И в горе, и в радости

В тот весенний день лес близ Александровой слободы наполнился граем людских голосов и лаем гончих. В самом сердце чащи, раскинувшись лагерем на берегу бурлящей реки, государев отряд с размахом праздновал окончание охоты. С рассвета и до позднего обеда новые государевы люди самозабвенно изматывали и загоняли в силки разнообразную дичь. Зайцы, фазаны, кабаны. Мёд и вино лились рекой, а песни не умолкали ни на миг. В то же время государь, окруженный высокородными загонщиками и питавший к охоте особую любовь, вполуха слушал дребезжание старого сокольничего. Тяжелый взор его испытывающе скользил по захмелевшей толпе. Но раз за разом, точно завороженный, возвращался к силуэту юного воеводского сына. Ведя под уздцы вороного жеребца к водопою, укравший его думы юноша о чем-то живо переговаривался и смеялся в кругу сотоварищей. Звонкий, дерзкий, смешливый. Всего каких-то несколько лет назад этот самый отрок стоял в белоснежном терлике за его спиной. Множество таких как он переменилось в чине рынды до и после него. Среди них и более именитые, и тогда казавшиеся пригожими. Но врезался в память Ивану лишь непоседливый воробушек. Невзрачный, невысокий ростом, угловатый и чертовски нескладный. Весь в веснушках на округлом, как у щенка, личике, с непослушной копной по-басурмански смоляных волос. Худородством своим не пришелся он по нраву тогдашнему окружению, кои своих отроков жаждали приставить поближе к трону. Дни мальчишки при дворе — если не на белом свете — были сочтены. Прирезать — да и дело с концом. Ему бы затаиться, забиться поглубже, но не стушевался он ни перед Адашевым, ни перед Курбским. Глядел своими широкими глазёнками на всех, точно свирепый волчонок: вот-вот и в шею вгрызется. Помнил Иоанн, как скрашивал солнечный зайчик посеревшие после смерти дражайшей супруги долгие дни. Развлекал придуманными на ходу байками, потешал собранными со двора сплетнями. Даже гонимый и битый им в поры лютого гнева, возвращался. Не давал утонуть в глубокой пучине горя. Окаменевшее и, как казалось, умершее сердце вновь ожило. Не желал Иван, чтобы эти васильковые омуты навсегда остекленели. Однако знал ли Иван, высылая тогда ещё совсем мелкого звереныша, что вернется через года пред его очи поистине прелестное сокровище? Не мог он не заметить, как во время отцовской речи, опустив голову в поклоне, юноша украдкой посматривал на него из-под вороных кудрей. Единственный из всех, он, подобно покойной Анастасии, поверил в его задумку. Подкупленный этим, Иван метнул взгляд на басмановского щенка — и не смог отвести глаз. В тот же миг развеялся тяжелый груз предательства близких друзей и бояр-падальщиков. Голоса доносились сквозь плотную пелену, всё вокруг расплылось и пропало. Безнадежно залюбовался: лишившейся веснушек белоснежной кожей, острыми скулами, милым обрамленным шелковистыми локонами лицом. Расцвел мальчишка. Превратился в невиданной красоты юношу. Выращенная заботливыми опекунами и голодным отрочеством алчность вспыхнула в Иоанне с удвоенной силой. Для него расцвел! Никому не отдаст. Не выпустит из рук своих голубоглазого красавца. Государь взялся за дело со всей присущей ему хитростью. Мягко и невзначай приручал он к себе одичавшего за годы разлуки волчонка. Особым вниманием, «случайными», становящимися всё более откровенными прикосновениями, беседами наедине. Еще с отрочества было понятно, что Федюша, хоть и не слишком образованный в науках — сказывалась худость рода — был довольно толковым. Иоанн поручал ему многое, и за несколько месяцев вдали от столицы юноша вновь пригрелся. Неосознанно, словно пес, стал задорно крутиться вокруг него, ластиться и едва ли не лакомство выпрашивать. ​А тем временем в Александрову слободу прибывали всё новые люди. И видно было: не один царь заприметил Федьку. Вон, поди, средний сын боярина Шуйского — будто сам на дыбу напрашивается! Руку свою кривоватую в далеко не дружеской близости к Фединой талии тянет. Рядом крестьянские приблудыши Ефремка и Илья зазывающе, во все зубы скалятся. Подмечая всё новые обхаживания, обсидиановые глаза опасно сузились в тонкие щели. Нет. Ждать более не можно. Федька должен стать его в самое ближайшее время. — Алёшка, подойди, — не отрываясь от созерцания живописных видов, Иван отогнал осточертевших лизоблюдов и с деланным радушием подозвал возившегося с псами статного воеводу. После обороны Рязани тот стал одним из самых доверенных людей. Сделает сегодня всё как надо — станет еще ближе. — Царь-батюшка, — в полупоклоне пошёл старший Басманов. — Видишь? — кивает Иоанн на реку, протекавшую возле разбитого лагеря. Непонимающе проследив за взором государя, Алексей остановился на лихо вскочившем в седло сыне. Бесцветные губы сузились в тонкую нить. Видел, конечно, с первого дня, как смотрел на его старшее чадо царь. Сам. Собственными руками отдал в услужение. Знал, что Иоанн ныне желал денно и нощно видеть Федьку подле себя, доверие ему небывалое оказывал. Потворствовал во всем. Настало значит время. — Да, государь, — от природы обладавший грубым и каркающим голосом, хрипло ответил воевода.

