ужасающе близкая реальность. Феликс давно плотно утвердился в мысли, что будущее — это не розовое «мир во всём мире» и всеобщее равноправие, а медленное наступление своего рода конца света с лёгкой руки человечества. — Звучит даже хуже, чем когда мы говорили о выращенном в лаборатории человеке как материале для поддержания жизни заказчика, — кривится Феликс, спешно дожевав, чтобы поскорее выразить негодование. — Общество до последнего будет бороться, уверенное, что у ограниченной группы людей нет права создавать кого-либо, исходя из эгоистичного желания, несмотря на научный или какой ещё обоснованный интерес. Тем более подгоняя под определённые «улучшенные» параметры, — Феликс запивает островато-маслянистый вкус сыра вином. — Ты же понимаешь, каким образом «человека мечты» будет использовать заказчик? Не говоря о корыстных целях, всевозможных махинациях, мы окажемся на, в каком-то смысле, грани возвращения неприкрытого рабства. — Работорговля всё ещё продолжается, детей и женщин, людей во всевозможных бедственных положениях, а когда и преднамеренно в них ввергнутых, используют в проституции, в качестве дешёвой рабочей силы, — прежде чем сделать глоток, Хёнджин с полуулыбкой звонко чокается бокалом о стоящий на столе бокал Феликса, который тот придерживает за основание. — Люди повсюду всё ещё подвергаются эксплуатации даже без клонирования. Хёнджин знает, о чём говорит, словно всегда готов к любому спору — бесчисленные аргументы в запасе, неважно, что за тема разговора. И говорит так уверенно и спокойно, заставляя Феликса начинать терять веру в человечество. — А теперь представь, как бы клонирование подсобило работорговле, — Феликс двигает свой бокал подальше от Хёнджина. — Неплохая такая человеческая особь, да ещё и на любой вкус выращенная, часть из которых без членов семьи, если и вовсе не всеми отринута в силу человеческого фактора окружающих, никто за ними не следит. А если и вовсе изначально правильно запрограммировать… Попахивает борделем, набитым людьми, обманчиво уверенными, что жизнь в аду — норма, или созданием полноценной армии, — вопреки ожиданиям, этот разговор только прибавляет аппетита, и, в отличие от собеседника, Феликс продолжает насаживать на вилку выглядящий изящно, даже будучи перемешанным, салат. — Верхушка едва ли будет придерживаться морали, если речь идёт о получении преимущества. Реальная политика и власть. Это жизнь. Очевидно, было бы неправильно использовать клонов в подобном ключе, но нашлись бы те, кто всё равно могли бы себе это позволить. Неэтично использовать таких людей, несмотря ни на что. — Снова упираемся в мораль и нравственность? — Хёнджин вскидывает бровь, глубоко внутри радуясь, что Феликс не просто согласился сходить в ресторан, но и с аппетитом ест, не игнорирует и не отвечает односложно, как любит делать. — Конечно, часами можно распинаться о проблемности твоей генной инженерии, — хмыкает Феликс, отодвигая остатки и придвигая авокадо. — Люди изначально несовершенны, и выведение «идеального человека» уже имеет аморальную подоплёку. И слишком много «но», никогда не знаешь, как нечто настолько непривычное примет простой, не слишком образованный народ, составляющий подавляющее большинство. Смогут ли выращенных в лабораторных условиях особей считать обычными людьми или заклеймят разумными мешками мяса? Будут ли они вызывать страх, отторжение у обычных людей, рождённых другими людьми? — Что насчёт ситуаций, когда один из родителей бесплоден, у другого генетическое заболевание, а усыновление чужого — не вариант? — достаёт очередной аргумент Хёнджин, заставляя Феликса призадуматься. — Тогда клонирование стало бы неплохим вариантом, не так ли? Пока люди не используют клонов для неправильных действий, проблемы нет? — Любой человек, заказав и получив для себя человека, едва ли останется несклонным к неправильным действиям, — немного подумав, медленно отвечает Феликс с неменьшей уверенностью. — Единичный случай. Велик соблазн, тем более что пока подобное доступно только тем, кто способен отвалить прилично денег. Богатые люди испорчены своим богатством, оно соблазнительно развращает. А этот элитарный, финансово обеспеченный класс людей спокойно согласен на то, что для продолжения собственной жизни, для молодости, противоречащей природе, будет не просто создано человеческое существо, так ещё и умерщвлено, ведь единственная цель его существования — быть расходным материалом. Дорогим и качественным. Разве есть у этого мира будущее? — Причуды, причуды… Единственное возражение, которое вижу я, заключается в том, что процесс клонирования ещё не доведён до совершенства, — отмахивается Хёнджин, всё же отрезая себе кусочек стейка. — Да, генная инженерия в расцвете, на самом пике, но меня беспокоит даже тот малейший факт, на который все предпочитают закрывать глаза, что клоны могут быть подвержены различными проблемами со здоровьем в разрез с оригиналом, могут умереть преждевременно, до отведённого срока, пускай процент и минимален. — Звучишь как конченый перфекционист, — устало вздыхает Феликс, смотря, как Хёнджин преспокойно жуёт мясо. Ужасная тема для ужина, как ни посмотри. — Возможно. — И всё же, — Феликс опускает обратно на тарелку вилку с насаженными на неё кусочком авокадо и креветкой, — мы можем не обсуждать работу за пределами центра? Я всё понимаю, для тебя это всё — неотъемлемая часть жизни, столько времени этому