Сказки Востока

      Этот день ничем не отличался от предыдущих. Всё те же попытки выучить язык через разговоры с бандитами, присмотр за Азисом и рутина главного вора. Всё шло, следуя знакомому сценарию, но стоило лишь раз зацепить лицо Энджела на многолюдной базарной улочке, как в воздухе разразился гром. Вроде бы, всё как обычно. Наигранная улыбка, движения отточенные, мягкие, а речь нежнее пуха. Но глаза были полны невыразимого разочарования. От паука веяло жалостью и смирением, словно принятым через силу решением.       Хаск выжидающе всматривается в дырявые стены домов, желая увидеть дребезжащий кровавый закат, споткнувшийся о соломенные крыши. Вечером Энджел другой. Вот только сегодня, страннее обычного.       Обычно, к вечеру паук дышал глубже. Движения раскованнее, а в глазах горели искры счастья. Но сейчас он был тенью прежнего себя. Разбитый, отчаянный и какой-то удушающе чёрствый.       Энджел крался прочь от шатра, потирая шею и мучительно морщась, будто прикосновения мучали его. Хаск почувствовал знакомое холодное сжатие в груди, тупое и безжалостное. Кто-то причинил боль нимфе.       Паук брел, прикасаясь к стенам, будто ища опоры. Хаск видел, как тот скрылся в покинутой хижине. Специально, чтобы спрятаться от посторонних. Через щель в стене он видел — сжавшегося в самом темном углу, беспомощного паука. Слышал приглушенный шепот молитв, прерываемый всхлипами. Каждое беззвучное рыдание отзывалось в Хаске точным, почти физическим уколом. Пальцы непроизвольно сжались, и он почувствовал, как по ним пробежала судорога — сдержанный импульс, жаждавшей действия. Разрушить. Защитить. Сровнять с землей всех, кто довел до этого.       Тишина в ветхой хижине была зыбкой, хрупкой, как первый лед. И в эту хрупкость его флейта вплетала свои нити — невесомый узор из звуков, что должен был стать мостом через пропасть отчаяния. Он видел, как замер Энджел, услышав мелодию, как не смел поднять голову. Бедный испуганный птенец, забившийся в самый темный угол гнезда.       Хаск сел рядом, не говоря ни слова, и распахнул крылья. Алое оперение, мягкое и плотное, окутало Энджела со спины, создав кокон, недоступный внешнему миру. Он чувствовал, как мелкая дрожь постепенно покидает сжатое тело, как дыхание из коротких, надрывных всхлипов превращается в более глубокое и ровное. Он продолжал играть, вкладывая в мелодию всё, чего не могли выразить слова: «Я здесь. Ты в безопасности. Твоя боль — моя боль».       И когда тот наконец повернул голову, Хаск встретил его взгляд. Глаза Энджела были двумя озерами, полными невысказанных бурь. Он отложил флейту, и тишина снова сомкнулась вокруг, но теперь она была не пугающей, а насыщенной, живой.       — Я тебя вижу. Я тебя слышу. — Его ладонь легла на холодные пальцы Энджела, и он переплел их с своими, чувствуя хрупкость каждой косточки.       Их лица оказались так близко, что он чувствовал на своей коже тепло прерывистого дыхания. Он видел борьбу в глазах, страх перед неминуемым. Хаск не смел приблизиться первым. Власть, данная ему силой, здесь не имела веса. Любое движение должно было быть даром, а не взятием. Так они и висели в этом хрупком равновесии, разделяя бездны, скрытые на дне душ.       Энджел отвернулся. Но его пальцы не выскользнули из хватки Хаска. Напротив, он сжал их крепче, с почти животной решимостью не позволить ему сбежать, не позволить исчезнуть в ночи. Эта крошечная реакция — не отторжение, а ответное сжатие — зажгла в груди Хаска тихую, сдержанную надежду. Уголок губ дрогнул в полуулыбке.       — Спасибо, — прошептал Энджел.       И в этом одном слове Хаск услышал всё: и благодарность за музыку, и за тихое присутствие, и за крыло, укрывшее от мира. Он улыбнулся в ответ, теснее прикрыв его оперением, и в душе зазвучала музыка посильнее той, что рождала флейта — музыка безмолвного понимания.       Лунный свет, пробивавшийся сквозь дыры в крыше, выхватывал из мрака лицо Энджела. И Хаск увидел в его глазах новое решение — необдуманное, отчаянное и прекрасное. Он видел, как тот глубоко вздохнул, собираясь с духом.       «Говори, — мысленно подтолкнул его Хаск, всё так же молча глядя в его глаза. — Говори. Я не знаю слов на твоем языке. Но я пойму всё. Расскажи тайну. Подари доверие, и я сохраню всё это как величайшую из драгоценностей».       