***

По тёмным коридорам слободы бесшумным призраком скользила с головы до ног облачённая в черные рясы тень. ​Противоречивые чувства терзали душу Федора. На сердце было тяжело. С полчаса назад, как раз во время вечернего омовения, ворвался в его горницу нежданный гость. Вместо тех, кому он дозволял входить — Васьки или Максима, — увидел Федя в отражении зеркальца ввалившегося на порог батьку. Пуще обычного всклокоченный был. Дышал тяжко, да и выглядел выгнанный в разгар зимы медведем. Густая борода на красном лице была вздыблена, глаза судорожно метался по горнице. Выискали что-то. Давненько не видывал он глубоко уважаемого воеводу в столь удалом виде. — Батюшка поздней пробежкой вознамерился нагулять сон? — всё же выдал себя Федя и принялся прядь за прядью расчесывать свои кудри. Затылком юноша почувствовал злобно зыркнувшие на него болотистые глаза. Страшно-то как. Не сымая улыбки, Басманов изящно потянулся за прозрачной баночкой с настоем петрушки. Маленькая тряпочка вольно запорхала по миловидному лицу. - Воспитывал сына, а вырастил девку, - сплюнул воевода и кинулся к стоящему под окном небольшому сундуку. Кафтаны, кушаки и портки спешно оказались на полу. Кукушонком юноша приподнялся на коленях и заинтересованно заглянул за широкое плечо. — Тебе вряд ли что-то будет в пору, — посмеивался Федя. — Подыщи у Скуратова. — Одевайся! — зычно гаркнул воевода. — Государь желает видеть тебя… После в спешке кинутых слов, вся веселость мигом слетела с точеного лица. Взгляд посерьёзнел. Наспех одевшись, опричник заторопился к государю.

***

Путь от горницы до царских покоев прошел для него как в тумане. Белокаменные коридоры, крутые лестницы, тёмные переходы и крытые галереи смешались в единую чехарду. Зачем понадобится мог Ивану Васильевичу в столь поздний час? Ведь только вчера с перечнем новобранцев и намеченным пиром всё разрешилось. Поведение отца ещё. Тайное дело? Поручение новое? Аль, может, измена?! Очнулся Федя лишь под сенью центральных келий, у высоких резных дверей. Левая рука твердо сжалась в кулак, но, занесенная для стука, будто схваченная потусторонней силой, замерла у самой поверхности дерева. Соболиные брови в гневе свелись к переносице. Никогда не слыл трусом, всегда первым в бой шел, а тут - на тебе. Крольчонком замер. — Не робей входи, — заставив табун мурашек пробежать по спине, послышался из-за двери бархатистый голос. И как только у государя это получается? Мигом подобравшись, юноша павой вплыл в просторные палаты. Знакомые до каждой лавки, до каждого пера и витиеватого узора на стене, они встретили его полумраком. Широкая, устеленная мехами кровать, обшитые золотом сундуки и мягкие ковры на каменных полах. В массивных канделябрах горело не более десятка свечей, и гулял прохладный, проникающий под одежду сквозняк. Узрев за широким столом высокую, склонившуюся над кипами грамот фигуру, Федя спешно опустил голову: - Иван Васильевич желал меня видеть? Скрип пера прекратился, но ответа не последовало. Не видя ничего, кроме острых носков собственных сапог, опричник услышал лишь прозвучавший ножом по стеклу скрип ножек и неспешное шуршание тяжёлой ткани. Совсем рядом порхающие Федины ноздри уловили знакомый запах: бумаги и душистого ладана. Едва слышные шаги зазмеились вокруг него. - Поведал отец, зачем призвал я тебя? - Иоанн резко сдернул капюшон с темных кудрей юноши и властным движением приподнял его лицо за подбородок. - Нет, - Федя улыбнулся, неотрывно глядя в государевы глаза, спокойные, точно водная гладь. - Сказал лишь, что дело срочное, да наставлял не переставая. Дабы делал всё как прикажешь. И не смел... скабрёзничать. Что также было странно в поведении отца. За неполные три месяца Федор и вправду прославился при дворе длинным языком и свирепыми повадками. Но да разве ж позволил бы он себе государю перечить? - Добре, - огладив юношу по нежной щеке, бархатисто засмеялся Иван Васильевич. Внутри, где должно было находиться его сердце, потеплело. Федюша был одним из тех немногих, в чьих глазах он не видел постоянного страха и заискивания. Лишь чистоту и голую правду. Мальчик был так невинен. - Налей-ка вина. Дважды повторять не было нужды. Басманов шустрым котом скользнул к рабочему столу, на котором в тусклом свете огня поблескивал рубинами кувшин. Не проронив ни единой капли, он ловко наполнил золотой кубок до краев и протянул государю. Обжигающее тепло в тот же миг обдало Федора: вместо того, чтобы принять чашу, Иоанн накрыл его руку своей широкой дланью. Глаза цвета бирюзы метнулись к непроницаемому лику. - Пей, - подтолкнул обратно кубок государь. Крепко сжатый белоснежными пальцами, сосуд врезался в плоский живот юноши, и несколько янтарных капель выплеснулись на темную ткань кафтана. " Проверка на яд," - мысленно ругнул себя Федя и под внимательным взглядом поблескивающих глаз смело пригубил пряно пахнущий напиток. Алые губы окрасились в бордовый. По языку разлилась приятная фруктовая горечь. Яда нет. - Залпом до дна, - заметил заминку Иоанн. Басманов вновь краем