Я иду тебя искать...

Гарри тошнило. Болела голова, и всё тело ощущалось каким-то ватным. Он с трудом открыл глаза, но тут же закрыл их. Свет ламп слепил. Кто-то совсем рядом с ним что-то говорил, монотонно и в разнобой, но Гарри не мог разобрать о чём. — …из чего следует, что… Гарри напрягся, прислушиваясь к незнакомому голосу. Это был тот же мужчина, сообщивший о смерти Дадли. Сейчас его голос звучал спокойнее, без угрозы и давления. Гарри метнулся рукой к лицу, чтобы стереть собравшуюся на щеках влагу и приоткрыл глаза. В комнате сразу стало тихо. Кто-то подошёл и навис над ним, ощупал зачем-то его голову и удовлетворённо кивнул. — Очнулись, мистер Поттер. Отлично. Надеюсь, больше обмороков не предвидится? Вы в состоянии отвечать на вопросы? Гарри заторможенно моргнул, поворачивая голову набок. У серванта, где обычно хранилась всякая мелочёвка, сидели Дурсли. Петуния выглядела слишком бледной и осунувшейся, она непривычно тихо перебирала свой передник. Вернон выглядел мрачнее обычного. Кажется, что от немедленной расправы над племянником его останавливало лишь присутствие незнакомцев в доме. Гарри сглотнул и упёрся взглядом в потолок. Не хотелось отвечать на расспросы дотошного полицейского. Не хотелось думать о том, как и почему вообще Дадли оказался в другом городе — пусть и всего в паре часов езды от Литтл Уингинга. Не хотелось думать и о Томе, который мог оказаться причастным к этому. — Я в состоянии отвечать на вопросы. Но… я правда ничего не знаю. — Мистер Дурсль знал о доме, доставшемся вам в наследство от родителей? — сухо поинтересовался полицейский, что-то записывая в блокнот. — Э… думаю, да. Но в том доме я сам никогда не был после… — Гарри запнулся, скосил взгляд на полицейского. — Да и ключей у меня нет. — Какие отношения вас связывали с погибшим? — послышался вой тёти и бормотание дяди. — Никакие, — угрюмо бросил Гарри. — Мы не общались. Рассказывать о том, какие его связывали отношения не только с Дадли, но и с другими Дурслями, он не планировал совершенно. Не хотелось доставлять проблем и без того убитым горем родителям кузена. Не хотелось впутывать себя во всё происходящее. Не хотелось вообще быть как-то к этому причастным. — Вот как? Странно слышать такое о двоюродном брате, — задумчиво проронил собеседник, постукивая ручкой об блокнот. Взгляд полицейского Гарри не понравился. Будто тот вознамерился всеми правдами и неправдами вытянуть из него всю информацию. — И ничего подозрительного на днях не происходило? Что-то, что отличалось в поведении вашего кузена, может, новые знакомства? Гарри подтянулся на руках и сел. Голова уже не кружилась, но тошнота и усталость никак не проходили. Он посмотрел на беззвучно трясущуюся Петунию, и сердце сжалось. В голове роились мысли, их было много, но все они казались бредовыми. Рассказать о Томе? У Гарри не было никаких доказательств, что Том как-то причастен к этому. Да и как рассказать? Встретились в антикварной лавке, правда, Том был запакован в хрустальный гроб, как Белоснежка? Даже ему самому это казалось полнейшим абсурдом. Ему не только не проверят, но вполне запишут в подозреваемые. Без каких либо доказательств Гарри не мог рассказать о Томе. — Не знаю. Я не слежу за Дадли. У него было много друзей со школы. Он был… общительным. Он был дьяволом, который всё вокруг себя разрушал. Накопленную ненависть выплёскивал на окружающих, без зазрения совести мог сломать чью-то вещь, поломать кому-то жизнь неосторожным словом. Дадли жил импульсивностью, его поработили вседозволенность и родительская опека. Гарри не помнил ни одного случая, когда кузена бы ругали. Напротив, его всегда хвалили. Даже если учился на плохие отметки, если кого-то побил, если нагрубил учителю. Поэтому назвать Дадли общительным можно было с огромной натяжкой. Даже с друзьями он был груб. От этих мыслей в груди разливалось тепло и покалывающее злорадство, удовлетворение. Дадли не был хорошим человеком и, скорее всего, из-за своего воспитания — или его отсутствия — рано или поздно это случилось бы. Гарри конечно не желал смерти кузену, но вздохнул с облегчением. Больше никаких криков и задираний, никакого страха выйти из комнаты. И ему не было стыдно за свои мысли. — Что ж, в таком случае я вынужден попрощаться с вами. Мы снимем отпечатки и проведём экспертизу. Мистер и миссис Дурсль, примите мои