Я иду тебя искать...

Дом Уизли встретил их тишиной. Вязкая, прогорклая тревожность ползла по гортани липкой плесенью, бухаясь в желудок ледяным, скользким камнем. Вдоль стен, как стражники склепа, вытянулись ровными рядами тени, неестественно густые и неподвижные. Умирающие лучи заката, словно пятна загустевшей крови, стягивали узкий пятачок коридора по углам, создавая ощущение ловушки. Где-то в гостиной был слышен треск поленьев и тиканье настенных часов. Здесь, на небольшом островке неизвестности, можно было позволить себе помолчать. Никуда не спешить. Время статично. Оно замерло — примёрзло к бежевым обоям разводами краски. Осело тонкой плёнкой пыли на комоде. Гарри намеренно тянул, сам не зная зачем, но каждая клетка его тела вопила, корчилась в ужасе, отказываясь идти вперёд. Страх буравил его изнутри острым шилом, вспыхивал под диафрагмой кислотным пожаром, копошился в глотке клубком холодных, слизистых гадюк, готовых вырваться наружу с рвотным спазмом. Как будто это могло оттянуть момент неизбежности. Гарри судорожно, с хрипом вдохнул тлетворный воздух, сжимая влажной от пота ладонью палочку, и сделал шаг вперёд. Гостиная оставалась такой же неуютной и пустой, какой оставил её Рон. Рядом послышался дрожащий вздох. Гарри повернул голову и посмотрел на Рона. Ужас, чистый и первобытный, сковал их обоих. Колени подкашивались, превращаясь в студень, горло сжимал невидимый тугой ошейник из колючей проволоки. Дикое, животное желание — бежать! Бежать прочь от этого проклятого места, забиться в угол, заткнуть уши ладонями, чтобы не слышать это гнетущее жужжание, чтобы не чувствовать этот пропитанный страхом воздух. Не знать. Не ощущать. Не видеть. Гарри почти позволил этим паническим мыслям утащить его в бездну, но краем затуманенного страхом глаза он уловил какое-то шевеление на лестнице. Что-то чёрное, аморфное, словно сгусток самой тьмы, дрогнуло и качнулось взад-вперёд с мерзкой, паучьей плавностью. Сглотнув, Гарри резко развернулся в ту сторону. Он принципиально избегал взгляда на коробку, которая по-прежнему стояла на журнальном столике. Весь его сжатый в тиски страх был прикован к этой нечёткой, пульсирующей тени, затаившейся в зловещем мраке между этажами. — Люмос! — вырвалось у него хриплым воплем. Яркая, почти болезненная вспышка света рванулась из кончика палочки, разрывая в клочья замерших по углам теней. Она вобрала в себя весь сгустившийся, почти осязаемый ужас, что душил Гарри, не давая полноценно вдохнуть. Мерцающий шар света, оторвавшись, воспарил в застоявшемся воздухе, на мгновение застыв над их головами. А потом — резко, нервно дёрнулся в сторону лестницы, отбрасывая прыгающие, искажённые тени. Что-то тяжелое, металлическое, с глухим стуком упало наверху и покатилось по слабым доскам второго этажа. Пронзительный скрип половиц разорвал могильную тишину и зыбкое, натянутое до предела напряжение. И на лестнице, в разорванном светом Люмоса мраке, проступила фигура, закутанная в чёрную, струящуюся мантию, впитавшую весь свет вокруг. В её руке, похожей на скрюченную ветвь, сжималась палочка. Рон что-то прохрипел, нечленораздельное, и сделал воинственный, но неуверенный шаг вперёд, поднимая свою палочку. — Петрификус… — Протего! — одновременно разрезали тишину голоса — мужской, принадлежащий Рону, и женский, принадлежащий… Гермионе? Гарри вздрогнул всем телом, и инстинктивно отвел свою палочку в сторону, впиваясь взглядом в дрожащие, словно в мареве, контуры фигуры. Густая мантия скрадывала не только очертания, но и сам объём, делая её плоской, как тень. Перед ними мог оказаться хоть сам дементор, имитирующий голос подруги. Гарри нисколечко не поверил в этот обман, но всё же… Всё же заклинание, что рвалось с его губ мгновение назад, с шипением погасло и впиталось в пол. Гарри позволил себе поверить в эту ложь. И в этот миг фигура на лестнице резким, неестественным движением скинула глубокий капюшон, представая перед ними заплаканной и напуганной Гермионой. Их Гермионой. Гарри ощутил, как сковывающее его оцепенение чуть ослабло, а горло перестало сжимать так яростно тугим обручем. Это была Гермиона. Ведь, правда же? Гарри покачал головой, окончательно теряясь в зыбком болоте собственных ощущений. В кошмарах, что насылал Волдеморт, иллюзии были безупречны — они дышали, пахли, повторяли каждую черточку, каждую интонацию настоящего