глаза осмотрел стол: свитки, перья, книги... Пить в присутствии государя, когда у того и кубка в руках нет? Но, скрыв удивление он в несколько глотков, не поморщившись, осушил кубок. Напиток обжигающей рекой спустился вниз к желудку. Ноги в миг стали ватными, а в голове зашумело. Не евший несколько часов, не привыкший к крепкому хмелю, юноша приготовился к неравной борьбе с опьянением. - Благодарствую, - низко поклонился Федя. Не успел он выпрямиться, как Иван выхватил из его дрогнувших пальцев пустую чашу и резко бросил её на стол. Затуманивающиеся лазурные глаза метнулись в сторону громкого звона, пока необъятная тень бесшумно скользила ему то за спину. Возвышавшийся ростом над большинством бояр да служивых государь превосходил Федю чуть менее, чем на голову. Но если ранее сие не привлекало его внимание, то ныне опричник напоминал сам себе воробья пред готовым сжать когти грозным ястребом. Что вообще за сравнения к нему в голову лезут? И почему сейчас? — Теперь, когда не солжешь, — отсекая любую возможность к побегу, положил узловатые пальцы на узкие плечи Иоанн. — Дошли слухи до меня, что блудишь ты, Федя. Развратничаешь да непотребства учиняешь. Холодный пот пробежал по позвоночнику юноши. Как? Кто посмел? Он ведь даже… От возмущение Федя развернул голову к Иоанну. Распахнутые сапфировые глаза встретились с обсидиановыми пропастями. От их вида слова застряли в горле. Несмотря на свои забавы, никогда никого к себе близко не подпускал, манил токмо, но всё же падшим прослыл пред своим государем. — Не блужу, царю, как есть на духу никогда! — звонко воскликнул Федя, но, припомнив что-то, опустив глаза, зло прошипел. — Отец лишь… После этих слов Ивановы глаза налились кровью. Вряд ли насильно кто скрутить смог, слишком пылкую да горячую кровь юноша имел. Сам бы тоже не дался свободолюбивый чертенок. Но Алешка - сучий потрох? Родную кровь собственного сына посмел растлить шакал. Когда? Как долго продолжалось? Мальчишка ведь едва вышел из поры отрочества . Сколько раз руками своими касался? Длинные пальцы-когти крепче сжались на опавших плечах. Хотелось сгрести ладную фигуру в свои объятия и больше не выпускать. Понятно, девки, вон, красавец писаный благо чад ещё не настрогал. Но сама мысль о том, что его Федя был беззащитно распят под кем-то, взрывала истовой злобой. Образы сами возникали перед глазами. Его невинный ангел. Полностью обнаженный, раскрасневшийся, совсем беззащитный. Вырывая стоны, отец раскрывал его под себя и безжалостно вбивался в нетронутое нутро. Злобное, совсем не царское, рычание едва не вырвалось сквозь плотно сжатые зубы. Четвертую! Глаза вырву! И псам по частям скормлю! — Ещё тогда под Рязанью, — продолжил Федя. — Прачку предо мной кинул, сказал, что коль помру, то хоть-бы не девственником. Так он о девке? Да и всего одной? Не видел Басманов, как мгновенно бурный гнев в царских очах переменился изумлением. А делее и сытым лукавством. Лишь почувствовал, как пальцы на его плачах ослабили хватку. — Ох, не верю, Федька, не верю. Столь много об иных утехах твоих доносят, — горестно вздохнул Иоанн. — Сымай одежу кожа долго хранит следы блуда. Посмотрим и убедимся. — Надежа-государь желает, чтобы я пред ним ... - не поверил своим ушам Федя. Глаза его стали похожи на два блюдца, а соболиные брови взлетели вверх. В казавшихся ранее холодными палатах воздух стал обжигающе горячим. - А ты хочешь перед всеми? - удивился Иван. - Так не беда, сейчас кликнем. Эй, там, за дверью! Кровь тут же схлынула с миловидного лица. - Нет, - кинулся царю в ноги Федя. - Не надо, царю-батюшка, - затрепетал он ещё нежнее и, мягко обхватив, поцеловал Иванову длань. Боязно. Одно дело в бане или в речке, совсем другое - перед боярскими свиньями. Под их сальными взглядами. - Замешкался холоп твой неразумный. Сам всё сделаю. После секунды промедления, показавшейся Феде вечностью, царская длань опустилась на его макушку и нежно потрепала пряди. - Слишком добр я к тебе, - тепло пожурил юношу царь. Дразнить красавца была сущая услада. Не позволил бы, конечно, никому своим милым Федюшей любоваться, но горело всё ещё в душе его. Стояли пред глазами мороки распластанного на чужом ложе юноши. Неосознанно, поиздевался мальчик над ним. Знатно поиздевался. Почему бы не получить? - Приступай. После отступившего холода на Федином лице расцвело тусклое подобие той лучезарной улыбки, и, оставив ещё один благодарный поцелуй на царской длани, он одним слитным движением изящно встал с колен. Утонченные пальцы плавно запорхали по ладно скроенным одеждам и, ослабив завязь вышитого серебром черного кушака, позволили широкой полосе ткани соскользнуть с осиной талии. Спешно, дабы не передумал Иоанн, красавец расстегнул мелкие пуговицы, развязал узлы на рукавах и скинул с плеч плотный кафтан, а за ним и нижний зипун. Когда очередь дошла до портов, лазурные глаза с надеждой метнулись на неотрывно наблюдавшего за ним государя. Но нет. Был Иоанн также не подвижен и нем. Развязав тесемки на сапогах, Федя выступил на устелившие меха полы