Просто в этой жизни нет смысла без тебя.

Свадьба которую они так долго ждали всё-таки состоялась и после этого они сразу же отправились в Манису. С ними уехал и гарем который собирала для сына лично Хюррем султан. Кстати на счёт метки Мехмеда. Она появилась на запястье и полностью совпадала с меткой Мустафы. Они оба были не сказано рады, потому как судьба связала их воедино. — Теперь мы можем спокойно вздохнуть — говорит Мехмед когда они приехали уже в свой дворец — Мне так не кажется. — Почему — Потому что за нами всё ещё следят. Вот станешь султаном и будешь жить как хочешь. — Я и сейчас могу. Я тут главный и всё будет как я захочу. — Да, но твоя власть ограничена. — Нужно уметь пользоваться тем что имеешь. Кстати, а ты когда-нибудь мечтал стать султаном? — Я? Ну не знаю. Я же даже не наследник. Омеги не правят. Они рожают детей и заботятся о своих мужчинах, готовят, хозяйничают по дому, а не решают государственные дела. — Не все омеги такие. Вот ты на пример. Умный. Выучил больше языков, чем я. Знаешь всю историю нашей династии. В поликлинике разбираешься. Осталось только научить тебя владеть мечом и всё можно на трон сажать. — Мне никогда не нужна была власть. Я просто хотел спокойной жизни. Сейчас они просто осматривают свои владения в пределах дворца и пока Мустафе всё нравится. Особенно ему полюбился сад. Конечно с садом в Стамбуле он не сравнится, но тут тоже есть на что посмотреть. Сад — это оазис спокойствия и красоты, расположенный в самом сердце роскошного дворца. Это место, где короли и королевы могли наслаждаться уединением и красотой природы, не покидая территории своего величественного дома. Сад занимает обширную территорию, окруженную изящными стенами из белого камня, украшенными изящным орнаментом и изящными узорами. В центре сада возвышается великолепный фонтан, выполненный из чистейшего мрамора и украшенный драгоценными камнями. Брызги воды, поднимающиеся ввысь, образуют радугу, которая играет на солнце, создавая волшебную атмосферу. Сад полон разнообразных растений и цветов, каждый из которых тщательно подобран и посажен в соответствии с сезоном. Весной здесь можно увидеть пышное цветение сакуры, а летом — роскошные розы и лилии. Осень приносит яркие краски кленов и хризантем, а зимой сад становится белоснежным царством под покрывалом снега. Также славится своими уникальными скульптурами и архитектурными деталями, которые украшают его территорию. Обедать Мустафа решил тоже в саду и Мехмед тоже не был против. На обед им принесли плов из перепёлки. Увидев её кусочки он сразу же вспомнил о Хюррем султан. Его передёрнуло и он решил, что плов сегодня есть не будет. Ну какой же приём пищи без рыбы? Правильно не какой. Поэтому сегодня было три блюда из рыбы. Суп, запечённая рыба с рисом и рыбный пирог. Это специально готовили для Мустафы так как людям на кухне доложили о его пристрастиях к еде. — Ты не лопнешь? — В смысле? — Ты каждый день ешь эту рыбу. Я удивлён, что тебя ещё не тошнит. — Я её обожаю с детства. И вообще, я же не осуждаю твою любовь к говядине. — Интересно какие пристрастие к еде у тебя будут, когда ты будешь беременным. — Я думаю мало что изменится Мустафа начал себя представлять с животиком и ему показалось это очень милым. Хотя для настоящих детей он ещё пока не готов. Да они уже в браке, но всё равно ещё рано. Они даже течку ни разу вместе не проводили. Тот раз не считается. Он даже боится этого не много. Мустафа задумчиво покрутил в пальцах вилку, глядя на поданный ему рыбный пирог. Мысль о беременности не давала ему покоя — смешанное чувство нежности и тревоги сжимало грудь. — Возможно, я начну объедаться инжиром в меду, как твоя мать в прошлом году, — вдруг сказал он, пытаясь шутить, но голос дрогнул. Мехмед поднял брови, заметив его волнение, и осторожно положил руку ему на запястье: — Тебя это действительно пугает? Мустафа молчал, глядя, как солнце играет в хрустальном графине с шербетом. — Не то чтобы пугает… Просто я не уверен, что смогу быть таким, как нужно, — наконец признался он. — Вдруг я окажусь плохим отцом? Мехмед рассмеялся, но не со злорадством, а с теплотой: — Ты же даже кошек во дворце балуешь, как султанских принцесс. Представь, как ты будешь носиться с нашим ребёнком — закармливать его рахат-лукумом, читать сказки до рассвета… — …и паниковать из-за каждой царапины, — с улыбкой закончил Мустафа, но тут же нахмурился. — Но ведь это — если повезёт. А если… — Эй, — Мехмед нахально отломил кусок от его пирога. — Давай сначала научимся просто спать в одной постели, а там посмотрим. Их взгляды встретились, напряжение растаяло. Ветер донёс аромат цветущих лип — тёплый, обволакивающий, как обещание. Страх перед отцовством сжигал Мустафу изнутри, словно горячие угли, раздуваемые ветром. Он отодвинул тарелку с рыбой и бессознательно провёл ладонью по плоскому животу — будто уже представлял, как под его пальцами со временем округлится новая жизнь. — Ты знаешь, почему я боюсь? — голос его прозвучал тихо, почти исповедально. — Я видел, к чему приводит отсутствие отца. Мехмед перестал жевать, внимательно наблюдая за супругом. — Мои первые воспоминания… отец всегда где-то далеко: в походах, в покоях других жён, в залах совета. Когда он появлялся — это был праздник, но я чувствовал себя чужим рядом с ним. Он не знал, как говорить с детьми… как меняться. — Мустафа сжал кулаки. — А если я повторю его ошибки? Вдруг я стану тем, кто лишь издали наблюдает, как растёт мой ребёнок, растёт в страхе передо мной же? Тишину нарушил лишь звон фарфора — Мехмед поставил чашку, его глаза стали твёрдыми, но не холодными. — Ты уже не такой. — Он ткнул вилкой в сторону Мустафы, будто подчёркивая точность мысли. — Ты помнишь, каким был в первый месяц после свадьбы? Дрожал, когда нужно было просто раздеть меня. А теперь? Ты ссоришься со мной из-за подушек, воруешь мои сладости… и кричишь на поваров, если суп недостаточно горячий. Мустафа фыркнул, но уголки губ дрогнули. — Бояться — нормально. Ты думаешь, я не боюсь? — Мехмед наклонился вперёд, и в его голосе впервые прозвучала уязвимость. — Я… видел, как умирают младенцы. Холодные цифры в отчётах. И каждый раз я спрашивал себя: "А если это мой?" Он резко встал, подошёл к вишнёвому деревцу и сорвал незрелый плод. — Но "если" — это ловушка. — Раздавил ягоду в пальцах, алый сок стёк по коже. — Мы не готовы. Мы никогда не будем готовы. Но когда это случится… Повернулся, и в его взгляде Мустафа наконец увидел не султана, не повелителя, а просто человека — такого же напуганного, но решившего идти вперёд.

