Немецкая овчарка

      В глазах плескался рассвет, а тело будто побывало под гусеницами танка. Глаза медленно раскрылись, но зрение предательски отказывалось фокусироваться. Однако обоняние тотчас уловило знакомый запах тушенки… и псины. Адели? Чувствовалось чье-то присутствие рядом, человеческое. Кто это?       Зрение наконец сфокусировалось. Форма... Немецкая. Ответ пришел сам собой. Тот самый парень. Остальные, значит, мертвы. Но если так… почему я жив? Зачем он меня спас? В голове роились вопросы. Плен? Но почему тогда в его руках нет оружия?       Сейчас было не до изучения черт лица. Тело изнывало от слабости, а горло мучила жажда. Глоток воды… Хотя бы глоток... Словно прочитав мои мысли, немец едва заметно кивнул в сторону тумбочки. Там угадывалась тарелка и кружка. Я вновь посмотрел на него, ища подвох в его глазах. Какая выгода – кормить врага? Не находил. Неужели повезло? Война не давала права на милосердие. Здесь либо ты их, либо они тебя. Но, возможно, это... Шанс? С неимоверным усилием я приподнялся на локте. Кто бы мог подумать, что трое, а может, и четверо суток голода так скажутся? Я чувствовал, как дрожит рука, едва удерживая вес. Но через мгновение в поле зрения возникла знакомая мордочка. Моя Адели… Она уткнулась мордой в мою измученную руку. Соскучилась… Не в силах сдержать улыбку, я погладил ее по умной голове. Помню, это она привела сюда немца. Она почувствовала, что он – другой.       Необходимо было сесть. Собрав остатки воли, я попытался принять более вертикальное положение. И вот, сидя прямо, я решил утолить жажду, стараясь не обращать внимания на пристальный взгляд немца. Он смотрел проницательно, словно впервые видел человека. Неловко. Но прогнать его совесть не позволяла. Или благодарность. А может, просто трезвый расчет – сил нет. В любом случае, взгляд можно вытерпеть, это ведь не дуло автомата в лицо.       Дрожащей рукой я взял полную кружку и жадно выпил. Вода на войне – на вес золота. А затем я взял кусок белого хлеба. Впервые за столько дней… Вкус показался божественным нектаром. Мягкий, свежий, он таял во рту, возвращая к жизни. Закончив, я захотел встать. Тяжело, но есть в кровати — преступление. Стоило лишь допустить мысль об этом, как ногу пронзила острая, жгучая боль, напомнив о пуле. Господи... Убойная штука.       Я проглотил боль, стараясь не издать ни звука. Нечего немцу видеть мою слабость. Руки дрожат — не могу контролировать. Но хотя бы еще что-то должно мне подчиняться. Должно. Хотя, наверное, на моем лице что-то отразилось, потому что немец тут же заволновался, его взгляд стал еще тревожнее. Нет, только не эта жалость… Я посмотрел на рану — перевязана. Только… абы как… Поверх штанины. Придется перевязывать.       Я мельком взглянул на тумбу — бинты, марля. Немец, наконец, встал и покинул комнату. К моему величайшему удивлению, он не то что не запер дверь — он ее даже не прикрыл. Я принялся разбираться с раной, стараясь игнорировать пульсирующую боль.       Ощущение беспомощности сковывало каждое движение. Разодрав штанину, я увидел грубо стянутые края раны. Кровь запеклась, но малейшее прикосновение отзывалось нестерпимой болью. Стиснув зубы, я принялся осторожно очищать рану. Когда наконец снял бинт, взглянул на изуродованную плоть с отвращением. Рана кровоточила, воспаленная и грязная. Еще чуть-чуть — и пуля лишила бы меня ноги… Или жизни.       В этот момент в комнату вернулся немец. В руках он держал миску с теплой водой и чистую тряпку. Он молча протянул их, глядя с такой искренней тревогой, что моя злость начала таять. Без слов я взял миску и стал промывать рану. Вода обжигала, но вместе с болью уходила и грязь.       Снова подняв взгляд, я увидел в его голубых глазах лишь сочувствие и усталость. Он был совсем юным, этот враг. Наверняка, где-то его ждали мать, отец… И он, как и я, просто хотел выжить. В этой проклятой войне. И вдруг я понял: я больше не видел в нем врага. Только такого же человека, обреченного на страдания.       Тяжело вздохнув, я отвернулся и продолжил обрабатывать рану. Адели, забравшаяся в постель, тихонько ткнулась влажным носом мне в плечо, словно желая ободрить.       