соболезнования. И, прошу вас, не покидайте пока город. Мы обязательно найдём убийцу вашего сына. Всего доброго, — полицейский кивнул головой и поспешил ретироваться. Хоть всего минуту назад Гарри было тошно от одного его присутствия, он не смог сдержать судорожного выдоха, провожая полицейского глазами. Ему страшно было оставаться вот так, один на один с родственниками. Вернон вполне мог устроить свой самосуд, без суда и следствия решить, что виноват Гарри. Он всегда для них был виновен во всём, что касалось Дадли. Он услышал скрип стула и грузные шаги, и инстинктивно, замер, крепко зажмурившись и мысленно прощаясь с жизнью. Бесполезно было что-то объяснять или доказывать. Вернон, ослеплённый ненавистью, не стал бы слушать. Шаги отдалялись, пока не послышались где-то возле кухни. Он осторожно приоткрыл глаза и посмотрел на тётю. Ни криков, ни битья посуды, ничего. Гарри растерялся. Либо родственникам влили успокоительное, и когда-нибудь эта бомба обязательно взорвётся, либо они действительно впервые не подозревали его в чем-то. — Отправляйся в свою комнату, — пробормотала Петуния и тоже отправилась следом за мужем. Впервые в доме царствовала тишина. Она притаилась в нишах, в скрипучих лестницах, в ворохе одежды на полу. Её было так много, что становилось неуютно, некомфортно и хотелось кричать. На стенах висели портреты Дадли, смотрели на него с осуждением и злобой, будто бы Гарри не хватало его собственных мрачных мыслей. Быстро забежав в свою комнату и закрыв дверь, он привалился спиной к стене, отрешённо рассматривая качающийся на шнуре цоколь без лампы. Внутри не было жалости или боли, лишь пустота. Впервые Гарри ощущал себя свободным, целостным, предоставленным самому себе. И это чувство лёгкости опьяняло. Вздохнув, Поттер подошёл к кровати, задрал уголок матраса и достал потрёпанную старую тетрадь. В неё он в основном записывал какие-то мысли, иногда даже сны. Тетрадь была измята, почти полностью исписана, её листы покрывали пятна, но для Гарри эта тетрадка в чёрной потёртой обложке имела большую ценность. В неё он часто писал то, о чём не просто боялся говорить вслух, но и даже думать. Появилась она у него случайно, но Гарри предпочитал считать, что это был какой-то знак. Не то чтобы он верил в богов или инопланетян, но тетрадь, которая оказалась у его калитки в один дождливый апрельский вечер, не выглядела так, будто оказалась там случайно. Наклонившись к тумбочке, Гарри достал из ящика ручку — её ему подарил дядя Вернон на пятнадцатилетие — и открыл тетрадь. О чём писать, он впервые не знал — ведь он впервые достал тетрадь без особой причины. Ему не было плохо или страшно, не мучили кошмары, не душило опустошение. А как сформулировать это новое чувство, что можно дышать свободно и не бояться удара, он не знал. Вместо этого слова складывались сплошь неверные, какие-то ломаные, слишком эмоциональные: И я скорблю, но впрочем… Впрочем, скорбеть Гарри не научили. Он не знал, что стоило делать в таких ситуациях: вроде бы погиб родственник, наверное, нужно плакать, вспоминать лишь хорошее? Но вспоминалось только плохое, Дадли не умел делать что-то хорошо — либо плохо, либо вообще никак. Гарри вздохнул и зачеркнул строчку. Банально и совершенно не к месту, откуда вообще взяться скорби или сожалениям? Вместо заготовленной речи о вечном и недосказанном он решил написать о том, что лежало на душе грузом. В конце концов, тетрадь всегда впитывала его мысли, ей не было дела до морали. Я счастлив, что его не стало. Теперь мой мир обрёл спокойствие, а он… Гарри фыркнул, закрывая тетрадь. Тётя всегда утверждала, что бога нет. Что после смерти люди обретают покой, их перестают волновать земные проблемы и переживания. «Это мы, всё мы сами себе придумываем, потому что это нам плохо, потому что это мы хотим, чтобы там было хорошо». Гарри не знал верно ли это утверждение, но родителей он представлял себе как беззаботных и вечно молодых, так и не познавших жизни. — По ту сторону ничего нет, — раздался насмешливый голос сзади. Гарри подпрыгнул и обернулся. У окна стоял Том с привычной самодовольной ухмылкой. — Пустота и холод. Душа дышит смрадом, бьётся в агонии, постепенно утрачивая свои воспоминания и теряя былую человечность. Мёртвые поют, в основном говорят, иногда неразборчиво и невнятно. Они слышат нас. Всё слышат, а ответить не могут. — Ты!.. — Гарри