человека. Но ведь это была Гермиона. Его лучшая подруга, которая всегда оставалась рядом несмотря ни на что. Даже во снах она была с ним и поддерживала тот бред, что царил в его голове. Сейчас она выглядела сломленной и уставшей, смертельно напуганной. По её щекам градом текли слёзы. Тряслись руки и подкашивались ноги. Он видел это по побелевшим, как у мертвеца, костяшкам пальцев, вцепившихся в перила с такой силой, что дерево, казалось, вот-вот треснет. Рон, в отличие от Гарри, не терзался сомнениями. Он рвано, с хрипом выдохнул и бросился вперёд, широкими шагами преодолевая расстояние. Его сильные руки сжали хрупкую фигуру в крепких, почти болезненных объятиях. Он что-то бормотал, захлёбываясь, уткнувшись лицом в её шею — слова терялись в рыданиях. Ему самому хотелось расплакаться и сжаться в комок. Сглотнув ком горечи, он медленно, как во сне, повернул голову к журнальному столику. К коробке. В нос ударил резкий, сладковато-тошнотворный запах разложения, смешанный с запахом старой крови и чего-то ещё, невыразимо отвратительного. Что-то скреблось внутри ящика, тихо, настойчиво, словно когтями по картону. Гарри сделал шаг в ту сторону, всё его существо напряжено до предела, краем глаза он старался не упускать из виду плачущих Рона и Гермиону. Что-то было не так. Внутри всё сжалось в ледяной ком, сердце забилось бешено, лихорадочно трепеща где-то в самой глотке, заливая рот горькой, солоноватой слюной. Гарри подошёл ближе, его ноги были ватными. Тень в коробке, притаившаяся в складках смятой, темной ткани, вдруг замерла. Шорох прекратился, и на Гарри обрушилась зыбучая, давящая тишина, звонкая от собственного бешеного пульса. Ненадопожалуйста…. Голос сзади раздвоился, сливаясь с шумом в ушах. Но Гарри, ведомый каким-то нечеловеческим, гибельным любопытством, проигнорировал мольбу. Он подошёл вплотную к столу. Сердце колотилось в висках, в ушах, противным, глухим боем барабана. …яжездесь. Здесь? Разве? Гарри горько усмехнулся, и, словно заворожённый, направил палочку на коробку. Шарик света послушно поплыл к ней, отбрасывая колеблющуюся тень на потолок. На него пахнуло волной невыносимого, сладко-гнилостного смрада, от которого свело желудок. Со дна коробки, широко распахнутыми, остекленевшими от ужаса глазами, смотрела Гермиона. Её лицо было мертвенно-серым, рот искривлен в беззвучном крике, волосы слиплись от тёмной, запекшейся крови. Взгляд был пустым и безжизненным. Гарри не услышал собственного крика. Он резко, с силой отпрянул, и в ужасе перевёл взгляд на лестницу. На то, что сжимало в своих объятиях Рона. Фигура, лишь мгновение назад бывшая Гермионой, преобразилась. Её черты поплыли, как воск на огне. Мантия слилась с телом, став чёрной, лоснящейся кожей. Голова вытянулась, став неестественно узкой, с глубоко посаженными, горящими тусклым жёлтым светом глазами-щелочками. Рот растянулся в беззубой, влажной щели, из которой сочилась чёрная слизь. Тело стало долговязым, костлявым, с несоразмерно длинными, многосуставчатыми руками, которые сейчас, как стальные тиски, сжимали Рона. Пальцы, тонкие и костлявые, как у скелета, обтянутые той же влажной, черной кожей, впились ему в спину и грудь. От существа исходил волнами тот же смрад гниения, что и из коробки, смешанный с запахом озона и запёкшейся крови. Оно дышало тихим, хлюпающим сопением. Гарри порывался закричать. Позвать. Отшвырнуть это чудовище. Сделать хоть что-нибудь! Но… Язык распух, одеревенел и примёрз к нёбу, как кусок ваты. Горло спазмировало. Яжепросиланенадо… И в следующую секунду тварь сжала Рона своими уродливыми, многосуставчатыми клешнями со страшной, нечеловеческой силой. Раздался ужасающий, влажный хруст — ломались рёбра. Рон издал булькающий, захлёбывающийся стон. Из его рта хлынула алая пена. И Гарри услышал мерзкое, сочное чавканье и хлюпанье внутри груди друга, когда внутренности сплющивались и рвались под невероятным давлением. Рот мерзкой твари раскрылся шире, обнажая чёрную, пульсирующую глотку, и казалось, он затягивал в себя не только воздух, но и сам свет, искажая пространство вокруг. И только тогда, когда тело Рона безжизненно обмякло в этих кошмарных объятиях, а желтые глаза-щелочки уставились прямо на него, Гарри наконец закричал. Крик вырвался из его пересохшего горла диким, нечеловеческим воплем чистого, невыразимого ужаса, эхом разнесясь по проклятому дому.