И вот, перевязка закончена. Со сдержанным шипением я решил нарушить тишину. Я должен знать, как зовут этого парня. Хотя бы имя. Он, все-таки, меня спас...       На его лице появилось легкое удивление. Даже оскорбленное. Уж базовые слова на немецком знают все. А каково будет его удивление, когда он узнает, что я знаю его язык? Я улыбнулся своим мыслям, на что получил взгляд с недоумением.       — Mein Name ist Григорий Рябинин, — свое имя я намеренно произнес по-русски. Я-то знаю, как оно звучит на немецком. А затем протянул руку. Он, словно очнувшись, протянул свою в ответ и протараторил:       — Ich bin Erich Jäger, freut mich, Sie kennenzulernen!       Голос дрожал, глаза бегали. Меня даже насмешило его волнение. И вправду, добрый парень. Не туда попал. — Erich… Herr Jäger… – произнес я, следя за реакцией. – Was treibt ein Angehöriger der Herrenrasse hier in der Einöde? Rettet der jetzt auch schon Barbaren?       Я специально вплел в слова яд. Настоящий «Herrenrasse» спас бы меня разве что для виселицы. Передо мной был другой человек. Возможно, с промытыми мозгами, но человек. С доброй и, возможно, наивной душой.       Его голубые, почти синие глаза опустились. Он сжался, словно ребенок, которого отчитывают. Он что-то пробормотал себе под нос обиженным тоном:       — Nenn mich nicht Herr Jäger. — Голос дрогнул. — Ich bin kein Offizier. Ich bin genauso wie du… «Genauso»? Ха. Мой народ лежит в снегу, а его — в теплом доме. Моя семья неизвестно где, а его, вероятно, дома, за столом, смеются... Какой же он «такой же»? Я не смог сдержать горькую усмешку. Он, видимо, принял ее за насмешку над званием, и лицо его исказилось обидой.       — Na gut! — выпалил он, и в голосе прорвалось отчаяние. — Ich bin Unteroffizier, aber das ist nicht, was ich meinte!       Что?.. Он же… совсем ребенок... Он и вправду решил, что я насмехаюсь над ним? И начал объяснять мне свое звание! Это было так нелепо, что я невольно расхохотался! И вправду, искренний... А он уставился на меня, будто я совершил нечто несусветное.       — Gut, gut, — поспешно сказал я, утирая ладонью глаза. — Ich scherze nur. Dein Dienstgrad ist mir egal. Он все еще удивленно смотрел, но плечи расслабились. Слишком чувствителен к словам. У нас-то проще...       — Einfach… danke, dass du mich gerettet hast. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Ich verstehe nur wirklich nicht, warum du das getan hast?       Егер замер. Он не мог ответить. Вряд ли приказ. Скорее, внутренний порыв. Только сейчас я разглядел его как следует: вьющиеся русые волосы, острые скулы, и совсем молодое, почти беззащитное лицо. Мальчишка. Ему бы учиться, а не вот это вот все. И мне стало обидно. За него, за себя, за всех, кого перемолола эта мясорубка.       — Schon gut... Ich bestehe nicht darauf, — смягчил я тон. — Lass es dein Geheimnis sein. Ich stell mir einfach vor, du wolltest überleben und ein ortskundiger Führer ist da unersetzlich.       Я нашел ему оправдание. Для него самого. Он, похоже, и сам не понимал, зачем это сделал. Он выдохнул и кивнул. Поверил? Да. Они народ прагматичный.       Адели, все это время сидевшая рядом, спрыгнула с кровати и устроилась у моих ног. И наконец, в голову полезли мысли, не о нем, не обо мне. Товарищи… Жители… Что теперь делать? Похоронить нормально не выйдет. Ладно, что-нибудь придумаю. Нужно выйти.       — На улицу, Адели, — скомандовал я. Она встрепенулась, запрыгала, заглядывая в глаза.       Я с трудом и болью поднялся, снова подавив стон. Рана обожгла, но не сковала. Слава Богу, пуля не попала в кость. Иначе... долгая и мучительная смерть. А так — царапина. Глубокая, рваная, но царапина. Я вытянулся во весь рост. Теперь он был чуть ниже. Я прошел мимо.       Взгляд сам нашел автомат на столе. Немецкий. Да, был наивен, думая, что он просто мальчишка. Солдат. Офицер. Воевал. Убивал. Вероятно, мое спасение — одно из немногих его преступлений. Он может убить меня. Воткнуть нож в спину. Может, опередить? Схватить автомат...       Я тут же отбросил эту ужасную мысль. Нет. Я лучше буду предан им, чем предам его сам. Сейчас он доказывает, что что-то в нем изменилось.       