Между нами (не) любовь

— Кто-нибудь видел Чимина? — в звонком голосе Джина слышались тревожные нотки. — Не видел его со вчерашнего вечера, и я очень зол, —растрёпанный Тэхён жаловался на нерадивого друга, грея руки о чашку с горячим чаем. — Отлично! Значит, Сокджин встаёт ни свет ни заря. Сокджин старается. Готовит свои божественные блинчики, чтобы вы, бездари, начинали утро с королевского завтрака, а в итоге ни капли благодарности! — Сокджин так резко размахивал деревянной лопаткой, что казалось ещё чуть-чуть, и он запустит ей кому-нибудь в глаз. — Где этот непослушный ребёнок?  — Кстати, Юнги-хён тоже где-то пропал, — Чонгук, как бы между делом, решил напомнить об отсутствии ещё одного члена их могучей кучки.  — Организм твоего любимого хёна, Чонгук, чаще всего работает на кофе и виски, а то и на том и другом одновременно, — голос Джина стал резким и нетерпимым. — А значит, он уже где-то позавтракал. Меня больше волнует Чимин. Он уже несколько дней сам не свой. Наверняка, сбежал и сейчас кусает себя где-нибудь. Придумывает очередную диету, тренировки, забьёт свой график под чистую, чтобы в очередной раз свалиться в обморок от истощения! И ради чего? Ради чего, я вас спрашиваю? Чтобы приблизиться к какому-то чёртовому идеалу, которого в итоге не существует, но который он сам себе придумал? Или может быть, это твой любимый Юнги-хён снова заставил его думать, что он какой-то недостойный а, Чонгук-и?  — Джин, по-моему, ты слишком нагнетаешь, — Намджун осторожно подошёл к Сокджину, и под испуганный взгляд трёх пар глаз, аккуратно забрал из его рук деревянную лопатку.  — Это вы не видите дальше собственного носа, — Сокджин фыркнул, и избавившись от кухонного фартука скрылся в коридоре. — У меня съёмка в три часа. Вернусь к полуночи. Сегодня готовите себе сами, не маленькие! — последние слова заглушил громкий хлопок входной двери.  — Я сказал что-то не то? — Чонгук с опаской смотрел на Тэхёна и Намджуна. — Ага, вспомнил чёрта Юнги при боженьке Сокджин-и, — съязвил Тэхён. — Брось, Чонгук! Джин, наверняка, всё ещё дуется на меня из-за испорченной рубашки, но решил выбрать обходной путь, и отыграться на Юнги.  — Но ведь хёна, правда, нет уже несколько дней, — Чонгук принялся убирать грязную посуду, чувствуя укол вины перед старшими, особенно перед Джином. Конечно, старший Ким уже ушёл, но Чонгук будто чувствовал его невидимый фантом, и осуждающий взгляд. — Ночью я слышал, как хлопнула входная дверь. Подумал, что Юнги вернулся, но утром обнаружил, что в его спальне пусто. Даже кровать застелена. — Знаешь, Чонгук-и, ты как-то слишком беспокоишься о Юнги. Это наводит на подозрения, — Тэхён бил словами слишком больно и неожиданно. — Что? Да я, я просто переживаю. Я ведь ничего такого... Юнги, он же... ну, он с девушкой и, вдруг... ну... — Ревнуешь? — ёмкое слово ударило пощёчиной, а Тэхён смотрел с какой-то обидой.  — Тэ, ты... ты чего?  — Тэхён, всё нормально? — почему-то, именно сейчас Намджун понял, что чувствуют родители, когда их дети взрослеют. Становится свидетелем ссоры не хотелось. Да и ссора, честно говоря, только усугубила бы ситуацию. — Тебе не кажется, что последние слова были лишними?  — Да, лишними! — срывается Тэхён. — Всё было лишним! Чимин, Юнги, его тупая подружка, из-за которой теперь все срутся, и я. Я тоже лишний! — он опрокидывает стул, и выбегает вон из кухни.  — Хён, скажи мне, я дурак? — Чонгук переводит взгляд со стула, на котором только что сидел Тэхён, на Намджуна, который мысленно подсчитывает сколько у него осталось времени до перехода с уровня - лидер всемирно известной группы до - уборщик туалетов в здании HYBE.  — Хотел бы я, чтобы мне тоже кто-то ответил на этот вопрос. 