***

Из сна его выдернуло резко. Сон ещё держал его в липких объятиях, когда он с глухим стуком рухнул с кровати на холодный пол, больно ударившись плечом. Перед глазами плясали кровавые мушки, сердце бешено колотилось под челюстью, в висках, в горле, словно попавшая в ловушку птица. Он крепко зажмурился, пытаясь досчитать до десяти, но цифры путались, сливались в кашу из мерзких, кровавых образов: влажный хруст рёбер Рона, остекленевшие мёртвые глаза Гермионы в коробке, чёрная, лоснящаяся тварь с беззубым ртом-воронкой… Выдох вырвался сдавленным стоном. Страх пульсировал в горле мерзким, живым комом. Его потряхивало от одной только мысли, что это могло случиться в реальности. Кое-как поднявшись, его качнуло в сторону, словно корабль попал в шторм. Ноги были ватными, голова — тяжёлым шаром, набитым колючей ватой. Мир плыл. Добравшись до туалета, он рухнул на колени перед унитазом. Очередной спазм вывернул его наизнанку. Желчь жгла горло. Как жить с этим? — металась мысль в опустошённом черепе. Он не сомневался — это проделки Волдеморта. Только Том мог создать такой ад в его голове. Только он хотел, чтобы Гарри видел, как ломается, гибнет всё самое дорогое. Та маленькая победа даже не считалась его собственной. Она принадлежала смерти. Разве не её образ он видел в кошмаре? Гарри выкрутил вентиль с ледяной водой на полную и окунул лицо, скрёб кожу ногтями, пытаясь содрать налипший ужас. Постепенно страх чуть притупился, руки перестали дрожать. Медленно, с трудом поднял глаза на своё отражение в зеркале. Глубокие, фиолетово-синие синяки залегли под глазами, кожа была мертвенно-серой, губы потрескались. Выглядел он ужасно, даже ужаснее, чем когда валялся в коме. Хотелось разрыдаться. Но не успел он окончательно размотать своё состояние до эмоционального апокалипсиса, как за стеной что-то хрустнуло. Дверь распахнулась, и на пороге показалась Гермиона. Живая. Настоящая. Сердце Гарри сжалось в ледяной ком. Он инстинктивно отшатнулся, прижимаясь к раковине. Она могла быть частью очередного кошмара, насланного ему Томом. Гарри бы не удивился. — Гарри, ты проснулся, — Гермиона словно не замечала этой заминки, протянула к нему руки. В её глазах стояли слёзы, будто он тяжело болел и ей было сложно смириться с этим. Сглотнув, он силой воли заставил себя стоять на месте. В конце концов, кошмар не может же повториться? — Гарри?.. Коснувшись её плеча, притянул к себе и обнял, ощущая запах лавандового шампуня и тепло её тела. Прикрыл глаза, позволяя себе расслабиться наконец в дрожащих объятиях подруги. Он так испугался, что потерял её навсегда. Ещё хуже, если бы он потерял их обоих. Гарри не был уверен, что смог бы с этим справиться. — Всё… всё в порядке, — прохрипел он в её волосы, голос сорвался на шёпоте. — Просто… кошмар. Я… Мне нужно прийти в себя. Просто дай минуту. — Ты проспал два дня, — глухо пробормотала подруга, вцепившись в его кофту пальцами. — Я… я боялась что ты… что снова не проснёшься… что навсегда… Ей не нужно было договаривать, чтобы Гарри её понял. Он нахмурился, отчаянно копаясь в памяти. Последнее, что всплывало, это появление Рона. Но… Это был сон. Потому что Гермиона здесь, живая и здоровая, прижимающаяся к его груди. Значит, никакого затворничества не было и того психолога, похожего на Снейпа, тоже? Но что было в таком случае до тех событий во сне? Гарри попытался напрячь память, но между тем ритуалом и появлением Рона зияла огромная пропасть. Пустота. Как будто в этот промежуток времени не существовало. Чёрт. — Гермиона… — он осторожно отстранился, придерживая её за плечи, впиваясь взглядом в измождённое лицо. — Ты, главное, не волнуйся. Просто… скажи, какое сегодня число? — голос звучал неестественно спокойно. — У тебя провалы в памяти? — напряжённо спросила подруга, заглядывая в глаза. — Сегодня двадцатое августа… Ритуал случился в начале августа, когда Гарри только пришёл в себя. Дерьмо. — Я не помню ничего, что произошло после… после моего возвращения, — пробормотал он, сглатывая. — Помню только ритуал, который провёл Том. А дальше… — Ритуал? — Гермиона покачала головой, её глаза расширились от волнения и… страха? — Гарри, ничего такого не было. Ты вышел из комы третьего августа. Мы забрали тебя сюда. Все эти дни… ты восстанавливался. Было тяжело. У тебя… были срывы. Панические атаки. Ты… ты почти не говорил. Не помнишь вообще ничего? Ледяная рука схватила Гарри за горло. По спине ползли мурашки