и заплетающимися пальцами дёрнул за завязь гашника портков. После тихого шуршания остался одет лишь доходившую ему до колен рубашку. Токую почти полупрозрачную. Сквозь неё дразня Иваново воображения мягкие изгибы талии и узких бедер четко просвечивались в всполохах свечей. И хоть в груди у него горел настоящий пожар набрасываться на мальчика было не можно. Медленно и постепенно. — Боязно показать себя? Таить что задумал? — шутливо укорил Иоанн юношу. — Как смею? - силясь не дать петуха, ровно ответил Басманов. — Тот и оно. Так и быть подсоблю. Иван мягко окутал грудь юноши руками, смял отвороты у лебединой шеи и дёрнул их в стороны. Послышался громкий треск легко рвущейся ткани, и ничем не сдерживаемые безразмерные лоскуты с мягким шорохом опали вниз с крупно вздрогнувшего юного тела. Оставшись полностью, как в день собственного рождения, обнаженным, Федя метнулся прикрыть ладонями свой срам между ног. Словно у хищника, Ивановы глаза опасно блеснули. Стан представшего пред ним юноши был более чем прекрасен. Сколь красавцев он не перепортил, такого очарования никогда не видывал. Невысокое гибкое тело юного, но уже познавшего кровь барса. Сверкающая в полумраке потусторонним серебристым светом кожа, по которой струилась еле заметная, мелочно белая паутинка тонких шрамов. Изящные стройные ноги с соблазнительной ложбинкой между ними. Зазывающая сжать её по-девичьи тонкая талия с впалым упругим животом. Узкие плечи. Хорошо сложенная грудь с затвердевшими из-за прохлады нежно-розовыми сосочками. И, как он успел убедиться, маленькие упругие ягодицы с гладкими впадинами. При взгляде на всё это великолепие кровь быстро приливала к его твердеющему уду. В одеждах становилась нетерпимо теснее. — Прелестник, - вплотную ступил лицом к лицу с опричником царь. Не видно было Феде под бесформенными рясами отвердевшей плоти Ивановой, но от вибрирующего, проникающего под кожу голоса на щеки его лег непрошеный румянец. Конечно, множество раз слышал, что красив. Пользовался сим в собственных целях: обманывал, заманивал, головы кружил себе в угоду. Девок стравливал, а далее потешался, как косы они друг дружке беспощадно рвали. Однако из-за государевых слов что-то затрепетало в районе солнечного сплетения. Сам стал не лучше тех девиц на выданье. Взаправду лишь летника не хватает. Не в силах совладать с собой, юноша опустил голову, дабы Иоанн не увидал его позорно багровеющего лица. Однако он заметил. Не сдержав тихого ойк Федя почувствовал, как яростно, взломав последние сдерживающие цепи, государь силой отнял его сопротивляющиеся ладони от срамного места и уложил их на свою широкую грудь. А после, не дав опомнится, твердо обхватив за талию и накрыв рукой макушку, резко привлек к себе. Обнаженное тело и пылающее лицо плотно вжалось в гладкую ткань темных одеяний. Ощутив упирающийся в его живот крупный ствол, дыхание у Феди перехватилось. Дрожь пробежала по телу, и, уперев руки, он безуспешно попытался отстранится. - Не страшись, не обижу, - донёсся сверху до чуть заостренных ушей тихий голос. Под мягкие успокаивающие поглаживания, лихорадочно вдыхая ставший за прошедшие месяцы таким теплым и родным аромат, Федя заставил себя поднять глаза на очаровывающий своей силой благородный лик. Длинные ресницы затрепетали. Никогда так не был близок с ним. Не ощущал так остро стать крепкого тела. Не моргая Федя заворожённо глядел в пылающие Ивановы глаза. Понимал, к чему всё шло, давно не дитё малое. Многие старшие ратники под Рязанью брали приглянувшихся им пленных татар себе в особое услужения. Отец на это смотрел сквозь пальцы даже когда те почти у всех на виду пленников по трое сношали. А из растянутых шатров, бывало, всю ночь доносились истошные вопли и чужеземные проклятья. Боль. Унижения. Однако, кроме этого, знал также юноша, что может это быть неземным наслаждением. Если с милым сердцу человеком. Трепетно было и боязно Феде. Хотел сбросить прижимающие его тело руки. Накинуть кафтан, вырваться из палат и исчезнуть в темноте. Хотел, но ... Но непередаваемое тепло разливалось по Фединым венам, стоило ему лишь подумать о Иване. О его глубоком голосе, о пронзительных обсидиановых глазах, о той непередаваемой гипнотической силе, покорившей его много лет назад. Одурманенный растворившимся в крови алкоголем и, возможно, ещё чем-то более сокровенным, Федя, соскользнув с твёрдой почвы, окунулся в непроглядный омут с головой. Идя по тонкому льду, не разрывая зрительной связи с пристально изучавшими каждое его движение глазами, он плавно перевел руки на Иванову шею и медленно приподнялся на цыпочки. Когда их лики оказались на одном уровне, веки опричника сжались и тонкие мягкие губы в невесомом поцелуе встретились с уголком царских уст. Щекочущее чувство поселилось под Фединой кожей. С подрагивающей от волнения улыбкой он мелко кивнул. В звездном водовороте сотни вспышек расцвели перед глазами юноши, когда государь яро накрыл его уста в жарком, требовательном поцелуе. За первым, вырывая воздух из легких резкие и пылкие, они