русалочий пролив

по бокам, на выступах и камнях, в воде, находились девушки и юноши. белые и бледные, в изорванных одеждах и с синяками на нежной коже. их янтарные нечеловеческие глаза уставились на корабль, как если бы хищник смотрел на добычу. и тут они запели. молодой корабль красивый раз в ущелье к нам зашёл, попрощайся, моряк милый, тебе будет хорошо. твой корабль застрянет здесь и разнесут его в куски, пока ты моряк невольный умрёшь у русалки на груди. ох, моряк, моряк ты милый, ты скажи зачем пришёл. что забыл в нашем проливе, скажи, аль не будет хорошо. ты ответь, ответь, прелестный, я пою всё для тебя. и закрой юные глазки, я красавица твоя. дай взойти к тебе и позволь всему случится! я же так хочу с тобой, моряк, губами слиться. дай всему случиться, пусти, чтоб приютиться! ублажит тебя усладой голоса девица. кажется, хор голосов заполонил всё ущелье и пробрался в чонгуковы мысли. лишь один голос выбивался, и не в силах сдерживаться, он подошёл к борту, ища тот самый голос в голове. десятки русалок повторяли песню снова и снова, как мантру, подплывая ближе к кораблю. тянули свои руки к морякам, скреблись об дерево в попытках взобраться. кажется, смотря на них, чонгук вспомнил разговоры пьяных моряков. «- я ходил туда однажды, уже не молодой, но всё ещё полный сил. как мы зашли в ущелье и стали пробраться аккуратно между скал, так нас окружили. я думал было, что это люди, но нет, как и все говорят, — русалки. их песня, кажется, отдавалась у меня в голове, и я будто знал слова, подпевая. ох, и окружили они нас. но чтобы забраться на корабль им нужно разрешение от капитана, как когда-то их взял на корабль именно он. наш же капитан был после попойки и в пьяном сознании не дал никакого разрешения. мы кое как растормошили остальных и собственными силами повели корабль, пока русалки цеплялись когтями за древесину. парочка почти что взбиралась на палубу, но мы отгоняли их. я до сих пор не видел существ прекраснее.» «- ходил мой товарищ в русалочий пролив, сам обезумел и ко дну пошёл, а корабль врезался в выступ и затонул. всех моряков русалки забрали, всех. я потому на тот конец никогда не ходил. но у нас капитан любил осторожничать, и всегда обходил это место, хотя в задней части пролива я пару раз видел большой хвост, который то появлялся, то исчезал в воде. помнится, кто-то даже слышал женский красивый смех…» мертвый пролив является русалочьим проливом. чонгук будто во сне мечется от одного борта к другому, и вовсе забыв про руль. лишь сладких голос манил его сильнее всех чужих. — капитан! — послышались голоса команды. — капитан! пусти их к нам! кажется, даже в помутненном сознании для чонгука это не представлялось лучшей идеей. — не стоит, — шепчет он, когда вдруг слышит тот самый голос под правым бортом. — капитан, а, капитан, — шапчет юноша лет двадцати игриво, наматывая мокрые волосы на палец, — пусти. или спускайся ко мне, аль желаешь. кажется, чонгук не хотел соглашаться, но его будто бы сами произнесли «хорошо» сразу перед тем, как толпа русалок, вцепившись когтями в древесину корабля, поползли вверх. их пение, казалось, только нарастало, и уже через несколько мгновений весь корабль был заполнен русалками. русал перед ним красивый. кажется, даже слишком, ведь дыхание спирает лишь от одного взгляда на него. его светлое одеяние было разорвано, будто бы его насильно тащили за борт, прямиком на острые скалы. его светлые мокрые волосы, красивые яркие глаза, аккуратные руки — всё это так и манило к себе чонгука с неистовой силой. перед ним стояло само совершенство с квадратной искривленной улыбкой. — капитан, зачем же поступать так безрассудно? — с ухмылкой интересуется юноша… стоя на своих двоих. русал замечает удивлённый взгляд, и спешит начать свою речь, постепенно подбираясь капитану. — когда я умирал, я был человеком, как и все мы. добрые люди взяли меня с собой в плавание, а затем сочли слишком неудобным, и решили скинуть на острые скалы в этом ущелье. изначально оно называлось мёртвым, потому что другие добрые люди с кораблей решали срезать путь здесь, а заодно и избавиться от нас. ведь женщина на корабле к беде, а хлипкого парня незачем кормить? верно же, капитан? юноша в изорванных белых одеждах очертил на плече капитана круг и взглянул в глаза — своими янтарными, коих не бывает в природе. чонгук сглотнул, потянув руки к чужой талии. на корабле кипела работа — русалки довольно развлекались новым кораблём этим вечером. а самое главное — моряками, свежей плотью, которой можно утолить жажду. те цеплялись за чужие руки, тянулись к губам, пьяно смеялись. корабль сам плыл вдаль, а через несколько минут нашёл на острый выступ. он значительно накренился, но его жемчужина и товар уже не волновали капитана. он проделал такой далёкий путь, чтобы без совести сдаться. его манят только чужие губы, и плевать на мертвецки холодные руки и крепкую чужую хватку. капитан подбирается ближе, прижимая бёдрами парня к своему телу. пышущий жаром чонгук тянется только к незнакомцу, который даже не назвал своего имени. эта тяга настолько сильна, что чонгук готов за борт упасть, лишь бы ближе быть. — капитан, — нежно шепчет парень, оглаживая щёку чонгук, — такой дурак. зачем русалок позвал? хотя я бы и не отпустил тебя. — улыбается. он, в отличии от последнего, слышит громкую песню и мольбы моряков о близости, слышит треск древесины и стук чужого сердца. ведь своего у него нет. — я хочу тебя поцеловать. — шепчет чонгук в самые губы, цепляется руками за чужую талию, бёдрами подаётся ближе, ближе, ближе. — целуй, капитан. — шепчет незнакомец, нагибаясь назад. а чонгук целует, ведомый одним лишь желанием. сминает чужие губы с влажными звуками, подаётся ближе, наклоняясь. это похоже на наваждение, которое не представляется возможным остановить. ногтями русал вцепился в чужие мощные руки, откидывает голову назад, пока возбужденный чонгук целует его подбородок, шею, засасывает кожу до синяков. кого, кого, а этого хорошенького капитана тэхён оставит себе. — целуй, — шепчет уже давно не человек, наклоняясь, и с громким всплеском падая в воду. в его руках — чонгук, который влажно целует его, куда достаёт. они оказываются в морской воде, и чонгук всё ещё рядом, пока его тело обвивает длинный сильный хвост, прижимающий к чешуйчатому тело, а чужие глаза горят янтарем. — зря ты согласился на собственную гибель, капитан.