леденящего ужаса. Нет-нет-нет. Этого не может быть. Невозможно. Так не бывает. — Крестраж… — Крестраж внутри тебя был уничтожен! — голос Гермионы дрогнул. Она погладила его по плечам, пытаясь успокоить, но это лишь распалило в нём ярость. — Во время битвы за Хогвартс, когда ты отправился в Запретный лес. Волд… Он убил тебя, — сглотнула тяжёлый ком Гермиона, глядя на друга отчаянно. — Убил внутри тебя крестраж. А потом ты впал в кому. — Я не… — Гарри отшатнулся от неё, уходя от прикосновений. — Гермиона, что ты несёшь?! Я помню, что очнулся в Мунго, где узнал о ваших экспериментах с зельем, которое должно было уничтожить во мне крестраж. По итогу этот мерзкий осколок захватил моё тело! Ты хочешь сказать, что две недели моей жизни просто взяли и испарились в голове? — Гарри, успокойся… — она сделала шаг к нему, руки дрожали. — А ещё ты обманула меня! — выпалил он, тыча в неё дрожащим пальцем, обвинение вырвалось из самого нутра, из той чёрной дыры, где копошились страх и ярость. — Во время битвы! Ты… ты… Острая, белая боль пронзила череп. Искры брызнули перед глазами. Мир закачался, потемнел. Его повело, но он удержался, впившись пальцами в стену. Чёрные точки плясали перед глазами, сливаясь с образом Гермионы — такой же потерянной и напуганной. — Гарри! — Гермиона бросилась к нему, подхватив под локоть, её лицо исказилось чистым страхом за него. И в этот момент волна стыда накрыла с головой. Мерзкий, липкий стыд. Она здесь, из последних сил пытается его удержать, а он… Он обвиняет её. В чём? В том, что она жива? В том, что она с ним? — Прости… — пробормотал он сбивчиво, схватив её за плечи. — Прости, я не должен был… Я запутался. Мы помним совершенно разное… — Ох, Гарри… — слёзы хлынули из её глаз, тихие, бессильные. Гермиона прижалась к его груди, тонкие пальцы впились в его бока с отчаянной силой. Её тело сотрясали беззвучные рыдания. — Это ты прости. Нас… нас предупреждали, что… что возможны провалы. Искажения памяти. Галлюцинации. Я… я надеялась, что тебя не коснётся… — она сглотнула тяжёлый ком. Гарри нахмурился, резко осознавая, что чего-то не хватает. Он перевёл взгляд на макушку Гермионы и, собрав в кулак всё мужество, поинтересовался: — А Рон где? Тело в его руках напряглось и замерло. Гермиона, казалось, даже дыхание задержала. По позвоночнику снова будто провели куском льда. Мир на мгновение дрогнул, опасно качнувшись. И если бы не её руки, сжимающие его, он, вероятно, рухнул бы. — Рон… умер. Ты не помнишь? — её голос прозвучал откуда-то издалека, чужим, надтреснутым шёпотом, полным невыносимой боли. — На него упала колонна. Внутри него всё оборвалось. Органы будто кто-то заморозил, а тело подвергли Круциатусу. Множественному и болезненному, отчего захотелось умереть. Здесь и сейчас. Глотку обожгло неприятием, отрицанием, усмешкой. Он фыркнул. А потом засмеялся. Громко, истерично, до слёз, до боли в животе. Как над самой смешной шуткой в мире. Как будто Гермиона только что рассказала невероятно глупый анекдот. Это было нездорово. Его внутренности сжало с такой силой, казалось чудом, что он всё ещё стоит на ногах. О, как бы он сейчас хотел исчезнуть. Раствориться и никогда не существовать. Нет-нет-нет-нет. В голове всё перемешалось, звенело, стучало, хаотично металось. Смех забился в горле, превращаясь в надрывный кашель, а потом в сдавленный вой. Он обнаружил себя стоящим под холодными струями душа, стуча зубами, рядом стояла Гермиона, смертельно бледная и перепуганная. Гарри был моральным уродом, изводя близкого ему человека. Она единственная, кто остался с ним, кто не бросил его и заботился всё это время. И чем он отплатил? Истерикой? Обвинениями? Срывом? Гермиона была не виновата, что в его голове творится невесть что. Проделки Тома ли это, или таким образом мозг создал ситуацию, где смерть Рона — это неизбежность, которую ему нужно было принять. Гарри, вероятно, поэтому ничего не помнил. Чтобы защититься от болезненных воспоминаний. Сжал кулаки и затылком приложился о стену. Перед глазами потемнело. — Прости… — выдохнул он, глотая ледяную воду и собственные слёзы. — Это нормально, — её голос был тихим, безжизненным, даже болезненным. Она прикрыла воспалённые, покрасневшие глаза. И как он раньше не замечал этого? Её запавшие щеки, синеву под глазами, трещины на пересохших губах. Она сама едва держалась. Гермиона глубоко, с усилием вдохнула. — Это защитная реакция. Ты отказывался воспринимать утрату