Энджел говорил, и его голос был похож на рану — то затягивающейся тонкой пленкой светлой печали, то вновь разрывающейся в кровавую свежесть. Хаск ловил каждое изменение на чужом лице, каждый изгиб губ, каждую морщинку у глаз, и перед ним разворачивалась история.       Сначала — тихая ностальгия. Взгляд, устремленный в дыры потолка, видел не гниющие балки, а другие очертания. «Дом», — понял Хаск. Он и сам иногда смотрел на здешние места, с такой же надеждой во взгляде. Там были зелень, прохлада и лица, которые он не знал, но чьи призраки видел в улыбке Энджела: дразнящая тень брата, нежные объятия сестры, тяжелая, давящая тень отца. Он видел, как эта тень гасила свет на его лице, оставляя после себя горький осадок, знакомый Хаску до боли.       Потом тон стал легче, воздушнее. В жестах появилась пластика, пальцы выписывали в воздухе замысловатые фигуры. «Цирк», — догадался Хаск. Когда-то к Аластору приезжали бродячие артисты, и зверолюду очень понравилось выступление, которое продемонстрировали гимнасты. Он увидел сияние огней на арене, тонкая фигура Энджела, свисающего головой вниз, а затем всё быстро сменилось гнетущей пустотой. И тогда в рассказе появилась Она.       Не имя, а сущность. Когда Энджел говорил о ней, его лицо озарялось изнутри. Не так, как при воспоминании о семье — здесь был восторг открытия, спасения. В его глазах вспыхнула надежда, и Хаск почувствовал странный, холодный укол в сердце. «Черри», — прошептал он про себя, угадав имя по форме губ. И он понял: это был якорь. Единственный, что удерживал Энджела в этом аду.       Но затем тьма сгустилась. Голос Энджела стал низким, горьким, полным такого отвращения и боли, что Хаску не нужно было слов, чтобы почувствовать физиологическую тошноту. Он видел, как тот бессознательно потер шею, и в его воображении возник образ — нечто удушающее, ядовитое. «Валентино». Это имя было ядом, и Хаск поклялся себе, что запомнит его звучание, даже не понимая значения.       Снова, как глоток чистого воздуха, он возвращался к ней. К Черри. Стоило Энджелу только упомянуть это имя, как на лице полном отчаяния расцветала улыбка. В этом был странный, горький парадокс, который Хаск уловил всем своим существом: его рай находился не в месте, а в другом изгнаннике, таком же сломленном, как и он сам.       Энджел замолк, его взгляд унесся куда-то в лунное небо. И тогда Хаск, не в силах сдержаться, поднес его ладонь к своим губам. Он целовал не как влюбленный, а как человек, прикладывающийся к святыне, желая вдохнуть в эту исхлестанную кожу хоть каплю мира, пытаясь передать всю ту благодарность и нежность, которую он обретал при виде паука.       Он проводил его до шатра, все так же храня молчание — единственный язык, который был у них общим. Но на прощание Энджел сделал нечто. Он засмеялся — тихим, почти беззвучным смехом, в котором не было ни капли веселья, а лишь обреченная нежность. Он взял его руку, поднял и… прикоснулся губами к его костяшкам.       Этот поцелуй был невесомым, как прикосновение мотылька, но он обжег Хаска сильнее любого пламени. Его зрачки расширились, поглощая золото радужек, и весь мир сузился до точки, где губы Энджела касались его кожи. Это был не ритуал подчинения, а нечто совершенно иное. Дар. Жест, полный такой пронзительной нежности и печали, что у Хаска перехватило дыхание.       Энджел ушел, оставив его стоять в ночи с огнем на тыльной стороне ладони и с хаосом в душе. Он не понял ни слова из его последней фразы. Но он понял все. Он прочел целую жизнь, написанную болью и надеждой на лице. И этот безмолвный рассказ привязал его к Энджелу прочнее любых цепей.       Хаск стоял на крыше одного из домов, глядя на спящее поселение. Он поднял руку, разглядывая в лунном свете то место, которого коснулись чужие губы. Он не знал, что навело Энджела сделать это. Он знал лишь, что это было самое ценное, что у него когда-либо было. И что тот, кто причинил Энджелу такую боль, однажды ответит за каждую его слезу. Не словами — Хаск не верил в слова. А тишиной. Тишиной и окончательностью.       Хаск аккуратно припал губами, к месту, где ещё пару минут назад были чужие губы. Этот день стал началом чего-то всеобъемлющего, чему название могла придумать разве что Богиня. В этот день Энджел открылся ему.