Я прошел к двери. Вспомнилась вчерашняя бойня. Я их всех убил… Потерял… Какое-то странное чувство. Убил нескольких человек, а этого — не могу. Ладно...       Я уже брался за ручку, как вспомнил: я без пальто.       Взгляд упал на лавку. Пальто Миши... Как же ты мог? Как я мог выжить и не унести его с собой? Не думал, что останусь последним. Придется хоронить их всех в одиночку. Не знал, что с моей семьей. Незнание давало надежду. А здесь... только горечь.       Я поднял пальто. Сейчас оно весило пудами. Я отдал свою одежду ему... Бессмысленно. Хотя... он же не от холода умер. Значит, помог. Ладно, не сейчас.       Накинул пальто не сразу, будто оно задеревенело. Или я. Знакомый запах дыма и пороха ударил в нос. Словно Миша обнял, положил руку на плечо. Вот-вот скажет какую-нибудь чушь и засмеется... Не знаю, как переживу эту зиму. Но переживу. Как-нибудь.       Медленно открыл дверь. Свежий морозный воздух обжёг щёки. Деревня вымерла. Тишина оглушала. Снег искрился, создавая обманчивое умиротворение. Но за красотой скрывалась смерть. Кровь, трупы... При свете солнца все выглядело еще ужаснее. Я замер, взглянув на свои руки. Что я за человек?.. Адели вышла и умылась, ткнувшись мордой в снег. Я усмехнулся, вспомнив, как мы делали так по утрам. Снег бодрил. Она смотрела и повторяла. Забавная.       Я спустился с крыльца. Снег захрустел. Прикрыл глаза. Чувствовать мороз, слушать его… Приятно… Выпустил пар и нагнулся, сквозь боль. Набрал в покрасневшие руки снег. Кольнул.       Попытался умыться, растерев снег по лицу. Давно не делал... Впервые за долгое время почувствовал себя живым. Боль, холод — все это было настоящим. Открыл глаза — Егер в дверях, наблюдает. В его взгляде — непонимание. Наверное, дико, что я радуюсь снегу. Он к комфорту привык. А для меня это — напоминание о доме.       Поднялся, чувствуя, как по лицу расползается тепло. Адели потерлась о ногу. И я понял: не один. Она — верный друг. Мое спасение.       Ладно. Хватит раскисать. Я знаю эту деревню. Нужна одежда. Направился к дому, который знаю. Своему дому. До сих пор не верилось. И что тут творилось...       Извращенное везение. Оказался у своего дома, а в нем никого. Молился, чтобы их здесь не было. Повезло на зло.       Взобрался по ступенькам. Вспомнил, как чинил эту самую ступеньку за несколько часов до отъезда. Топнул — прочная. Улыбка тронула губы. Хорошо сделал. Жаль, некому...       Толкнул дверь, Адели протиснулась внутрь. Скрип. Родной скрип. Настя настояла, чтобы дверь открывалась внутрь, на случай снега. Я спорил, но согласился. Ни разу не пригодилось... но в этом скрипе было что-то... свое.       Войдя, огляделся. Ничего не изменилось. Три стула вокруг стола пустовали. Мой — задвинут, как и оставил... А их... Словно бежали в спешке. Надеюсь, еще до оккупантов... Вздохнул. Подошел к печке, провел рукой по камню. Я — городской. Вырос в городе. Но встретил Настю. Она хотела жить здесь. Я научился. Местные — хорошие люди. Приняли как сына. Не смотря на мои немецкие корни. Интересно, что бы они сказали сейчас?       Вздохнул, убирая руку. Скрип двери. Егер. Что он ходит за мной по пятам? Пусть. Он спас мне жизнь. Тревога сжалась в животе холодным комом. Что-то не так. Не по-вражески. Просто не так. Я впился взглядом в комнату, выискивая чужое. Все на месте. Слишком на месте. Словно комната замерла. Взгляд скользнул по столу, по стулу... и зацепился. Не за вещь. За ее отсутствие. За пыль. Тонкий, ровный слой. Настя, чистюля Настя, не терпела пыли. А эта пыль... свежая. Значит, смахнули. Неделю, может, две назад. Она была здесь. Совсем недавно.       От этого осознания перехватило дыхание. Неужели среди убитых? Я же не видел ни детей, ни ее! Проглядел? Я... Пол ушел из-под ног. Тяжело оперся о стену.       И тут же услышал скулеж Адели из комнаты. Что она там нашла? Я бросился к ней. Это была комната Светы... Адели выбежала мне навстречу, прижав уши. А в зубах у нее — кукла-мотанка. Та самая, с которой Света никогда не расставалась. Забыла?.. Господи, дай же, чтобы просто забыла... Чтобы они просто ушли...       