и, вероятно, твой мозг придумал какое-то другое объяснение. — Мне приснилось, что я потерял вас обоих, — пробормотал Гарри, нащупав руку подруги, сжал её. Холод пробрался под кожу, замораживая кости. — Я совершенно не понимаю, что… что происходит. Где правда, а где ложь? Я точно помню, что Том вернулся. Провёл ритуал, пришла смерть. Я… не понимаю. — И это тоже нормально, — кивнула Гермиона, как будто эта шкала нормальности в её голове действительно существовала. Гарри не стал спорить, но и принять, что он, вероятно, скатился с катушек, отказывался. Либо Гермиона сошла с ума, либо он. Ну или это очередной сон, который просто нужно было перетерпеть. Что ж, мифическая смерть Рона выглядела не так страшно, как-то, что было во сне. По крайней мере, этого Гарри не видел. Или не помнил. — Ты отрицаешь произошедшее. Твой мозг создаёт другие версии событий, чтобы заполнить пустоты. Но… То, что случилось, нет ничьей вины. Война уносит жизни, забирает всё самое дорогое, уничтожает в нас лучшее. Мы теряем то, что было когда-то нами. Тебе просто нужно принять это и идти дальше, понимаешь? Ты не можешь всю жизнь прятаться во снах, придумывать тысячу вероятностей, почему Рон мог бы погибнуть. Тебе не станет легче, если ты будешь видеть его смерть каждый раз. — Я не… — Ты да, Гарри, — с нажимом перебила Гермиона. — Волдеморт пал, ты убил его. Рона не стало. Мы… теперь сами по себе. Пора принять эту действительность, — вздохнула она, устало потирая уголки глаз. — Пойдём заварим чай. Нам нужно успокоиться. Гарри отказывался это принимать. В его картине мира их трио никогда не разлучалось. Даже тогда в лесу Дин, когда им пришлось скрываться от Волдеморта, они казались неуязвимыми. И когда попали в Малфой-мэнор — выбрались же! Да, не обошлось без травм, но главное, что выбрались оттуда живыми и относительно целыми. Гарри был везучим, и эта везучесть распространялась на всех, кто был с ним рядом. Почему же в таком случае она дала сбой? Гарри не хотелось сейчас думать об этом, не хотелось анализировать, не хотелось искать каких-то оправданий тому, что могло произойти или чего никогда не случалось. Он знал лишь одно: чем бы оно ни было, рано или поздно и это закончится. Всегда заканчивалось. Возможно, это очередной кошмар, насланный ему Томом, и нужно просто подождать, когда он закончится. Гарри так мечтал поскорее проснуться…

***

Мир вздрогнул, исказился, как отражение в разбитом стекле, и рванул вперёд со свистом быстрой перемотки. Гарри не успел вдохнуть, как его вышвырнуло из удушливой атмосферы Гриммо. Он грубо проехался коленом о мокрый, холодный асфальт, боль пронзила сустав, органы сжались в один болезненный узел. Голова закружилась от насильственного смещения в пространстве. Сглотнув ком горечи и страха, он поднял голову, ослепленный тусклым светом уличного фонаря. Заброшенное здание встало перед ним как гниющая тень прошлого, ощетинившаяся выбитыми окнами-глазницами. Знакомое. Сердце ёкнуло. Да, точно, эта заброшка, в которой Дадли и его друзья угрожали ему. Сколько Гарри тогда было? Лет четырнадцать? Казалось, целую жизнь назад. Заросший бурьяном и крапивой вход зиял чёрной пастью. Темнота внутри пульсировала, дышала сыростью и чем-то… сгнившим. Гарри, шатаясь, поднялся на ноги, игнорируя боль в колене. Глухое облегчение смешалось с леденящей тревогой. Хоть что-то, кроме четырёх стен и тягостного молчания Гермионы, её усталых, полных жалости и непонимания глаз. Их последняя ссора о Роне, о Томе, о его «навязчивых мыслях» висела в воздухе Гриммо тяжёлым смогом. Гарри не знал, как доказать ей, что Том, которого он воскресил своими-не-своими руками, был на свободе. И что ей нужно быть начеку, быть бдительной, не оставаться в одиночестве. Гарри раздражённо фыркнул собственным мыслям. Перетерпи, Гарри, это пройдет, — звучал в голове её голос, фальшиво-успокаивающий, как плацебо. Как будто его душу рвали на части, а ему советовали выпить чаю. Гарри смотрел на зияющий чернотой проход и не решался войти внутрь. Он, если честно, так устал от всего происходящего, от непонимания, где реальность, а где кошмары Тома, что просто перестал бояться. Как будто в порядке вещей, что чья-то невидимая сила выдернула его из дома и швырнула сюда. Как бы напоминая ему, что ничего ещё не кончено и Гарри обязан продолжать эту борьбу. Но для чего ему стараться? Для кого? Ему казалось, что весь мир отвернулся. И Гарри, убеждённый в своей правоте, шагнул