посыпались всюду, куда могли дотянутся: на багровеющие и опухающие губы, скулы, подбородок, беззащитную шею и ключицы. Никого Иоанн не желал так сильно. Ни на ком так не желал оставить свои любовные метки как на этом юноше. Чтоб никто более не смел посягнуть. Чтоб каждый отныне знал чей Федюша теперь. Федя был совсем не против. Плавясь под умелыми губами, он как нежный котенок, доверительно льнул к государевым рукам и неумело отвечал на все предложенные ласки. Пальцы же его, как в бреду, норовили разоблачить всё ещё полностью одетого государя, но, ставшие не иначе как мягким пухом, смогли распустить лишь пару золоченых тесемок на рукавах и несколько верхних пуговиц у шеи. Иван по-хозяйски не пропускал и миллиметра его кожи. Нежил и рисовал на ней багровые цветы. Самым любимым местом Ивана стали милые маленьки бугорки. Стоило ему лишь накрыть их устами как по трепетавшему в его руках тельцу к самим поджавшимся пальчикам прошлась крупная дрожь. Послышался особенно громкий стон. Испугавшись, которого побледневший Федюша тут же попытался накрыть предавшие его губы запястием. Всё ещё соромно было юноше перед царем вот так открыто показывать своё удовольствие. Хитрый блеск поселился в темных глазах. Он всё прекрасно понял. Мягко убрав изящную руку Иван поймал багровые уста в свой плен. И найдя маленькую милую бусинку мягко сдавил её. Новый такой милозвучный стон утонули уже в его губах. Не давая едва стоявшему на ногах юноше и секунды передохнуть, Иоанн аккуратно крутил, оттягивал, щекотал чувствительные горошинки. От чего те быстро твердели и налились кровью. - Слаще меда, - оторвавшись от манящих губ, прошептал в дрогнувшее розовое ушко государь. После чего сквозь заполонивший его сознание туман, разомлевший юноша смутно почувствовал, как чужая рука, наперекор жарким лобызаниям, бережно опустились на его бедра. Внизу живота запорхали граи бабочек и поселилось приятное томление. Государь опускался всё ниже и ниже, пока не добрался под упругие ягодицы. - Ах! Государенька! - простонал юноша, после того, как, отвлекая от иных ощущений, Иван ощутимо прикусил его уже изрядно измученный сосок. Несмотря на то, где были государевы руки, Феде было совсем не боязно. Иоанн был невероятно умелым любовником, и от стольких ласк между ног у него уже давно горело. Подрагивающий от возбуждения, колом стоящий член вжимался в сверкающий от испарины живот. Терпеть было невмоготу. Но стоило Феде лишь потянулась к своему уду, как ощутимый шлепок опустился на его ладонь. Не ожидавший этого разомлевший юноша зашипел, словно кот. - Не касайся, - сгреб в свою длань и поцеловал сначала тонкое запястье, а затем каждый уязвленный палец Иоанн. - Кончишь когда примешь меня? От предстоящего кожа красавца покрылась мелкой гусиной кожей. И вместо ответа он острым носом нежно зарылся в государеву шею. - Молодец, - удовлетворенно осмотрел желанное тело Иван. Федюша будто вовсе перестал ощущать себя в пространстве. Лазурные глаза были расфокусированы, а сахарные губы трепетали. По нежной коже бежали багровые метки, которые юноша будет носить ещё очень долго. Не в силах более сдерживаться, Иоанн резко подхватил тонкокостного юношу под белоснежные ягодицы и, опрокинув на ложе, мягко перевернул на живот. Сквозь пелену ослепляющего удовольствия Федя почувствовал, как государь приподнял его за талию и опустил уже на предварительно подложенную под бедра подушку. Изнемогавший от желания текущий член тернулся о мягкую ткань. Но помнил он наказ Иванов. Не прикасался к себе. — Государь … — приподнявшись на локтях, Федя змейкой перевернулся на спину и оказался под нависающим над ним Иоанном. Сердце загнанно стучало в груди. Опьяненный одними лишь поцелуями и невинными ласками, он тянулся обратно. К рукам, теплу и нежным устам. Жаждал познать свой первый раз глазами в глаза. Не запретит ведь государь? Немного приведенный в себя, утопая в открытом взгляде васильковых глаз, царь сразу догадался о намерениях полюбовника. Тот решил, что вот прямо сейчас его будут брать. - Нетерпеливый, - погладил румяную, как наливное яблочко щеку, Иоанн. - Попробуй пальцем войти себе между ног. По спине Феди стекла тёплая испарина. Но, повинуясь государю, он скользнул между ног указательным пальцем и, найдя плотно сжатую дырочку, попытался проникнуть в нее. Мышцы ни в какую не желали поддаваться. И после безрезультатных попыток Федя с опаской поднял свои серебристые глаза на Ивана. Если в нем не помещается даже его не очень крупный палец, то как государь войдет в него? - Не получается, - просипел юноша. - Ты ведь не дева хоть и возбужден, а всё равно сухой и узкий, - отвел Иван руку своего неопытного полюбовника, пока тот ничего себе не повредил. Давно не помнящее искреннего радушия лицо его озарила теплая улыбка. - Не сможешь сам впервые раскрыться. Поворачивайся на спину и разведи ноги подготовлю тебя сперва. Тая от просветлевшего лика перед собой едва не муркнув, Федя как было велено, прогнув спину, послушно лег обратно. Упругий белоснежный задок его оказался приподнят