посветил, себя положил на науку, но я не могу нормально есть и тем более видеть, как ты ешь стейк, пока мы обсуждаем «сырьё». — Да, не очень вышло с моей стороны, признаю, — Хёнджин вытирает губы салфеткой, про себя отмечая, что и правда не самая удачная тема для их долгожданного свидания. — Только удалось тебя вытащить на свидание, как всё свернулось совсем в неромантичное русло. — Свидание? — Феликс давится соком. — Кстати об этом… — Подожди, — Хёнджин подхватывает телефон со стола и быстро поднимается, — важный звонок. Феликс не успевает ничего сказать, только издаёт удивлённое «а?», смотря, как Хёнджин спешно направляется в сторону уборной, прикладывая телефон к уху. Хван и правда тот самый человек, который может куда-то подорваться со словами «важный звонок», как и оправданно попытаться найти место подальше от ушей окружающих людей. Вот только то, что Феликс краем глаза заметил сердечко, добавленное к имени контакта, которое не успел прочитать, напрягает. Слишком. Кто мог позвонить Хёнджину? Кто угодно. Но едва ли бы он добавил сердечко к имени какого-нибудь учёного возрастом за пятьдесят и старше — таких контактов у Хвана был полный телефон. Женщины, мужчины разных возрастов, начиная от двадцати лет, пополняли телефонную книгу в качестве сотрудников, с которыми требовалось держать связь: начальство и подчинённые, «полезные связи», как некоторых называл Хёнджин, и люди со всевозможных научных конференций, партнёры по работе… Феликс не понимает, кто из всего солидного списка мог удостоиться красного сердечка. Может, это он всё не так понял? Понимал, до этого момента. Ситуация начинает отдаваться тупым тянущим беспокойством в груди. — Прости, — спешно извиняется Хёнджин, возвращаясь к столу, — неожиданно появились дела, и мне надо бежать, — он возвращается к накинутому на спинку стула пиджаку за бумажником. — Я за ужин заплачу, я же обещал, а это на такси. Перед Феликсом на стол кладётся несколько купюр, достаточных, чтобы заказать хороший такой «бизнес-класс». — Неловко вышло, — Хёнджин нервно зачёсывает волосы и начинает спешно натягивать пиджак, возвращая презентабельный вид, — в следующий раз, обещаю, так не сбегу. Чёрт, мне серьёзно жаль, напиши, как доберёшься домой? Когда Хёнджин собирался окончательно уйти, Феликс ухватил его за руку, сам не понимая, в какой момент и зачем это сделал. Хёнджин тут же оборачивается, бросая вопросительный взгляд, и пальцы на предплечье резко разжимаются. — Прости, ничего, — Феликс прокашливается, чувствуя лёгкий укол стыда за своё странное поведение, — конечно, иди, всё в порядке. Хёнджин быстро удаляется из зала, недолго стоит у стойки администратора, разбираясь со счётом, и выбегает на улицу. Феликс подпирает щёку рукой, потягивает вино из бокала, флегматично наблюдая, как чёрный автомобиль выезжает с парковки и исчезает в череде других, отдаляясь в вечерний сумрак. Это даже обидно, словно его сюда просто потрепать нервы вытащили, ну и вкусно покормить. Вроде это он разлил кофе, порывался вернуть деньги за химчистку, а в итоге его угостили на кругленькую сумму. Феликс хоть и начал зарабатывать прилично, но всё равно, если угощали, принимал без рвения оплатить и часть счёта. Угощали же, а деньги имеют свойство заканчиваться. Всё бы ничего, вот только Хёнджин выглядел взволнованным, но не слишком. Если бы не суббота, Феликс совершенно точно бы завтра на работе поднял этот вопрос и как-нибудь косвенно расспросил обо всём, включая, что там за «человек с сердечком» в жизни Хвана, к которому тот готов подорваться даже со свидания. Феликс упустил тот момент, когда их ужин из формы оплаты, удовлетворяющей привередливого парня, превратился в свидание. Им точно следовало бы, наконец, во всём разобраться и обсудить. Тем более, когда отношения становятся всё более неоднозначными, а их будущее — туманным. Феликс допивает остатки вина, решая не доедать — голоден как не был, так и не проголодался, вытирает салфеткой губы и поднимается со стула. Отойдя от столика, ему кажется, что он замечает что-то на стуле. Решая в этот раз не списывать на «показалось», он возвращается и поднимает с мягкой поверхности телефон Хёнджина. Феликс хмурится, пытаясь понять, как такое произошло, и быстро догадывается: пока Хван, нервничая, рылся по карманам, бросил телефон на стул и благополучно забыл. Это кажется странным: так глупо оставить телефон, который у обычного-то человека — неотъемлемая часть жизни, а у такого занятого и высокого в должности человека, как Хёнджин, тем более, но выключенный экран сливается с чёрной тканевой обивкой сиденья. Сам заметил только потому, что экран блеснул от пришедшего уведомления. Феликс приподнимает уголок губ: приятно знать, что глупо лажать можешь не только ты, но и такие совершенные люди, как объект всеобщего восхищения — господин Хван. Он довольно направляется в сторону небольшого ресторанного гардероба за плащом. Вернёт в понедельник или курьером передаст. Засовывая деньги в карман кожаного плаща, Феликс вызывает такси. На улице тепло и приятно, в синем небе уже заметны звёзды. Хочется затянуться, но сигарет нет. Он лезет в карман за телефоном, и под руку попадается не его, решив, что Хёнджин против не будет, если его мобильник включат только чтобы глянуть время, лёгким касанием к кнопке оживляет экран. Смотря на того, кого обнимает Хёнджин, улыбающийся с заставки, улыбка Феликса медленно исчезает с лица.