***

Приторный запах цветочных духов щекочет в носу, доводя до тошноты. Тонкая шея покрыта поцелуями, а горячие ладони ловко справляются с железными клёпками, попутно стягивая лиф. Все действия давно доведены до автоматизма, и Юнги хочется быстрее, жёстче, горячее. Он фиксирует бёдра Миён, заставляя проехаться по болезненно ноющему члену, прикусывая от удовольствия чужую шею. — Ай, Юнги-я!  — Молчи. Нас могут услышать.  Грубо. Юнги плевать на нежности и прелюдии. Он оттягивает край чужих трусиков, мучительно массируя нежную кожу. Его пальцы сжимаются на мягкой коже сильнее, проминая до будущих отметин, а бёдра вскидываются мощно и крепко. С голодным рыком в один стремительный рывок, Юнги пристраивает головку ко входу, нетерпеливо толкаясь. Несдержанный вскрик наполняет студию, заставляя Юнги заткнуть виновницу поцелуем. Без предупреждения впиваясь в чужие губы, жадно кусает оттягивая чувствительную кожу.  — Юнги-и-и, — Миён пытает взять инициативу в свои руки. Сильнее прижимаясь к паху, заставляет Юнги сбавить темп.  — Я сказал ни звука, — фиксирует чужие руки за спиной, продолжая жадно сминать губы, пытаясь заглушить жалобные стоны.  Плевать на чужие желания, осторожность, и пресловутую нежность. Юнги хочет быть жёстким, грубым, несдержанным. Им движет животная страсть и похоть. Это равносильно сумасшествию. Это пытка, а он чёртов палач. Прямо сейчас Юнги наказывает хрупкое тело за то, что пришла, за то, что посмела, за то, что другая, за то, что не он.  Юнги вспоминает вкус чужих губ, и пряный запах жжёной корицы. Сердце начинает стучать громким пронзительным эхом, заглушая чужие мольбы и собственное дыхание. Кулаки сжимаются, стягивая кожаную оббивку дивана, а тело прошибает долгожданным приступом оргазма. Он кончил... с мыслью о нём...  Щелчок. И вот уже секундную вспышку эйфории заполняет громкое осознание реальности. Юнги будто смотрит на себя со стороны, и осуждающе кривится. Тошнотворный запах грязного секса забивается в ноздри, разорванная одежда немой уликой хранит в себе мгновения чужой резкости, а грубые отметины и дрожащее дыхание становятся главными свидетелями чужой борьбы, которая давно потеряла смысл.  — Юнги,— чужой голос кажется сдавленным эхом, будто из-под толщи воды.  — Не сейчас, — сухо, устало.  — Не сейчас? Издеваешься? — Миён рассеяно собирает вещи, восстанавливая дыхание. — Тебе не кажется, что ты был слишком...  — Груб? Ты сама говорила, что любишь резко, — почему-то именно сейчас хочется назвать Миён шлюхой, и отмыться от, засохшей на животе, спермы и чужого запаха духов.  — Я говорила, что меня заводит спешка, страх быть застигнутыми врасплох. Этот тонкий баланс между азартом и паникой, — голос Миён был похож на разбившийся хрусталь. —А ты... ты просто животное!  — Раньше тебя это устраивало, — Юнги хочется тишины, покоя и проспать ближайшие несколько суток.  — Юнги-я, ты меня вообще слышишь?  — Миён, перестань, — Юнги резко встал, направляясь к двери. — Мы оба хотели одного и того же. У меня нет времени выслушивать твои истерики, — кодовой замок издаёт характерный щелчок, впуская внутрь слабую полоску света. — Мне нужно успеть на начало съёмки, так что...  — Ты меня гонишь?  — Ты же сама говорила, что тебя заводит спешка, — Юнги открывает дверь шире, взглядом указывая на выход. — У меня, правда, нет времени на разговоры.  