дальше, сознательно впуская в себя липкую, холодную тьму заброшки. Царивший внутри полумрак ложился на стены липким заревом. Воздух был спёртым, пропитанным пылью, плесенью и… металлическим привкусом крови. Глаза медленно адаптировались, выхватывая из мрака: обвалившуюся штукатурку, груды битого кирпича, граффити, похожие на кровоточащие шрамы. В памяти всплывали лишь обрывки: бег, крики Дадли, панический удар сердца. Ни палочки, ни защиты. Он обхватил себя руками, пытаясь сдержать внутреннюю дрожь, не от холода, а от предчувствия, будто это могло спасти его от надвигающегося шторма в лице Волдеморта. Прикрыв глаза, несколько раз вдохнул и постарался убедить себя, что всё происходящее — это сон. Очередной кошмар, в который его затянул Том. Тишину разорвали шаги. Мерные, неспешные, сначала где-то вдалеке, в лабиринте коридоров, потом ближе, гулко отдаваясь в пустоте. Гарри вжался в холодную, шершавую стену, впился взглядом в чёрный провал коридора. Казалось, сама тьма тянула к нему щупальца. Волна первобытного ужаса накрыла с головой. Никогда прежде он не боялся Волдеморта по-настоящему, даже когда тот был самой худшей версией себя. Что поменялось теперь? Может, это из-за того, что Том выбрал извращённый вид пыток и больше не трогал его самого. Зачем, если можно наслать кошмар, где умирают его близкие. Том материализовался из теней, будто сама тьма приняла человеческую форму. Его улыбка была тёплой, почти дружелюбной, и от этого — в тысячу раз пугающей. — Гарри Поттер, рад, что ты почтил меня своим присутствием, — протянул он торжественно, будто это не он выдернул Гарри из собственного дома. — Не взаимно, — рыкнул Гарри, раздражённо. — Чего ты хочешь?! Почему ты продолжаешь меня доставать, Том?! Ты и так получил свободу. Чего тебе ещё нужно? Ещё минутой назад Гарри был абсолютно уверен в собственном спокойствии и безразличии к происходящему. Ну просто потому, что это дерьмо было очевидным. Том был предсказуем. И Гарри не тот забитый шизик из комы. Сны не прекращались, они перетекали из одного кошмара в другой, чтобы он в итоге оказался здесь. Перед человеком, которого ненавидел всю свою жизнь. Перед местом, в котором мог однажды умереть. Этот символизм вызвал тошноту. Ярость внутри вспыхнула ярким ревущим пламенем, снося на своём пути всё. Он готов был накинуться на Тома с голыми руками, сжать хрупкое, бледное горло пальцами и душить-душить-душить, пока тот не начнёт хрипеть, а глаза не затянет предсмертной пеленой. Чтобы почувствовать, как замедляется пульс. В его воображении Том почти не сопротивлялся, раскинув руки, доверчиво откинув назад голову. Будто ожидая, что так всё и будет. — Ну, ну, не горячись, — Том наклонился, нарушая личное пространство с циничной лёгкостью. Его лицо оказалось в сантиметрах от лица Гарри. Дыхание, тёплое и влажное, коснулось губ. — Только от тебя зависит, мой дорогой, спасёшь ты тех, кого называешь близкими, или обречёшь их на смерть. По позвоночнику проскакал табун мурашек. Гарри сжал кулаки, посмотрел в тёмные туннели глаз. — Это сон, — заявил он, но голос предательски дрогнул. — Ты — ненастоящий. Всё это — иллюзия! Хриплый, короткий смешок. Глаза Тома потемнели до цвета мокрого графита. Ребра Гарри сжали стальные тиски. Голова закружилась. Кого на этот раз? Чью агонию ему предстоит наблюдать? Чтобы он почувствовал всю беспомощность, всю тщетность своего сопротивления. Чтобы понял: спасти всех — невозможно. Жертва неизбежна. Ради всеобщего блага. — Мне решать, когда этот сон закончится, — протянул Том довольно, ничуть не разозлившись. . — Зачем?.. — Гарри сглотнул. Снова вернулось то самое состояние потери контроля над эмоциями, над собой, над ситуацией в целом. — Почему ты делаешь это? — Потому что я так хочу? — полувопросительно заметил тот, обдав Гарри горячим дыханием. Желудок сжался, кольнуло болью между бровей. Гарри вжался в стену ещё сильнее, уходя от чужого внимания. Похоже, Тому не были знакомы понятия личных границ. — Потому что только так я могу получить над тобой контроль. Потому что только так могу причинить тебе боль… Ты всегда беспокоишься о других, но не о себе, Гарри Поттер. Это был не ответ. Не совсем то, чего Гарри хотел услышать. Слова Тома его пугали, но он не услышал ничего нового. В принципе, это тоже было вполне очевидно, что Том желает заполучить контроль над всем, к чему прикасается. Особенно над Гарри. Том нашёл его слабость и теперь использовал её, играл