и призывно выпячен на обозрение пылающих желанием обсидиановых глаз. А когда стройные ноги немного раздвинулись, между ними показался припухший вход. От вида открывшейся картины Иванов давно отвердевший член запульсировал ломящей болью. Взмокшая нижняя рубаха плотно прилипла к телу. Не ведая, какую бурю в душе Иоана он вызвал, до утопающего в вышитых серебром и золотом тканях красавца донёсся звон стеклянного бутылька и хлопок открывающееся затычки. Трепещущие ноздри уловили насыщенный запах заморского цветка лаванды. Кровь стремительно прилила к голове и ушам. Тёплые ладони накрыли его ягодицы и аккуратно развели их в стороны. Пуще прежнего заалевший Федя зарылся ещё глубже в простыни и неосознанно попытался свести бедра. Однако не позволил ему Иван. Прямо у самой промежности он аккуратно разъединил их, и на его вход обильно потекло вязкое масло. Между ног стало мокро и скользко. - Не зажимайся, - погладив окаменевшие бедра, узловатые пальцы скользнули дальше ко входу. - Ну же, соколик мой ясный. Раскрасневшийся, впервые познающий подобные сокровенные ласки, Федя честно попытался ослабить напряжение. Получалось с трудом. Тихие стоны вырывались из сведённых уст. Сзади смазанные маслом крупные пальцы кружили вокруг его входа. Мягко массировали, надавливали и на тонкой грани боли сразу ослабляли давление. И вот после нескольких попыток, стоило мышцам всего на миг ослабнуть, как острая режущая боль резко пронзила его вновь попытавшиеся сжаться стеночки. От неприятных ощущений юноша замычал сквозь сжатые зубы и завозился на кровати. С трудом верилось, что это были всего лишь пальцы. - Тихо, Федюша, тихо. Боль скоро уйдет, - ласково поцеловал блестящую от выступившей испарены лопатку Иван. Всё его тело ломило, а сознание затуманивалось. Превозмогая девственную тесноту шелковистых стенок , первый палец двигался в юноше с трудом, а второй, не навредив, втолкнуть было невозможно. Прелюдия затягивалась. Ведь отличии от предыдущих его лошадок, которых он брал практически на сухую, Федю неожиданно хотелось ласкать и баловать. Слышать озорной смех и веселое щебетание. Иван словно возвращался в счастливые дни. Когда была с ним, была Она. Она?! Крупная судорога пробежала по острому лицу. Иоанн с ужасом понял, что не может вспомнить так бережно хранимый им стан. Вместо него возникал этот звереныш. Страшная ярость обуяла Ивана. Незаметно, пока приручал он к себе чертенка, Федька также опутывал его сердце. Случайно? Аль, может, намеренно? Вознамерился заменить ее ! Обсидиановые глаза в мгновение ока застелило красное марево. Прерывая повисшую в покоях тягучую истому, истошный вопль сорвался с покрасневших губ. Осознанно, не жалея юношу под собой, Иван вогнал сразу три пальца в нетронутое нутро. Пронзенные грубым входом стеночки натянулись до предела. Для разомлевшего и разнеженного Феди наслаждение мгновенно переменилось лютой мукой. Между ног запылало, словно туда всадили разжаренную кочергу. - Иване! Не до конца прийдя в себя, не понимающий, чем он мог разозлить государя, однако, отрезвленный болью, Федя забился и попытался бросится прочь к противоположной спинке ложа. Но тот час по его горлу резануло незримым лезвием. Яростно, не давая отползти, Иван перехватил его за плече и, надавив резким рывком, заставил насадиться ещё глубже. В покоях повис густой запах железа. - Молю остановись! Впившись ногтями в сбившуюся ткань извивался и брыкался Федя. Возбуждение схлынуло как небывало. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Ясные глаза покраснели. Разрывая на части крупные пальцы непрерывно вбивались в него сзади. Не ведал юноша, сколько продолжалась мука, но когда пронзаемые резкими толчками мышцы ослабли, а пальцы стали входить и двигается в нем легко, государь вынул персты и убрал руку с его дрожащего плеча. Пытающиеся сомкнутся стенки нещадно пульсировали. Напрасно понадеявшись, что мучения окончены, Федя бесшумно пополз к краю кровати. Однако скрыться опричнику не удалось. Играя с ним, как кошка с мышкой, Иван схватил его за щиколотку и, вызвав волну острой боли в истерзанном входе, посадил себе на колени. Ноги мальчишки оказались заведены по Ивановым бокам. Сквозь плотную ткань в самое болезненное место ему упиралось накрепко отвердевший уд. С красиво очерченных уст по подбородку тянулись струйки крови. В агонии Федя едва не перекусил себе губу. - Молчишь? - зловеще приблизился Иван к замершему мелово-бледному лицу Басманова. Не проронившие ни единой слезинки, раскрасневшиеся глаза его смотрели куда угодно, но не на устрашающий лик зверя перед собой. - Так быстро? Мы ведь ещё только начали. Давай, будь послушным мальчиком, разоблачи своего государя. - Почему? - не сводя глаз с расписных ковров надломлено просипел Федя. Почему Иоанн так переменился? Что случилось? Почему томящая нежность и мягкость в миг обернулись болью? Государю надоело тратить на него время? Тяжёлая длань сжалась на остром подбородке юноши и грубо развернула к себе. Перехватив чужую руку, Федя попытался разжать её, но как бы