Миён наскоро поправляет кофту, хватает сумочку и, тянется к лицу Юнги, но вместо долгожданного поцелуя получает лишь сдержанный чмок в щёку. Чужое разочарование слышится в громком вздохе, а по телу разливается тёплая волна облегчения.  — Миён, — цокот каблуков затих, заставляя девушку обернуться. — В следующий раз смой чёртов блеск для губ. Ненавижу липкий привкус на языке.   Когда дверь за спиной Миён закрывается, Юнги скидывает футболку, избавляется от джинсов и падает на кожаный диван, попутно вскрывая пачку влажных салфеток. Низ живота неприятно стягивает от чужой засохшей спермы, а в голове пульсирует лишь одна мысль. Он больше не может так продолжать. Не может притворяться, что это нормально. Не может заглушать чувство пустоты, которое неизменно накрывает его после. Не может смотреть на себя в зеркало и видеть там чужие прикосновения, оставленные на его коже, не имеющие ни смысла, ни тепла. Резким движением он проводит салфеткой по животу, стирая липкие следы чужого желания. Затем ещё раз, сильнее, так, что кожа краснеет. Как будто можно стереть всё это из своей памяти. Юнги тяжело выдыхает, сжимая салфетку в кулаке. Его пальцы дрожат, а в голове снова вспыхивают образы. Каждый раз всё происходит по одному и тому же сценарию: он отталкивает эти мысли, зарываясь в чужое тепло, заставляя себя двигаться быстрее, грубее, больнее. Как будто, если он будет достаточно жесток, а чей-то тонкий голосок будет умолять остановится, то навязчивые, запретные мысли прекратятся и всё рассыплется.  Но не рассыпается. Не проходит.  "Я не гей." Всего пара слов, которые он беспрестанно пытается усадить в своё сознание. Он говорит себе это каждый раз, когда Миён оказывается под ним, когда её ногти оставляют красные следы на его спине, когда она смотрит на него влюблённым взглядом, которого он не просил. Он говорит это себе снова и снова, но стоит прикрыть глаза — перед ним оказывается не она. Тёплая кожа под его пальцами другая. Голос, вырывающийся со вздохом, другой. Имя, которое застревает в его горле, тоже другое. И поцелуй. Другой. Запретный. Тот, что был украден у невинных губ под чужой смех, свист и гул голосов за стеной. Юнги до сих пор помнит, как на фоне кто-то беззаботно болтал, смеялся, звал их по именам. Всё это казалось далёким, размытым, не имеющим значения. Лишь Чимин... Он был рядом. Слишком близко. Тёплый, настоящий, смущённо опустивший взгляд. Его неровное дыхание касалось кожи, ресницы дрожали от неловкости, и в этот момент мир для Юнги сузился до одного-единственного чувства. Желания. Оно вспыхнуло резко, болезненно, оглушая все доводы разума. Юнги не должен был, но сделал. Коснулся его губ, чувствуя, как сердце срывается с ритма, а в груди расползается страх — удушающий, парализующий, отчаянный. А Чимин...замер. На секунду Юнги подумал, что тот оттолкнёт его, что отстранится, скажет что-то, разом разрушившее этот момент. Но Чимин не отстранился. Просто замер, почти не дыша, позволяя поцелую случиться. И Юнги этого было достаточно, чтобы сломаться. Чтобы позволить себе слишком детально вжаться в это мгновенье и остаться в нём надолго. А после наступало удушающее возвращение в реальность, где глубокое чувство бессилия вступало в колющую борьбу с внутренним запретом. Страх сжимал горло, не давая дышать, а внутри всё будто распадалось на острые осколки. Юнги не мог справиться с этим — с собой, с тем, что он сделал, с тем, что он почувствовал. Он не мог объяснить себе, почему этот поцелуй так глубоко въелся в его сознание, почему