с ней, взывая к его благородству, к его жертвенности. Знал, что Поттер пойдёт на всё, чтобы защитить того, кто ему дорог. Ну или почти на всё. Гарри сомневался, что сможет переступить через собственные принципы, если его поставят перед выбором, который он будет сделать не в состоянии. Дамблдор всегда говорил, что если выбора нет, жертвуй тем, что менее важно. Пожертвуй человеческой жизнью, если это в итоге приведёт тебя к победе. Но Гарри всегда старался искать компромиссы, чтобы спасти души невинных. Он с лёгкостью пожертвует своей душой и жизнью, если это спасёт кого-то. Гарри больше не являлся крестражем и не представлял собой никакой ценности. А остальные… они справятся, он был уверен в этом. — Разве ты сам не сказал в прошлую встречу, что я больше не имею значения для тебя? Разве не ты говорил, что я жалок в твоих глазах? Зачем тогда… Холодные пальцы прижались к его губам, затыкая. Лицо Тома придвинулось вплотную. Их носы соприкоснулись. Сухие, тонкие губы коснулись тыльной стороны его же ладони, лежащей на губах Гарри. Интимный, мерзкий жест. Гарри вздрогнул всем телом, но удержался. Только бы не упасть. Не показать слабость. Он почувствовал, как губы Тома растянулись в улыбке. Глаза суженные, хищные, сверлили его. — Так и есть. Но видишь ли… Не всё так однозначно. Это дело привычки. Ты единственный, кто меня по-настоящему понимает. С кем мы похожи. Разве кто-то другой на твоём месте будет смотреть на меня с таким бесстрашием и вызовом? Нет. Все трясутся от страха, либо кидаются в крайность. Все они — скучны. Предсказуемы, — он резко отстранился и развернулся, мантия взметнулась. — Пойдем. Наша гостья уже заждалась. Его сковала тревожность. Она пульсировала в груди, собиралась желчью на языке, концентрировалась болью в висках. Гарри жалел, что не убил эту тварь, как только очнулся после ритуала. Пока была такая возможность. Пока тот выглядел так невинно и спокойно. Всего-то нужно было воткнуть ему нож в сердце и… представив себе такую картину, его замутило, ненависть поднималась к глотке рвотным позывом. Он трус. Пока Гарри боролся с собственными мыслями, Том провёл его в какой-то подвал — что ж, ни один злодей не может обойтись без подобного клише. Гарри сглотнул, заметив массивную, ржавую клетку в центре сырого, промозглого пространства. Замер. Сердце упало в пятки. Свет вспыхнул слепяще-ярко откуда-то сверху, больно ударив по глазам. Но он проигнорировал это. Руки задрожали, не раздумывая рванулся вперёд, вцепился в холодные, толстые прутья клетки. Там сидела Джинни. Его милая и отважная Джинни. Та, кто бесстрашно бросилась на Беллатрикс Лестрейндж, та, кто не испугалась Волдеморта и вышла против него. Сейчас она выглядела совсем печально. Волосы спутанными клочьями свисали по плечам. Глаза потухшие, безразличные. Пустые. Будто не живая вовсе. — Джинни! — его крик разорвал тишину, дикий, отчаянный. Он взывал к магии, к Мерлину, к Богу, чтобы вытащить её из этого капкана. Внешне она выглядела вполне целой и невредимой, на одежде не было никаких пятен. Ни царапин, ни синяков, ни открытых ран. Либо Волдеморт залечил их, либо воздействовал на неё как-то по-другому. Круциатус? Ярость. Чистая, неконтролируемая. Он взвился, как пружина, не помня себя. Бросился на Тома, вцепился в ткань пиджака, тряся его, выкрикивая в спокойное, улыбающееся лицо что-то бессвязное, полное ненависти. Кулак со свистом пролетел мимо щеки. Даже удалось повалить Тома на пол. И тут же невидимая сила, грубая и безжалостная, швырнула его через всё помещение. Гарри ударился спиной о бетонную стену, воздух выбило из лёгких. Гарри задыхался, кровь стучала в висках. Истерика подкатывала комом к горлу. Он закричал. Долгим, безумным воплем отчаяния и ярости. И его крик слился с надрывным, хриплым вскриком Джинни из клетки. Гарри захлебнулся, затих, уставившись в ту сторону. Он ничего не видел, слышал лишь собственное тяжёлое дыхание, которое смешалось с хриплым отчаянным воем Джинни. — Джинни?.. — шёпот сорвался с губ, полный щемящей надежды. — Джинни, ты меня слышишь?! — Гарри? — голос был слабый, дрожащий, но живой! — Это… это ты? Гарри! Что бы он ни говорил, не верь! Не слушай! Пусть я… — она зашлась в страшном, влажном кашле. Что-то влажное и тёмное шлёпнулось на пол клетки. Гарри дёрнулся. — Отпусти её, ублюдок! Отпусти, слышишь? Я… я убью тебя, — прошипел он отчаянно. — Я же здесь. Отпусти её… — Отпустить? — фыркнул Том откуда-то сбоку. Гарри