***

— Всё хорошо? — спрашивает не знакомый мужчина который только что спас его — Теперь да. Не хочу даже думать чтобы произошло если бы ты не пришёл бы на мой крик — Всё обошлось Незнакомец уже собирается уходить, но Мустафа хватает его за руку и крепко держит тем самым не давая сдвинутся с места. — Не уходи — Почему? Боятся больше нечего — Пожалуйста останься здесь Ему приходиться подчиниться так как смотреть в эти грустные глаза он больше не мог. Казалось ещё чуть-чуть и он снова заплачет. Мустафа усадил его на кровать, а сам лёг рядом. Они разговаривали на разные темы пока шехзаде не заснул. Незнакомец хотел уйти, но его рука всё ещё не была свободна. Теперь её сжали в объятиях. Кажется она уже затекла, но шевелится и пытаться высвободиться было нельзя так как это могло разбудить Мустафу. В тишине которая настала можно различить малейшие шумы, такие как шелест листьев за окном. Она обволакла пространство, создавая атмосферу спокойствия и умиротворения. Он уже расслабился и сам чуть было не заснул, но в покои вошёл Мехмед и ему пришлось снова напрячься. — Всё не так как вы думаете — Успокойся, Ташлыджалы я всё знаю. Спасибо что спас его. — Служить вам это честь для меня. — Теперь ты всегда будешь рядом с ним. Где бы он не находился. Защищать и заботиться когда меня нет рядом. — Спасибо за оказанное доверие Мехмед медленно провёл ладонью по лбу Мустафы, поправляя выбившуюся прядь волос. Его пальцы на мгновение задержались на виске — тёплом, слегка влажном от недавнего испуга. "Он дрожит даже во сне", — подумал султан, и что-то острое и холодное сжалось у него внутри. — Кто это был? — шёпотом спросил он, не отрывая взгляда от бледного лица супруга. Ташлыджалы потупился: — Трое из янычар нового призыва. Думали, что покои пустуют… — Голос его сорвался. — Они не ожидали встретить шехзаде одного. В зеркале напротив Мехмед увидел, как его собственное лицо вдруг стало каменным. Шесть теней уже спешили через двор по его беззвучному приказу — искать, хватать, молчать. Но вслух он лишь сказал: — С этого дня твоя сабля будет частью его тени. Неожиданно Мустафа глубже вжался в подушку, его пальцы судорожно сжали рукав спасителя. — Он так не отпустит до утра, — Мехмед вздохнул, расстёгивая тяжёлый кафтан. — Двигайся. И когда Ташлыджалы осторожно приподнялся, султан сам занял его место, приняв беспокойные руки мужа в свои. В окно вполз лунный свет, очертив три фигуры на шикарном ложе: того, кто боялся отпускать, того, кто поклялся не уходить, и того, кто принял решение, положив между ними свой клинок — и собственную ревность. Причина, по которой Ташлыджалы оказался рядом в роковой момент, раскрывалась постепенно — как всплывающий на поверхность древний механизм, долгое время скрытый в глубинах дворцовых интриг. Той ночью он должен был нести дозор в южных садах — обычная ротация караула, ничем не примечательная. Но инстинкт, обострённый годами службы, заставил его свернуть к покоям шехзаде. Возможно, мелькнувшая тень на периферии зрения. Или слишком тихий смех там, где не должно было быть никого. Мехмед выбрал его не случайно. Из всех своих телохранителей султан доверял именно Ташлыджалы — человеку, который однажды уже доказал свою преданность ценой двух рубцов поперёк спины и молчания, когда другие требовали наград. — Ты спас его однажды, — сказал Мехмед, глядя, как Ташлыджалы проверяет оружие перед сменой. — Почему? Тот замер, затем медленно повернул голову: — Когда я был мальчишкой, в нашей деревне зарезали всю семью бейа одного доброго человека. Он не кричал, не молил о пощаде. Просто смотрел в глаза убийцам, пока не испустил дух. Мехмед нахмурился, не понимая. — Ваш супруг смотрел так же, когда они окружили его. — Ташлыджалы крепче сжал рукоять ятагана. — Мои родители умерли без защиты. Он — нет. И в этом была жестокая ирония: именно обострённая память о собственной беспомощности привела его к тому роковому коридору. Чтобы чужое прошлое не стало чьим-то настоящим.