не силился, а всё же взглянул в тёмные грозовые глаза. Тому, кто сначала щедро одаривал лаской, а затем поиздевавшись над глупым юнцом, ломающей болью. - Прекрасный лебедь, - голос государя стал вновь ласковым, и окровавленные губы Басманова оказались в сладком плену. Переборов себя не верящий, но и несопротивляющийся юноша, в котором всё ещё теплилась искорка надежды, отважился робко ответить на поцелуй. В тоже мгновение, как и появившись, губы резко пропали. - А на деле очередной маленький шлюшонок, - припечатав Федю, хмыкнул государь. - Будешь подставлять свою задницу и рот где и сколько пожелаю. Примешь в себя всё, что прикажу. Раздвинешь ноги перед каждым на кого укажу. Ведь этого ты так жаждешь? Каждое произносимое холодным голосом слово клеймом выжигалось на трепещущем Федином сердце. Наивный, глупый, жалкий. Пригодный лишь в блудницы для каждого, кто поманит. Вот кем государь его считал. -Приступай, - сквозь толщу воды услышал Федя отрезвляющий царский голос. Отмерев, опричник потянулся к длинным бархатным тканям. Тонкие руки легли на бесчисленные драгоценные пуговицы и... со всей оставшейся силой ударили государя в солнечное сплетение. Не ожидавший сопротивления от показавшегося сломавшимся юноши, Иван зайдясь в кашле отклонился назад и разомкнул хват на расцветающих багровыми пятнами тонких лодыжках. Всё произошло за считанные мгновения. Кубарем юноша упал с Ивановых колен и ударился плечом о лавку, под которой валялась его одёжа. Пусть теперь ему и отрубят руки за то, что посмел напасть на царя. Но, схватив верхний кафтан, как в бреду, Федя, шатаясь, вскочил на ноги. Разорванный вход резануло жгучей болью. В ушах шумело. На подкашивающихся ногах, прихрамывая, он рванулся к дверям. Однако в последний миг, когда вожделенная свобода была так близка, стальные руки резко перехватили его под ребра и подняли над полом. Не в силах оказать настоящего сопротивления, пока его несли, Федя в отчаянии разомкнуть тиски, бил, царапал и кусал их. Напрасно. Не донося до ложа, государь, как щенка, швырнул его животом на стол и грубо вдавил своим телом в поверхность дерева. - Далеко собрался? - надавив на шею, припечатал рвущегося пленника Иван. - Лучше убей! - трепыхаясь зло выкрикнул Федор. - Размечтался, - опустившись близко-близко к уху своей добычи, прорычал Иван. Набатом Федя услышал над собой шуршание тяжелых тканей. Понимая, что сейчас произойдет, он забился ещё отчаяннее и силился дотянутся до сжимающей его шею руки. Но, убив последнюю надежду, бархатистые рясы всё же стекли на пол, и в бедро ему упёрся обнаженный Иванов ствол. Федька замер в оцепенении. Если бы он не знал, то подумал бы, что в него собираются впустить черенок. Вызывая озноб, государев уд несколько раз дразняще прошёлся между его сжатых половинок, а далее остановился у пульсирующего входа. - Пожалуйста, - на грани шёпота вымолвил прижатый к столешнице юноша. Государь замер в его облике мелькнула осознанность и сразу же погасла. Он резко толкнулся внутрь. Не в силах даже вскрикнуть, Федя, срывая пару ногтей, впился в столешницу. Щедро награжденный внизу государь был намного больше, чем три пальца. Крупный ствол то выходил и вновь со всего размаху врезался между его ног, то размашисто вбивал его в острые грани стола. По внутренним сторонам бедер текли багровые струйки крови. Всего после нескольких толчков ноги и руки юноши опали безжизненными плетями. Если бы не тело сзади, он бы как стоял свалился на пол. Для непомнящего себя от боли Феди последующие несколько часов превратились в вечность. Но спасительная темнота никак не настигала. Сквозь непрерывную нарастающую боль с трудом он помнил, как Иван брал его безвольное тело сначала у стола, потом, закинув его ноги себе на плечи, развернув спиной усадив на колени, в колено-локтевой на полу. И так несколько раз по кругу. До окончания мальчишке было, к счастью не суждено продержаться в сознании. Темнота приняла его в свои обьятия. Вдоволь натешившись, не замечая этого, Иоанн сгреб его в свои объятия и лег на ложе. Разглядывая тело своей ноши, он вырисовывал круги на расцветшей багровыми пятнами нездорово бледной коже. Ранее пышущий жизнью юный красавец лежал в его руках скрученной в маленький калачик изломанной куклой. С глаз успокаиваемого своим занятием Ивана постепенно спадала кровавая пелена. Осознание содеянного накатывало волнами. Зачем накинулся на него? Почему измордовал жестоко? Верен ведь Федька ему, как никто. Никогда не позволил усомнится в себе. Всегда, ни смотря ни на что, ласков и добр был к нему. - Федя? - надломлено потрепал юношу за плече Иван. Покоящаяся на его плече унизанная слипшимися сосульками голова безвольно отклонилась в сторону. Глаза юноши были плотно закрыты. Сморгнув, Иоанн окончательно пришел в себя и осмотрелся по сторонам. Его руки и простыни кругом были багровыми от крови. - Федька?! - сильнее встряхнул обнаженное, всё так же не подававшее признаки жизни тело государь. - Не смей. Слышишь меня?! Но ответом ему вновь послужила лишь гнетущая тишина.