от одного воспоминания его бросало в дрожь. Он хотел стереть этот момент, выбросить его, сделать вид, что ничего не произошло. Но тело помнило. Жар чужого дыхания, мягкость губ, тот миг, когда сердце сбилось с ритма, и тогда он решил вычеркнуть, выбросить, стереть, растоптать — сделать что угодно, лишь бы больше не чувствовать этого оглушающего жара под кожей, не слышать внутри себя этот дрожащий, предательский отклик. Но тело помнило. Каждый раз, когда взгляд случайно цеплялся за Чимина, когда в пределах слышимости раздавался его голос, Юнги ощущал, как что-то внутри судорожно сжимается. Он злился. На Чимина. На себя. На эту сломанную, вывернутую наизнанку реальность, в которой воздух стал слишком вязким, а любое приближение было пыткой. Поэтому он выбрал наказание. Игнор. Холод. Молчание. Не смотреть. Не отвечать. Не реагировать. Если Чимин рядом — отстраниться, если говорит — не слышать, если ждёт ответа — оставить в ожидании. Всё это должно было помочь. Должно было заглушить те чувства, которые он не мог принять, не мог объяснить, не мог позволить. Но тело помнило.  И тогда он снова и снова брал Миён. Грубо. Жёстко. До синяков и красных отметин на бледной коже. Он вгрызался в её губы, вжимал в матрас, в стены, в холодные поверхности, заставляя собственное тело забыть. Заглушить всё, что разрывалось внутри. Всё, что он не мог принять, не мог объяснить, не мог позволить себе даже осознать. Он делал это отчаянно, яростно, без капли нежности — не для удовольствия, не для близости, а чтобы стереть из себя то, что не поддавалось контролю. Но не работало. Каждый раз, когда его пальцы сжимали чужую талию, он вспоминал другие очертания. Каждое сдавленное дыхание отзывалось эхом того, что он пытался выбросить из головы. Каждый поцелуй оставлял привкус чего-то неправильного, как будто он пытался убедить себя, что может быть другим. Но чёртов разум день ото дня играл с ним в злую шутку, удерживая внутри один и тот же образ. И тогда Юнги позволил себе поддаться. Это случилось прежде, чем он успел осознать, прежде чем смог заставить себя отступить. Как затяжка запретного дыма, как яд, от которого не оторваться, как безумие, в которое он нырнул с головой, несмотря на все внутренние запреты. Юнги не думал, не анализировал — он просто действовал, ведомый тем, что рвалось изнутри, что требовало выхода. А Чимин... Чимин снова не отстранился. Его губы были всё такие же мягкие, дыхание всё такое же сбивчивое. Но на этот раз Юнги чувствовал, как Чимин дрожит. Не от холода, не от страха — от напряжения. От осознания того, что это больше, чем случайность. Что это осознанный шаг. И тогда Юнги понял, что сломался окончательно.  Самообман — интересная вещь, если согласен соблюдать правила игры. Самообман — превращается в правду, если достаточно долго в него верить. Границы реальности размываются, и вот уже ложь становится убежищем, надёжным и безопасным местом, а истина — врагом, что становится ежедневным ночным кошмаром. Всё, что делал Юнги было самообманом. Всё, во что верил и за что цеплялся было грубой насмешкой над своей слабостью. Он долго убеждал себя, что всё правильно, красиво, и каждый его выбор ведёт к чему-то большему. Но сколько бы он не закрывал глаза. Сколько бы не пытался заглушить очевидное. Грубая реальность продолжала настойчиво вбиваться в его ломкое сознание, разбивая ложные надежды осколками правды. Конченное королевство кривых зеркал. 