открыл рот, чтобы высказать наглому Тому всё, что он думал о нём, но тут же замолчал, так и не найдя в себе смелости обвинить его в преступлении. — Это ведь ты сделал? — О, так тебе, стало быть, понравился мой подарок, Гарри? — прошелестел Том, плавно двинувшись в его сторону. Гарри испуганной ланью воззрился на сумасшедшего маньяка, опасаясь спровоцировать его на очередное безумство. С усилием замотал головой. — Не ври мне, Гарри. Я вижу твои мысли, слышу их. Ты счастлив, что мерзкого кузена не стало и думаешь… хорошо бы, чтобы не стало их всех. Не так ли, Гарри? Со мной ты можешь быть честным. Я никогда не осужу тебя и твои мысли, напротив — я готов помочь тебе. — Ты ненормальный, — выдавил Гарри затравленно, но ему ли говорить о нормальности, когда всю сознательную жизнь просидел на таблетках? Том снисходительно усмехнулся, касаясь холодными пальцами его скулы. Поттер дёрнулся, уходя от прикосновений. — Как ты попал сюда? — Для меня не существует преград, — бросил собеседник, отступая назад утопая в полумраке. — Приходи завтра вечером в дом своих родителей. Там тебя будет ждать второй мой подарок. Гарри открыл рот, чтобы возмутиться, да так и не решился, оставаясь на своём месте. Том провалился в темноту и растворился в ней, будто она забрала его с собой. В любом случае Гарри уже не реагировал так остро на подобное явление, не считал это каким-то приступом, но всё же сомневался, что подобное вообще нормально. Вздохнув, он сжал с силой кулаки. Естественно, он не поведётся на провокацию. Том использовал его же слабости против него. Жестоко и намеренно, будто издевался, ковыряя раны. Было ли это хуже, чем поступали тётя и дядя? Гарри не решался ответить на этот вопрос. Он понятия не имел, что вообще хотел от него Том. Если поступки родственников ему были более-менее очевидны, и с этим Гарри как-то смирился и жил по сей день, то Том — совершенно неизвестная для него величина. Этот псих определённо знал о Гарри слишком многое, то, о чём он сам старался не вспоминать и не думать. Том был опасен, но… это тоже подвергалось сомнению. Том не бил его, не издевался, не бросался обвинениями. Он был с ним… ласковым? Наверное, думалось Гарри, Том проявлял к нему больше внимания, чем все остальные. Он не заставлял проходить через травмирующие воспоминания и не говорил каких-то ужасных вещей. Откровенно говоря, Том был с ним довольно честен. По крайней мере, Гарри не ощущал в его словах никакой лжи или второго дна. Волдеморт — Гарри вновь крупно вздрогнул от этого имени, даже в мыслях оно звучало как нечто жуткое и противоречивое — многое недоговаривал, принуждая Гарри самостоятельно вспомнить. Но совершенно точно не врал. Поттер растерянно моргнул, не зная пока, как к этому относиться. Что-то незримое и развращающее тянуло его к Тому. Хотелось подчиниться, идти следом, не думая и не анализируя каждый шаг. В конце концов, Том дал ему больше, чем кто либо ещё. Он даже освободил его от кузена, хотя Гарри не просил. Становилось не по себе от мысли, что мог подготовить этот маньяк в качестве «второго подарка» — даже закрадывалась мысль сообщить об этом кому-то из взрослых или в полицию. Если там будет очередной труп в качестве подношения это станет новой уликой против самого Гарри. Его в первую очередь обвинят в преступлении, и на этот раз Гарри не был уверен, что родственники вступятся за него. Он не был заперт и мог воспользоваться своим новым положением. Если же это будет не труп, а какая-то ерунда, или вовсе ничего и никого, Гарри могут обвинить в ложном доносе, и оштрафуют родственников. Ему не хотелось доставлять им ещё большие неприятности, он и без того ощущал себя виноватым и отчасти причастным к недавним событиям. Упав на кровать лицом в подушку, Гарри крепко зажмурил глаза. Внутри всё сворачивалось от неясной тревоги, от незнания, чего ожидать. От страха и… предвкушения. Этот диссонанс и внутренняя полемика с самим собой утомляла. Гарри в итоге сдался на волю жадному до приключений внутреннему Я, внезапно проснувшемуся и выступившему из тени — ведь раньше он был тем, кто привык отступать, кто привык быть в тени и не жаловаться. И Гарри в некоторой степени даже пугало, что такие изменения породил в нём именно Том. Возможно, внутренняя жажда опасности была с ним с самого начала, может, появилась недавно. Гарри не знал, но боялся, что это в итоге может только навредить ему или кому-то другому. Глаза закрывались, Гарри тяжело дышал, всё ещё пытаясь найти какой-нибудь баланс между двумя противоречиями внутри. Но в итоге всё померкло, и он не заметил, как провалился в сон.