***

      Хаск был уверен, что после той ночи Энджел изменился. Будто в нём произошёл какой-то надлом, сделав его сильнее. И подобно природной стихии, паук менял окружение вокруг себя.       Всё началось с Азиса. Маленький мотылёк сиял, как начищенный пятак, стоило надеть на него новую одежду, проявить заботу и ласку, о которой здешние дети могли только мечтать. Хаск видел завистливые лица ребятни, похожие на свору голодных псов.       Кто-то из них, вертлявый и злой, маленький акулёнок, полез на Азиса с кулаками, едва тот неловко показался на глаза в своей серой рубашке. Простой, но новой, удобного покроя, сшитой из хорошей ткани. Рубашка была великовата, но Хаск видел: Азису она нравилась.       Обычно Хаск не лез в детские разборки, но в этот раз, когда дело пахло настоящей дракой, он не раздумывая ворвался в толпу и вцепился в шкирку нападавшего. Он резко наклоняется, чтобы прошипеть на ухо обидчику пару вкрадчивых фраз:       — Если твоя лапа поднимется на него, я сломать твою лапу. Понял? — Хаск не уверен, что смог донести доходчиво свою мысль, но за что он любил детей: они были ещё не так одурманены как взрослые и легко понимали язык прикосновений. В глазах ребятни можно было увидеть: каждый понял, что мотылька лучше не трогать.       Хаск отпустил руку, и сорванец, споткнувшись, шлёпнулся на землю. Мгновение — и тот уже подскочил на ноги и пустился наутёк, не осмелившись перечить бандиту, на которого равнялись взрослые из двора Воров. Вот только было уже поздно: Азис стоял с разбитым локтем, тихо шмыгая носом.       Зверолюд в растерянности взял ребёнка за руку и повёл к шатру, где тому могли оказать помощь. К счастью, дело шло к закату, и Хаск не нарвался на Энджела за работой. Иначе, он бы за себя не ручался.       Азис прошмыгнул за порог шатра. Хаск не осмелился идти за ним. Азис бегом помчался к тому, кто о нём позаботится.

***

      Когда спустя пару дней Энджел, шатаясь, заявился к его логову, от него разило дешёвым дурманом и пылью заброшенных переулков. Хаск не мог поверить своим глазам, слыша это простое, ничем не приукрашенное предложение:       — Пошли за мной.       Слова, обжигающие прямотой, повисли в воздухе. Несмотря на скудный словарный запас и корявое незнание языка, Хаск разобрал каждое из них с пугающей ясностью. Что-то ёкнуло глубоко внутри, заставив неловко дёрнуть колючим хвостом и сглотнуть внезапно подступивший ком. Он лишь кивнул, коротко и резко, и пошёл следом, как привязанный — огромный зверолюд, покорно бредущий за нетвёрдой походкой паука. Словно мотылёк, ослеплённый светом и обречённо летящий на собственную погибель.