***

— Эй, конспиратор!  — Тэхён? — заметив ещё одно отражение в зеркале, Чимин напрягся, но от быстрого осознания, что это лучший друг, успокоился. — Что ты тут делаешь?  — Ты плохо прячешься, — с не скрываемым видом знатока Ким двинулся в сторону друга. — Поговорим?  — Ну, у меня выходной и я решил провести время с пользой, — Чимин уткнулся лицом в полотенце, отвернувшись от очевидных расспросов.  — Брось! Тебя разорвёт от собственных мыслей, если ты с кем-то не поделишься, —сделав вид, что не заметил прямых намёков друга свалить, Тэхён уселся в позу лотоса, облокотившись о зеркало. — Ну же, Мини.   — Тэ, скажи мне, я дурак? — Чимин делает несколько глотков из полупустой бутылки, опираясь спиной о зеркало рядом с другом. — Не понял вопроса, Чимин-а. Смотря что ты имеешь ввиду. Если у тебя что-то не выходит в танце, то это можно заменить. А если про то, что вместо того, чтобы спать и наслаждаться выходным, ты поднялся среди ночи и потащился в танцкласс репетировать... Сложный вопрос. — Нет, Тэхён-а, дело в другом,— Чимин, словно воришка, посеменил вперёд. Шёпотом посчитав количество шагов, он лёг на спину ровно по середине зала, и прикрыв глаза, шумно выдохнул. — Понимаешь, я всегда находил ответы в танце. Моё место силы, и тайных знаний. Всегда, как только я заканчивал танцевать, знал, какое принять решение и как поступить, если меня что-то гложет. А сейчас... — Сейчас?  — Сейчас, я ещё больше запутался,—Чимин расслабляет мышцы, чувствуя приятную тяжесть. — Сложный выбор?   — М-гм. — Знаешь, я думаю, иногда стоит отпустить ситуацию, и позволить себе просто быть.  — Быть? — Значит, быть честным с самим собой, — тон Тэхёна был успокаивающим. Казалось, будто он распевает колыбельную. — Ты не обязан ломать себя и пытаться решить задачу без условия. Всегда есть две стороны, Чимин-а.  — Если бы всё можно было решить обычным уравнением.  Тэхён прислушивается к чужому шёпоту, нервно закусывая губу. В голове миллион вопросов, но каждый из них какой-то корявый, глупый и до абсурда нелепый. Он ведь и так всё знает. Догадывался. Видел. Тэхёну хочется списать сухое признание Чимина на усталость и бессонную ночь, но в голосе сквозило глубоким отчаянием и болью. Он позволил себе лечь рядом, чувствуя, как холодный паркет неприятно жалит спину. Сейчас, он будет рядом. Просто будет рядом, посылая к чёрту лишние слова и вопросы.  — Мы все переживаем моменты, когда не можем найти выхода, Чимин-а, — голос Тэхёна был тихим, словно убаюкивающим. — Но это не значит, что нужно искать слишком сложное решение. Возможно, позволив себе пойти по лёгкому пути, ты найдёшь ту самую силу и спасение. — Спасение?  — Как я уже говорил, всегда вторая сторона, — Тэхён помог Чимину подняться и усадил напротив себя. — Поговори с ним.  — Что ты... Тэхён вздохнул, чувствуя, как, от сказанных им слов, сердце Чимина стало биться быстрее. Он понимал, что задел то незримое, больное и глубокое, что Чимин прятал даже от самого себя. Он, как никто понимал, что важно не оставлять друга наедине с его собственными страхами. Тэхён протянул руку, слегка коснувшись плеча, аккуратно напоминая о том, что рядом.  — Я знаю, Мини. Вижу, — голос Тэхёна был сдержанным, спокойным, хотя внутри бурлил огромный океан эмоций. Тэхён приподнял брови, и в его взгляде не было сомнений в собственных словах. — Возможно, кто-то другой и поверит твоим сказкам об усталости и переутомлении, но не я.   