***

Очнулся Федя лишь когда, проникнув сквозь плотные завесы, ранние лучи солнца упали на его лицо. Разлепив веки, дыхание юноши перехватило. В кресле у самого ложа, где он лежал, притаился тёмный государев силуэт. Глаза его были плотно закрыты, а дыхание ровным. Уверившись, что мужчина перед ним глубоко спит, юноша с колотящимся сердцем завозился в аксамитовых одеялах. Голова нещадно кружилась. В горле стоял рвотный ком, и даже самое минимальное замедленное движение отдавалось колющей болью в каждой мышце. О том, что было там, Федя не хотел и думать. Всё ужасно резало и горело, словно от воткнутого ножа. Почти распутавшись, превозмогая желание вскрикнуть от боли, не сразу, но заметил юноша непривычную тяжесть. На безымянном пальце его правой руки поблескивал огромный витиеватый перстень с сапфиром в размер крупного фундука. Сердце резануло тупой болью. С ним рассчитались, как с продажной девкой. Оставив кольцо на свеже-перестеленных простынях, Федя бесшумно опустил ноги на пол. С трудом, из-за ужасных пульсаций в висках, сфокусировав взгляд, юноша увидел чуть поодаль свою одежду. Государь всё также мирно спал. Пусть так и остается. Федя встал на трясущиеся разъезжающиеся ноги и, тихо скуля, сразу же, как подкошенный, упал на пол. Почему же так больно! В бессильной злобе ладони мальчишки сжались в кулаки. Даже никчемные пленники, вырвавшийся из лагеря, умудрялись бегать по лесам от конного преследования. А он ... - Лекарь запретил тебе вставать, - неожиданно раздался холодящий кровь голос. Федюша мгновенно метнул взгляд на государя, а тот будто не спал вовсе, встал с кресла и направился к нему. Не в силах подняться на ноги, юноша по полу испуганно попятился назад. Гулкие удары сердца отбывались в горле. А государь всё неумолимо наступал и наступал, пока не навис над ним нерушимой скалой. Пронзая своими пропастями, он опустился и потянулся к его лицу. Ударит, точно ударит. Не желая вновь чувствовать эти руки на своей коже, Федя быстро отвернулся. Прошла секунда, две, но Ивановы длань так и не достигла цели. Вместо этого, после минуты промедления, от резкого рывка цветастые звезды замелькали перед Федиными глазами. Иван подхватил его под колени и на руках понес в сторону ложа. Снова?! Нет, только не это! Пока его несли, Федя рвался и отчаянно пытался выбиться. - Федюш посмотри на меня, - остановившись, мягко прошептал на ухо юноше Иван. Юное тельце замерло. Федя всё также не поднял свои глаза на государя. Будто не замечая постоянного прямого неповиновения, Иоанн ласково продолжил. - Успокойся, не рвись и не двигайся, а не то швы разойдутся. Швы? Кто-то шил ему раны? Где? Вертелись окрики на Фединых плотно сведенных устах. Хотя всё и так было понятно. Словно завороженного, Иван уложил юношу на ложе и, укутав в одеяла, положил его кучерявую голову себе на колени. Гладя и успокаивая, государь аккуратно перебирал вороные волосы. Острый же взор его метнулся по простыням проверить, нет ли багрового. Ханс, этот крысиный хвост, божился, что всё будет в порядке, и зацепился за лазурный блеск. Силясь не потревожить проваливающегося уже не в забытие, а в хоть и беспокойный, но всё же сон Федю, царь забрал сиротливо лежащий перстень. - Не снимай его, - надев маленькое состояние на тот же палец, что и в начале, прошептал государь. - Носи постоянно. Весь день, как и всю прошлую ночь, задремав лишь к утру, следил царь за сном Федьки. Долго потребовалось Иоанну вновь выстраивать порушенное доверие и тлеющую любовь красавца. Но с той самой злополучной ночи стал облюбованный всевозможными милостями Федюша на долгие годы единственным фаворитом царя Ивана Васильевича, прозванного в народе Грозным. Был ему в одночасье утешником и самым ближним соратником. А в людской молве - и Федорой Басмановой, невенчанной царицей, без коей не мог Иоанн ни веселится на пирах, ни свирепствовать в убийствах. И как же близки были они к истине! Ведь среди множества перстней на безымянном пальце красавца неизменно всегда поблескивал великолепный, в цвет его глаз, сапфир.