***

Ему не так часто снились сны. В основном это было похоже на чёрно-белый фильм, какие-то люди, какой-то дом. Это всегда сопровождалось болью и тоской — по кому, он сам не знал, но когда просыпался, внутри всё сжималось от волнения. Этот сон отличался своей яркостью и насыщенностью. Вокруг был лес, он возвышался над Гарри, его верхушки утопали в тумане над головой. Странно, но привычного волнения или тревоги не было, будто всё происходящее было Гарри давно знакомо. Осмотревшись, он неторопливо двинулся вперёд сквозь заросли и колючие ветки, утопая ногами в трясине. Не было цели или понимания, зачем и куда он идёт, но что-то подстёгивало его идти дальше. Вот тропинка закончилась, выведя его к какому-то совершенно жуткому месту. Он оказался на странной, совершенно неуместной в глуши… площади. Гарри обступили дома — их было бесчисленное множество, покосившихся, полуразрушенных, где-то обгоревших. Пахнуло смрадом, и от приторной сладости запершило в горле. Он оглянулся назад, но леса уже не было, вместо него выросла огромная кирпичная стена. Удивлённый такими переменами, он осторожно пошёл вдоль домов. Было тихо, безжизненно, пусто. В окнах то и дело мелькали нечёткие силуэты, в груди бухало сердце. Гарри понимал, что бежать ему в сущности некуда. Наконец он остановился — что-то внутри подсказало ему остановиться — напротив смутно знакомого дома. Это строение отличалось от прочих, выбивалось из общей картины безысходности, оно сияло потусторонним светом, который пульсировал и гудел. Гарри сглотнул и сделал шаг к калитке, затем ещё один, пока его пальцы не коснулись деревянной ограды. Калитка поддалась неохотно, со скрипом, что разнёсся по пустынному месту с жалобным воем. Гарри замер, прислушиваясь к любому шороху, однако всё вокруг погрузилось в тишину, словно издеваясь над его настороженностью. Стало неуютно, что-то тревожное заскреблось внутри, подбираясь к сердцу. Дом привлекал настолько, насколько же и отталкивал своей инородностью и исходящей от него силой. Но стоило Гарри пройти калитку и шагнуть на лужайку, как всё задрожало. Дом затрясся, как от мощного землетрясения, и начал обрушаться. Гарри закричал и зажмурил с силой глаза, пока всё вокруг вновь не стихло, а в глазах вспышкой не заискрился свет. Сон закончился, мир вновь обрёл чёткие грани и краски, привычные стены и потолок с болтающимся по центру пустым цоколем, в который так и не вставили новую лампочку. Гарри судорожно вздохнул, ощущая накатывающую тошноту и боль в голове, он успел только наклониться с кровати на пол, и его вырвало. Рвало желчью и водой, а ещё там была кровь. Гарри вцепился пальцами в матрас, борясь с головокружением, спутанными мыслями и невозможностью как либо облегчить своё положение. Впервые его стошнило из-за сна. Впрочем, только ли во сне было дело? Сон отличался от прошлых своей яркостью и странностью, но не настолько, чтобы из-за этого становилось плохо. Руки практически не слушались своего хозяина, лишь с третьей попытки ему удалось выбраться из кровати, взять в тумбочке смятый старый платок и вытереть лицо. Он прислушался к тишине дома, ощущая внутри беспокойство. Родственники либо ушли, либо сидели в гостиной, полностью поддавшись скорби. Гарри их не винил, но сам он был далёк от этого. Кое-как поднявшись, он отправился в ванную, где столкнулся с очередным потрясением, увидев собственное отражение в зеркале. Бледный, глаза болезненно покрасневшие, впалые щёки. Не то чтобы раньше он отличался красотой и свежестью, но всё-таки обычно выглядел намного лучше. А ещё… ещё было какое-то чувство, которое маленькой острой иголочкой укололо самый край его сознания — ему на мгновение показалось, что это не его лицо. Как будто на нём что-то изменилось — незначительная деталь, которая, однако была раньше неотделима. Что-то привычное прежде, но отнятое. Эта мысль чиркнула по краю его сознания и исчезла. Наспех умывшись, Гарри очень осторожно и по возможности тихо спустился на первый этаж. Изменения бросились в глаза сразу: портреты со стен были сняты, на вешалке не было вещей Дадли. Гарри бросило в жар, и он остановился