вздрогнул, почувствовав горячее дыхание у самой шеи. Сердце заколотилось в горле. — О нет, дорогой. Какой же тогда смысл было притаскивать её сюда, тратить столько сил и нервов, чтобы… отпустить? Я хочу, чтобы ты видел её смерть. Это будет незабываемое зрелище. Красивое. Ты оценишь, обещаю, — сухие губы коснулись его шеи, поползли вверх, к виску. Гарри не хотел чувствовать. Он извивался, пытаясь уйти от прикосновений, от пальцев, которые скользили по его скуле, очерчивая линию подбородка с жуткой, почти ласковой нежностью. Тошнота накатывала волнами. Собрав всю волю, он резко повернул голову и плюнул. Прямо в безупречное, ненавистное лицо. Было очевидно, что он не сможет помешать случиться этой смерти, лишь хотел оттянуть этот момент, возможно, отвлечь Тома на себя. Чтобы тот обрушил свою ярость на него. Тишина. Место, где губы Тома коснулись его, горело как от ожога. Тело била мелкая дрожь — от адреналина и ярости. Он ничего не видел, теперь ещё и не слышал. Его схватили за щёки, больно сжав пальцами, вынуждая приоткрыть рот. Что-то жидкое, горькое и тёплое полилось в его горло. Как он ни пытался сжать зубы или увернуться от пальцев, ничего не получалось. Он не смог определить, что это за гадость, а когда почувствовал — точнее, не почувствовал собственного тела — в ужасе закричал. Но крика не было, его связки словно кто-то стянул верёвкой. Темнота расступилась, являя размытому взгляду подвальную комнату. Ту самую клетку, но уже открытую, и Джинни, сотрясающуюся в рыданиях на полу и смотрящую на него. Нет-нет-нет-нет! Отпусти её. Не трогай. Не касайся. Нет. Пусть это буду я! Отпусти…. Он надеялся, что Том слышит его мысли, но тот, поджав губы в немом укоре, покачал головой. Мол, у тебя был шанс, и ты его бесполезно потратил. Если бы Гарри мог чувствовать своё тело, он бы попытался вырваться ещё раз, он бы закричал, заплакал, умолял, если потребуется. Он бы… Да ничего бы он не смог сделать. Том не из тех, кто захочет поддаться на глупые уговоры. — Ну почему же, — протянул тот, возвышаясь над хрупкой фигуркой Джинни. — Если бы ты попросил меня вежливо, я бы, возможно, выполнил твою просьбу и сохранил бы жизнь маленькой ведьме. Но ты так хотел показать свою дерзость, — вздохнул он, будто сожалея. — А расплачиваться придётся ей. Всё, что Гарри мог, это смотреть. В глаза будто песок насыпали, он не мог закрыть их или отвести взгляд в сторону. Мысленно, словно читая мантру, всё молил, чтобы тот отпустил Джинни. Она ни в чём не виновата. Это он… всегда он. Все и всегда расплачивались за его ошибки. Как будто ему мало было увидеть смерть лучшего друга, теперь его хотели окончательно сломить, убив любовь. Том хладнокровно и беспощадно вскрывал в нём нарывы, прижигал раны паяльником и смотрел с добродушной улыбкой. Ничего светлого внутри не оставалось, чтобы бороться, чтобы сопротивляться. Он так устал. Джинни вдруг распахнула широко глаза и вскинула руки, воспарила в воздух. Гарри прекратил свои метания и тоже посмотрел в ответ. Взглядом попытался передать ей всю гамму своих чувств: попросить прощения, как-то поддержать, но ком, вставший в горле, мешал дышать, а пелена слёз не позволяла видеть. Всё его тело в одно мгновение одеревенело, превратившись в камень. Джинни закричала, когда из воздуха материализовались веревки, опутывая трясущееся тело в воздухе, сжимая. Гарри всё трясло внутри, как желе какое-то, по позвоночнику и рукам полз холод. Он сглотнул, когда сфокусировался на этих веревках. Толстые, жилистые, цвета запекшейся крови стебли, усеянные черными, загнутыми шипами, как когти хищной птицы. Они обвили её руки, ноги, талию, впиваясь шипами в тонкую кожу. Алая роса выступила на запястьях, щиколотках. Джинни выгнулась в немой гримасе боли, но побеги стягивались с неумолимой, дьявольской силой. Чем больше она дёргалась, тем глубже вонзались шипы, разрывая плоть. Её тихий стон перешёл в пронзительный, раздирающий душу вопль. Растение настолько сильно сдавило хрупкое тело, что послышался характерный хруст и влажное чавканье. Грязный от пыли пол окропило кровью и крупными кусками внутренних органов. Тело обмякло и так же шлёпнулось на пол. Гигантская, невидимая плита обрушилась на Гарри. Он вздрогнул всем телом. Мир поплыл, сжался в тёмную точку. Сознание начало медленно гаснуть. Последнее, что он ощутил — липкий холод бетона под щекой и сладковато-металлический запах крови, смешанный с терпким цветочным ароматом.