***

      Старые карты, найденные когда-то во дворе Воров, с пожелтевшими уголками с лёгким шуршанием разлетелись по полу. Энджел ворчал, но Хаск видел — за этой маской раздражения скрывалась всё та же неукротимая, магнетическая сущность, которая с первой встречи сводила его с ума. Та самая, что заставляла зверолюда чувствовать себя одновременно настороженно и пьяняще живо.       Хаск рассмеялся, показывая четыре туза. Сердце учащённо забилось — не от азарта игры, а от того, как Энджел закатил глаза и надул щёки. Каждая его гримаса, каждое движение были пропитаны такой грацией и язвительным обаянием, что Хаск готов был играть часами, лишь бы продолжать это наблюдать. Другая рука паука — та, что не бросала карты, — с нежностью перебирала волосы Азиса. И в этом контрасте — между ворчливым шулером и терпеливым опекуном — заключалась вся суть Энджела, вся невыносимая, завораживающая сложность.       — Я даже знать не хочу, который это твой выигрыш! — Голос Энджела прозвучал как музыка, даже сквозь показное возмущение. — Просто признай, что мухлюешь, и гордо отруби себе руку, как достойный вор!       Он ругался, тасуя колоду, а Хаск лишь сильнее щурился, с наслаждением отмечая игру света на острых чертах, ловкость длинных пальцев, прятавших карты под шёлковую вуаль. Слова лились складным каскадом из уст паука, чаруя, подобно сирене, пытающаяся утопить моряка. Хаск видел каждый его трюк, но позволял мухлевать — потому что наблюдать за этим было куда интереснее, чем просто выигрывать.       Они сидели под сводом розового шатра, и сейчас для Хаска это было не просто грязноватое помещение, а святилище, сердцевина вселенной, которую он внезапно для себя обрёл. Воздух здесь был пропитан сладковатым дурманом, дешёвым вином и тем неповторимым, едким ароматом, что исходил от самого паука: страсть, печаль, любовь и много чего ещё, создавая неповторимый аромат, которому не было равных.       Пригласить его сюда… Для Хаска это был не просто жест. Это было признание, пусть и косвенное, дверь, приоткрытая в его личное пространство. И он вошёл, затаив дыхание, как в самое величественное из святилищ.       Паук незаметно вытащил королей из-под шёлка. Хаск лишь улыбнулся.       —Ты играть ужасно, — прорычал он хрипло, и в этих словах не было упрёка, а лишь сокровенная ласка.       Энджел возмущённо выдохнул, схватился за пух на груди, но тут же замолк, видимо, почувствовав, как Азис во сне потянул тунику. И снова это мгновенное преображение — от гневного хищника к чему-то беззащитному и заботливому — ударило Хаска в самое сердце с новой силой. Энджел продолжил возмущаться, но теперь шёпотом:       — Ты знаешь, кому хамишь, наглец? Я — принц Востока. Один мой указ — и не видать тебе головы. — Хаск не понял ни единого слова, но был готов слушать часами, лишь бы видеть, как Энджел реагирует на простое замечание.       Внутри всё сжалось от странного восторга. Он резко наклонился вперёд, выдыхая в лицо паука горячий воздух, жаждая сократить эту мучительную и восхитительную дистанцию. Энджел лишь лениво приподнял бровь, не отстраняясь, и это заставило кровь Хаска петь.       — Ты быстро говорить, — прорычал он, и его голос дрогнул от переполнявших его чувств. — Я плохо понимать, но это весело.       Энджел фыркнул и чуть склонился навстречу, и мир для Хаска сузился до точки — до пространства между их лицами. Паук даже не представлял, как сводил его с ума лёгким румянцем и чуть подрагивают и ресницами, что отбрасывали тень на кварцевые глаза.       — Я могу убить тебя, — прошипел Энджел, и слова прозвучали серьёзно.       Но Хаск лишь шире улыбнулся. Радостно и открыто. Потому что слышал за угрозой нечто иное — вызов, признание их странной, ужасной и прекрасной связи. Энджел и правда мог убить его, если бы пожелал. Богиня любит своих нимф, так сильно, что может позволить им всё, что угодно. А Хаск очень хотел похитить одну нимфу из-под божественного покровительства, что умереть было совершено предсказуемо и также трагично, как в старых сказаниях о героях.       — Я знаю, — прошептал он в ответ, и в этих двух словах заключалась вся его преданность, всё обожание и готовность принять от этого существа всё что угодно — даже смерть.       Энджел отвёл взгляд, потянулся к бутылке, и Хаск с наслаждением наблюдал за каждым его движением, впитывая, как самый ценный из выигрышей. Он выкинул на пол спрятанные пауком тузы. Победа в игре была для него ничем, по сравнению с тем поединком, что происходил в душе.       Энджел, ворча, начал тасовать колоду для новой игры, даже не догадываясь, что Хаск проиграл ему уже давно. И это было самым сладким поражением в жизни.