напротив небольшого чулана под лестницей, где тётя хранила лыжи, велосипед, машинки на пульте управления, скейт и прочую технику своего сына. Петуния очень его любила, души в нём не чаяла, Гарри был уверен ещё вчера, что тётя будет хранить любую вещь сына долгие годы. Открыв дверцу, он потрясённо замер: чулан был полон пыли, там валялся старый хлам вроде хозяйственного инвентаря. Но… ничего больше. Обернувшись, Гарри метнулся в гостиную, где ещё вчера тётя аккуратной стопкой сложила высушенные вещи Дадли. Их не было. Ничего, что напоминало бы о некогда жившем в этом доме Дадли Дурсле… просто не было. Его просто вычеркнули из истории, из жизни и из воспоминаний этого дома. Гарри собирался было уже направиться наверх и навестить комнату кузена, но в коридоре столкнулся с дядей Верноном. Тот выглядел странно: в привычном домашнем костюме и с чашкой кофе в руках, поднимаясь по лестнице, он на ходу читал утреннюю газету и что-то… насвистывал. На его лице совершенно отсутствовали следы вчерашних ненависти и потрясения, он выглядел свежо и бодро. Будто не он вчера убивался горем от утраты единственного сына. Гарри стало не по себе, к горлу снова подступила тошнота. — Малец, не ожидал увидеть тебя так рано, — хмыкнул Вернон и совершенно неожиданно для Гарри потрепал его по голове. — Чего встал-то? Гарри не мог выдавить из себя ни слова. Его рот открывался и тут же закрывался. После этих слов спрашивать о том, как дядя себя чувствует, было глупо — очевидно, что прекрасно. Ну, или он свихнулся — только кто из них, пока было непонятно. — А… я… где… — Гарри опустил взгляд, поджав губы. Слова давались с большим трудом. — Где тётя? Он хотел спросить про Дадли, но так и не решился. Кто знает, если это какой-то вид отрицания лучше было не провоцировать родственников, чтобы не случилось ничего непоправимого. — Петти? — Вернон удивился, крякнул и совершенно неожиданно рассмеялся. Это напугало ещё больше, Гарри отшатнулся. — Она уехала за город к Мардж. Мы же вчера это обсуждали за ужином. Гарри затрясло. Настолько сильно он ещё никогда не пугался. Всё было совершенно не так. Не таким! Дядя никогда не разговаривал с ним столь дружелюбно, так непринужденно. Он ненавидел Гарри просто за его существование. Это всё… ненастоящее. — А… Дадли? Вы помните Дадли? — спросил убито Гарри, теряя последнюю надежду. Вернон молчал какое-то время, обдумывая слова племянника. На его лице не отразилось ни капли узнавания. Он задумчиво пожал плечами и наконец посмотрел на затаившего дыхание Гарри. — Дадли? А кто это? Мир опасно накренился вбок. Потрясенный и напуганный, он просто рухнул на пол. Дядя что-то говорил и тряс его за плечи. Но это ведь было попросту невозможно? Да, можно за одну ночь избавиться от вещей Дадли, можно настолько раствориться в печали, что сознание автоматически заблокирует травмирующие события в голове. Всё это возможно. Но забыть совсем сына — это было… Гарри считал, что такое попросту не могло произойти. Его с большой вероятностью забыли бы даже без посторонней помощи, но Дадли? Гарри поднял плывущий взгляд на склонившегося над ним дядю — его лицо казалось бесформенной кляксой. Дядя что-то говорил, но Гарри практически ничего не слышал. Нужно было успокоиться — это сейчас самое главное. Гарри вспомнил успокаивающий голос тёти на рынке, её мягкие руки, и дыхание постепенно выровнялось. Он совершенно не понимал, что происходит. Возможно, сон, может, новые галлюцинации. Или… Ну, конечно, Том. Гарри раздражённо выдохнул. Вчера Том достаточно ясно продемонстрировал, на что способен. Если он мог спокойно вывести Дадли из дома, да ещё так далеко, умел исчезать и появляться, когда пожелает, значит, мог сделать и всё это тоже. Гарри очень жалел, что тогда в лавке не прошёл мимо. С появлением Тома его маленький мирок начал разрушаться, привычный уклад жизни был грубо и пугающе нарушен. Том сеял вокруг себя хаос, вселял надежду, коверкая при этом всё вокруг, изменяя под себя. Гарри никогда не верил в магию или высшие силы, считая всех этих экстрасенсов не больше чем шарлатанами, но то, что он наблюдал второй день подряд, нельзя было объяснить адекватными причинами. Пропажу Дадли было проще принять, но изменения семьи и дома — нет. — Я в порядке, дядя, — пробормотал он, принимая чужую помощь. — Просто… Как рассказать человеку, который вчера потерял сына и не