Адели подпрыгнула,поставив на меня передние лапы, и сунула куклу в руку. Я послушно взял. Старая кукла из коричневых ниток, самодельное платьице, аккуратно заплетенная коса. Я помнил, как Света мучилась, заплетая ее. И как мучился я, когда Настя попросила заплести косы обеим. Воспоминания ударили, ровно и больно. Сердце сжалось.       — Hier wohnte eine Frau mit einem Kind. — Голос за спиной заставил меня вздрогнуть и резко обернуться. Эрих.       Ну конечно, кто же еще... Фашист... Он один из тех, кто мог их убить... А теперь говорит это таким... спокойным тоном.       — Vor einer Woche wurden sie nach Deutschland gebracht, — продолжил он.       Забрали?.. В Германию? Значит... живы? Возможно... В груди что-то дрогнуло, едва теплясь. Надежда. Такая хрупкая, что от одной мысли могла рассыпаться в прах. Я не переживу, если это тоже окажется ложью.       —Хорошо, — выдавил я по-русски, снова глядя на куклу в руке.       Я бережно положил ее во внутренний карман. Не знал зачем — просто чувствовал: должна быть со мной.       А из головы напрочь вылетела причина, по которой я сюда пришел. Одежда. Я знал Настю: она ни за что не позволила бы немцам забрать все. Что-нибудь да припрятала. Теперь нужно было понять — что именно и где.       Я снова осмотрел комнату. Должна же быть зацепка... Любая мелочь... Куда можно было спрятать теплые вещи, чтобы фрицы не нашли?       Я стоял посреди горницы, вглядываясь в знакомые до слез стены. «Куда бы ты спрятала, Насть?..» — мысленно спрашивал я. Вдруг взгляд упал на нашу печь, которую я делал в спешке. Я подошел и провел рукой по грубой кладке. Да уж, воспоминаний-то сколько... Настька всегда ворчала, что в подпечье вечно надувает, и прошлой осенью я заложил туда лишний кирпич, чтобы утеплить. А потом я обратил внимание на странность. Тот самый кирпич сейчас был чуть чище остальных. Сердце заколотилось. Я поддел его ножом, который нашел на столе. Кирпич поддался. Из темноты пахнуло сухой полынью и... овчиной. Рушась на колени, я запустил руку внутрь и нащупал грубую ткань. Телогрейка. Валенки. И сверток с портянками. Успела все-таки... Хозяюшка моя...       Я достал одежду, развернул телогрейку. Пахнет домом, сеном и Настей. Внутри — еще клубок шерстяных носков, варежки. Все тщательно переложено травой, чтобы моль не добралась. Настя, как всегда, все предусмотрела.       Тут оказалась и моя старая солдатская шубенка. Еще с Зимней войны. Не помню, как она у меня осталась, но сейчас она была на вес золота. На мне уже были теплые ватные штаны и солдатские шаровары, пара носков, валенки. Многое из этого нам одолжили жители из других деревень. Я бросил взгляд на немца. Я устало вздохнул. Совсем легко одет... Я сомневаюсь, что под немецкой формой было хоть что-то теплое. Каким чудом он еще ничего себе не отморозил. Даже смотреть жалко на его растерявшуюся худую фигуру у двери. Ну, думаю, с ним ничего не случится, если он надет телегрейку. Я подозвал его к себе. Он не подошел, оцепенев, с удивлением и растерянностью глядя на меня. Что, удивлен, что упустили такое сокровище? Или дело в жесте. Я бы ухмыльнулся, но не мог. Просто не мог.       — Du bist sehr leicht angezogen, du wirst frieren, — сказал я, после чего услышал его посмешные шаги, он заглянул мне через плечо, слегка нагнувшись.       Я протянул ему свои собственные носки, валенки, телогрейку и варежки. У меня самого все это уже было. Мне не хватало только шубы. А немец... ну что ж, будет плохо, если он замерзнет. Тем более я не видел на нем нашу одежду, а на других — видел. Это позволяло мне думать о хорошем. Он с удивлением уставился на вещи, которые я ему протягивал. А руки то затекали. Я потряс ими, привлекая внимание. Ну бери ты уже! Что за тугодум? Совсем мозги отморозил. Я посмотрел на его голову. Мда уж. Одна фуражка. Комшмар какой.       Еще немного промедлив он взял эти вещи, но не надевал. Он стоял и смотрел на меня так растеряно, будто я его только что попросил корову подоить. Господи, дай мне терпения... Я снова посмотрел на вещи, которые смог выудить из дыры. Моя шапка-буденовка, тоже с финской войны... А почему бы и нет? Я схватил все теплые вещи, резко вставая на ноги, всунул ему в руки шапку и вышел из дома, не забыв пропустить Адели вперед.