***

      Во дворе воров остались лишь они втроём. Это была идея Хаска — он заранее попросил бандитов удалиться. Уйти, куда душе угодно: грабить дома или донимать богатых мещан. Лишь бы оставить после себя ту самую тишину, что царила вчера. Тишину, в которой будут только они — нимфа, юный помощник нимфы и сам Хаск, не смеющий просить большего, чем быть рядом.       Энджел играл на цитре, а Хаск, смеясь, подкидывал взволнованного Азиса вверх. Мальчишка хотел научиться летать. Энджел шутливо проводил рукой по небу, подбадривая энтузиазм юного помощника редкими выкриками и игрой на струнах.       Хаск, не переставая смеяться, украдкой наблюдал за пауком. И видел то, что тот так умело пытался скрыть. Взгляд Энджела на секунду затуманивался, глядя на бесплодные попытки Азиса. В уголках его губ таилась не улыбка, а лёгкая, почти невидимая горечь. С чем были связаны эти тени, Хаск не знал, но отчаянно хотел помочь, взвалить на свои плечи часть той ноши, что сгибала паука. Однако нимфа оставался настороже, тщательно скрывая свои тайны и интриги, сплетающиеся в коварную паутину, в центре которой он был пленником.       Когда мотылёк окончательно выдохся и, рухнув на землю, лениво подкатился к Энджелу под бок, крепко обхватив его руку, Хаск наконец приблизился. Он достал из-за пазухи припрятанную флейту и тихо подстроился к мелодии. Энджел встрепенулся, и на его лице вспыхнула настоящая, без примесей, улыбка. Он потянулся к грязным розовым волосам Азиса, нежно перебирая их, пока мальчишка, тяжело дыша, уткнулся в бок паука, переводя дух.       Хаск играл, глядя на них поверх флейты. Он видел, как пальцы Энджела вновь забегали по струнам, но теперь уже в унисон с его наигрышем. Видел, как тот склонился над сонным ребёнком, и в этом жесте была не только ласка, но и безысходная нежность, тоска по чему-то хрупкому, что было обречено остаться в этом мимолётном моменте, укрытом от посторонних глаз. И Хаск играл тише, вливая в музыку всё своё тепло — единственное, что он мог предложить в утешение против тихой грусти, которую так ясно читал в глазах паука.       Когда они дошли до шатра и настала пора прощаться, Хаск сделал последний шаг с замирающим сердцем. Его взгляд, полный безмолвного обожания, скользнул по тонким пальцам Энджела, и он, затаив дыхание, привычно склонился, чтобы коснуться губами протянутой ладони.       Этот жест стал его тихой молитвой, за которую Хаск цеплялся с почти животной верностью. Он помнил первые разы — как Энджел дёргался от неожиданности, пытался отдернуть руку, и в розовых глазах вспыхивала тень раздражения или смущения. Но Хаск был упрям. Он не требовал большего, не претендовал на недосягаемое. Вся его вселенная теперь умещалась в этом одном касании — почтительном, но исполненном бездонной нежности.       И вот, спустя несколько настойчивых попыток, сопротивление паука иссякло. Он больше не отшатывался. Теперь он просто позволял — протягивал ладонь с видом уставшего от чудаков аристократа, в котором, однако, проскальзывала капля снисходительной привязанности. Хаск чувствовал под губами тонкую кожу, шероховатость старых шрамов и ту едва уловимую дрожь, что выдавала если не ответное чувство, то хотя бы начало привыкания. В этот миг весь мир для него сужался до точки соприкосновения его губ с этой ладонью. В этом жесте заключалось всё: его верность, его молчаливое служение и безумная, всепоглощающая нежность. Он отступал, поднимая взгляд, и в голове звучало одно-единственное слово, которое он пока не осмеливался произнести вслух: «Мой».       Чтобы не спугнуть нимфу слишком сильным вниманием, Хаск уходил первым. В этот раз, он чувствовал обжигающий спину взгляд и ликовал, что приковал внимание Энджела к себе. Это была лишь маленькая победа, которая когда-нибудь обязательно приведёт его к триумфу, в бесконечной череде сражений за сердце.