помнит этого, о том что всё совершенно не так вокруг? Дядя сейчас не считал его, вроде как, сумасшедшим. Так стоило вообще что-то делать? Вдруг Гарри всё только сломает. Может… может, это и к лучшему, что родственники не помнят смерть Дадли? Вернон выглядел намного лучше, чем когда либо вообще. — Это всё новости виноваты. Говорил же Петти, чтобы выключила, так нет же, — раздражённо проворчал дядя, разглядывая Гарри странным взглядом. — Точно в порядке? Я могу остаться дома и… — Нет-нет, — Гарри вскинул ладони в протесте. — Я в полном порядке. А что… какие новости? Не то чтобы ему действительно было интересно, из-за чего, по мнению дяди, ему было плохо. Но это показалось важным спросить. Возможно, в этом крылась подсказка. — О сбежавшем из тюрьмы преступнике, который заказал убийство твоих родителей. Как же его там… Сириус Блэк, кажется. Ты был так встревожен этой новостью и ушёл спать раньше. Мы думали, за ночь тебе станет лучше немного. Гарри нахмурился. Имя «Сириус Блэк» казалось смутно знакомым, внутри наперекор страху появилась вспышка радости. Никакой тревожности или волнения. — Э… да. Я, возможно, слишком переволновался, — пробормотал Гарри. — Но сейчас всё в порядке. Относительном порядке. Дождавшись, когда Вернон уйдёт, Гарри облегчённо выдохнул и направился исследовать дом. Он заглянул сперва в комнату Дадли — там не было ничего, что хоть как-то помогло найти ответы. Ничего не напоминало о бывшем хозяине, даже обои сменились с бордовых на бледно-бежевые. Спустился в гараж, где обычно хранились старые вещи, и с особым трепетом — игрушки и одежда Дадли. Но он ничего не обнаружил. Будто кузена никогда не существовало. С одной стороны, Гарри радовался, ведь родственники явно изменились и относились к Гарри с теплом, почти как настоящие родители, которых у него не было. Но всё равно всё это было неправильным, искусственным. Дадли был той частью жизни, что стала за столько лет привычной. И теперь её не просто отняли — от неё не осталось даже воспоминаний. Конечно, Гарри помнил Дадли, и отнюдь не с лучшей стороны. Но разве это не было жестокостью — стирать память о нём у родителей? Побродив по дому, а также по внутреннему дворику, Гарри вернулся в свою спальню. Здесь было всё привычным и неизменным. Болтающийся на толстом шнуре цоколь, решетки на окнах, мятое покрывало и… Гарри чертыхнулся, стукнув себя по лбу. Утром он так и не убрал результаты своего пробуждения. Он так и не понял причину, по которой его сны изменились, из-за чего вырвало, как к этому всему относиться. Одно Гарри знал наверняка: он пойдёт в дом родителей. Вообще была надежда, что второй подарок — это сам Том. И Гарри буквально поклялся самому себе, что вытрясет из этого психа всё. Даже ценой своей жизни. Это всё было уже за гранью собственного понимания, такие мысли и желания не получалось списать на своё состояние. Галлюцинации не могли стать реальностью, и уж тем более её никак не могли видеть другие. Ну, или Гарри на самом деле лежит в клинике в глубоком сне, и всё это — лишь фантазии. Фыркнув себе под нос, он отправился за ведром и тряпкой. Тётя вернулась ближе к вечеру, она выглядела точно так же, как и всегда. Отличалась разве что поведением, как и её муж. Она была на редкость жизнерадостная, рассказывала Гарри про клуб садоводов куда втянула её Мардж, о новых соседях из дома напротив, а ещё угостила мороженым. Петуния точно так же ничего не говорила о Дадли. Гарри не стал спрашивать и вспоминать прошлое, в конце концов, после разговора с дядей утром это казалось бессмысленным. Вместо этого он помог разложить продукты, приготовил вместе с тётей блинчики, получил парочку выговоров о том, в какой одежде ходит. Тётя явно вознамерилась взять племянника в следующие выходные с собой в торговый комплекс. Он просто пожал плечами. До следующих выходных было ещё далеко, за это время может случиться всё что угодно. Том был как нестабильная аномалия из фильма «Безумие», никогда не знаешь, чего ожидать. Но сегодня Гарри всё же планировал окончательно разобраться с ним. Не убить, конечно, но, возможно, вытрясти ответы и во всём разобраться. Дождавшись, когда родственники уснут, Гарри тихо спустился на первый этаж, достал из комода ключи от дома родителей, накинул свою куртку и так же тихо вышел из дома. На улице уже вовсю царствовала ночь. Небо было чистым, на нём яркими огнями вспыхивали звёзды. Гарри никогда не выходил так поздно из дома. В основном потому, что его держали взаперти, и возможности выйти было крайне мало. В остальном ему просто не было в этом надобности. Но как же всё же было красиво ночью. И тихо. Гарри вздохнул и поежился от прохлады. — И что теперь? — спросил он шелестящее у дома дерево. Но дерево безучастно молчало, лишь поскрипывая от порывов ветра. Гарри поджал губы и обернулся на дом. Закралась трусливая мысль всё же никуда не идти: ведь, в конце концов, теперь его жизнь станет спокойнее и, быть может, если игнорировать Тома, он отстанет? Эта мысль тут же рассеялась, стоило ему вспомнить, чем обычно заканчивались их встречи — изменениями. Так выходило, что всю сознательную жизнь Гарри управляли и решали за него. Родственников не волновало, чего хотел бы племянник на самом деле, докторов в больнице больше беспокоили проблемы ментального здоровья. И единственным, кто, ничего не спрашивая, исполнял внутренние желания Поттера, был Том. Признать это оказалось проще, чем пытаться достучаться до совести. Ему не было жаль родственников. Себя — да. Он много думал, пытался найти себе оправдание и винил за свой эгоизм. Но… разве Гарри не имел права жить, как все? Впервые за эти годы он ощущал свободу, умиротворение и облегчение. Впервые сбегал из дома ночью, не боясь, что его увидят. Тётя и дядя тоже больше не скорбели, им не было больно. Они не помнили, что потеряли. Так почему Гарри так метался между этими пограничными состояниями, между отвращением к себе и радостью? Неужели он не заслужил быть просто… Гарри. Не психом, ненормальным, ублюдком — просто парнем подростком, который сбегает из дома под покровом ночи. В конце концов, ведь не он лично убил кого-то. Улыбнувшись собственной смелости и приобретенной уверенности, он двинулся в сторону остановки. Добираться пришлось с пересадками. Гарри благодарил тётю за подаренные деньги на какой-то из праздников. Эти деньги так и лежали в куртке, ему просто некуда было их потратить. А ещё благодарил ночные электрички и автобусы, на которых он без особых проблем добрался до нужного городка. Годрикова Впадина находилась недалеко от Литтл Уингинга, об этом Гарри знал из справочника путешественника, который хранился у Петунии — тётя раньше мечтала поездить по знаковым местам, но, к сожалению, из-за племянника это было практически невозможно. Благо, что Гарри знал и город, и улицу, где жил когда-то. В принципе, родственники и не скрывали этого, только часто поливали грязью его родителей, считая их безответственными и неотёсанными. А крёстный, как оказалось, и вовсе являлся преступником, который заказал убийство его семьи. Гарри задумался. Словам родственников он никогда особо не верил, в его мыслях и оставшихся воспоминаниях родители представлялись довольно приличными и приятными. Крёстного он помнил очень смутно, в основном только его размытый образ и лающий смех, ещё шершавая ладонь на голове. Ни родители, ни крёстный не ассоциировались у него с чем-то плохим. Возможно, он ошибался, но это совершенно не имело никакого значения. Выйдя на нужной остановке, Гарри поёжился. Вообще Том просил прийти вечером — время, к счастью, не уточнял. Сейчас была ночь. Возможно, не было смысла идти дальше, и уж тем более ожидать, что Том будет дожидаться его на условленном месте так долго. Но Гарри вернулся спустя столько лет в этот маленький город не только из-за Тома, он хотел увидеть свой дом. Три года назад тётя хотела продать дом Поттеров, но не смогла в итоге, так как имуществом мог распорядиться исключительно Гарри по достижению совершеннолетия. Это обнадёживало, но в то же время пугало. Гарри боялся, что тоска по родным как-то отразится на нём. Но это было тогда, сейчас он ощущал предвкушение. Его не останавливало даже то, что там убили Дадли, там всё ещё могли быть полицейские. За домом наверняка следили. Отчего-то была уверенность, что Том точно не стал бы допускать подобное, и, значит, территория дома должна быть нетронутой. А раз Дадли нет, значит, и дела о его смерти тоже. Как оказалось, знать город и название улицы недостаточно. Он плутал между домами, постоянно сворачивая куда-то не туда, пока не вышел к кладбищу. Поросшее травой, заброшенное, оно источало запустение и угрюмое одиночество. Надгробные плиты стояли вкривь и вкось, буквально проваливались в землю. Будто люди, живущие рядом, избегали это место. Проходя мимо одного из надгробий, Гарри на секунду задержался взглядом на пересекавшей камень глубокой трещине. Эта могила ничем особенно не отличалась от остальных, имя было стерто, но Гарри показалось, будто он уже когда-то её видел. Пройдя ещё немного вперёд, он вышел к стоящим вдоль ограды домам: они были, по всей видимости, заброшены, так как в большинстве из них отсутствовали окна. По крайней мере, наконец-то это была именно та улица, которую Гарри искал. Дом Поттеров стоял дальше всех, опустелый и покинутый, лужайка была усеяна булыжниками, фрагментами ограды, досками. Входная дверь отсутствовала, так что в ключах не было необходимости. Внутри дом тоже был разрушен, вокруг валялись вещи, разбитая посуда и части оконных рам. Бежевый комод, весь в потёртостях и с выдвинутыми ящиками стоял у камина. Ящики были выпотрошены, комод пустовал, что ещё сильнее бросалась в глаза лежащая сверху старая фоторамка. Гарри с щемящей тоской и болью потянулся к фотографии, на которой была изображена молодая семья: рыжеволосая женщина в старомодном платье и в шляпке и широко улыбающийся мужчина. А на руках у них сидел малыш. Это был он, Гарри, в объятиях родных людей, которые любили его. Он много раз представлял себе в детстве, что у него есть дом, а в нём — родители, и мама, наверное, испекла бы вкусный пирог в честь его возвращения. Но когда он действительно вернулся, его дом оказался покинутым хозяевами, разрушенным неравнодушными к драгоценностям мародерами. Здесь не было ничего, что хоть как-то напоминало о родителях. Лишь фото и осколки разбитой вазы, которую наверняка очень любила мама. Подавив внутри слёзы и горечь, Гарри не стал задерживаться на первом этаже. Он обошёл довольно просторную гостиную, заглянул на кухню и в столовую, осмотрел кладовку и направился на второй этаж. На самой лестнице он остановился и долго всматривался в темноту пролёта. Внутри пульсировал страх и острое чувство дежавю. Сложно было понять, что делать дальше: с одной стороны, хотелось подняться дальше, с другой же — убежать на улицу. Что-то такое было в этом месте, в окружении обшарпанных и потёртых стен, такое знакомое и жуткое. Пугающее. Какая-то инородная сила тянула его вперёд, и он против собственной воли медленно переступал ногами. Лестница под тяжестью его тела скрипела, темнота сгущалась и обнимала, ему даже казалось, будто с каждым шагом он слышит голоса. В его дрожащей от волнения руке был зажат фонарик, но света всё равно не хватало: его глотала враждебная тьма, она пульсировала в такт его сердцебиению, клубилась вокруг него. Наконец он добрался до второго этажа и остановился напротив нескольких дверей. Все они были закрыты и ручки на них отливали позолотой. Гарри не решался сделать шаг. Наконец откуда-то слева за одной из дверей послышался шорох, затем кто-то словно поскрёбся в дверь, привлекая его внимание. Отступать было поздно, да и глупо — ведь он проделал такой путь совершенно не для того, чтобы убегать от закрытой двери. Сглотнув, потянулся к ручке двери и дёрнул её на себя. Темнота с шипением отступила, дверь скрипнула, разнося эхо по пустому дому, Гарри сделал шаг в неизвестность. Тусклый фонарик практически не давал света, не справлялся с душившей его тьмой, но спустя пару минут Гарри понял, куда попал. И обомлел. Это была детская, такая же разрушенная, как и всё вокруг, но сильнее всего бросалась в глаза детская кроватка — единственное, что осталось нетронутым временем. Она одиноко стояла посреди комнаты и медленно покачивалась. Сквозь окна с прозрачными шторами с воем врывался ветер. Гарри на негнущихся ногах подошёл к кроватке и заглянул внутрь, откровенно опасаясь увидеть что-то совсем жуткое. Но на подушке не оказалось ни крови, ни обезображенного детского тельца, это была всего лишь расписная шкатулка. Он долго не решался взять её в руки, совершенно не представляя, что мог бы там увидеть, но в конце концов всё же поднял и надавил на маленький механизм открытия. Крышка сдвинулась, являя его взору совершенно немыслимое. Руки задолжали, в горле встал ком. Шкатулка выпала из подрагивающих пальцев и с грохотом упала на деревянный пол. Гарри опустился следом закрывая ладонями рот. — Надеюсь, теперь ты мне веришь, Гарри, — насмешливо произнесли у него за спиной. Тошнота усилилась.