Чимин одарил друга усталым взглядом, как будто не мог полностью поверить в его слова. Он видел в глазах Тэхёна заботу, понимание и ещё что-то, напоминающее глубокую грусть. Он понял. Тэхён всё понял. Неужели Чимин настолько очевиден в своих эмоциях? — Я больше не могу так продолжать, Тэ, — Чимин посмотрел на друга пустым взглядом, который отражал лишь глубокую боль и страх. — Я не понимаю, что со мной происходит, и это так пугает меня. Кажется, я... — Влюблён.  Слова Тэхёна прозвучали с такой лёгкостью, будто он давно знал ответ. Он встретил взгляд Чимина, не отводя глаз, пытаясь понять, насколько сильно это его ранит. — Это...неправильно, да?  — Что? — Тэхён нахмурился. — Почему ты так говоришь?  — Потому что это правда, — Чимин усмехнулся, только выглядело это скорее, как неудачная попытка скрыть глубокую печаль.   Где-то на периферии сознания, Чимин понимал, насколько ненужными и усталыми прозвучали его слова. От повисшего молчания, казалось, что стены увеличиваются, смещаются и превращаются в гигантский лабиринт, лишая воздуха и связных мыслей. Ему казалось, что все чувства, которые он прятал даже от себя, курсивом читались по открытым участкам кожи, и каждая из них заканчивалась колким Мин Юнги.  —Твои чувства не могут быть правильными или неправильными.   Чимин сглотнул, но слова не находились. Он знал, что Тэхён говорит правду, что все эти чувства — обычные, знакомые, человеческие. Но именно это и пугало больше всего. Он не знал, как справиться с этой болью, страхом и недосказанностью, которые теперь заполняли его каждое утро и ночь, после того поцелуя в студии Юнги.  — Я так жалок, Тэхён-и, — Чимин шептал устало. — Глуп и жалок.   Тэхён не спешил отвечать, и Чимин, ведомый смесью стыда и страха, осторожно протянул руку, касаясь чужой ладони. Смотреть в глаза другу было сродни медленной пытке. Чимин боялся встретить в глазах напротив осуждение, но Тэхён мягко переплёл их пальцы, как бы успокаивая, упорно и уверенно напоминая, что рядом.  — Он поцеловал меня... — Что он сделал? — Тэхён крепко обнял друга, чувствуя дрожь в голосе. — Поцеловал, снова. В студии несколько дней назад, а я...я, как идиот. Как безмозглый идиот поддался, — Чимин взорвался плачем, утыкаясь в плечо друга. — Я могу вынести многое, Тэ, но не это. Чимин плакал на плече друга, с силой сжимая футболку. Казалось, что каждая слезинка падала тяжёлым камнем, облегчая измученную душу. Тэхён понимал, что чувства друга не вспыхнули за секунду и не родились от смазанного поцелуя, а копились в нём долгое время, протягивались нитями, опутывали, созревали, с каждым днём обретали форму и становились крепче.  — Мне было бы легче, продолжай он меня избегать и прилюдно наказывать молчанием, —Чимин громко выдохнул, закрывая раскрасневшееся лицо ладонями, но смято продолжал говорить. — Но тогда...тогда в студии он смотрел на меня так, будто я важен для него, и поцелуй...Казалось, что для него это так обыденно и легко. Так правильно?  — Но он ведь, он, — Тэхён пристально посмотрел на друга. — Вы поговорили после? Хён хоть что-то объяснил?  — Этого не должно было случиться, — наконец выдохнул Чимин, опуская взгляд. — Он ничего не сказал, Тэ. Ничего. Просто взял и поцеловал меня, а я испугался и сбежал, — буркнул Чимин, сжимая края футболки. — Закрылся в своей комнате, но за мной так никто и не пришёл. Прошла почти неделя, но ни слова, Тэхён-и. Ни слова, ни взгляда. Тишина.  Тэхён вздохнул, осторожно сжав плечо друга. — А ты пытался поговорить с ним? — Нет, но я, как дурак, продолжаю надеяться, что он обернётся. Что хотя бы раз скажет что-то, объяснит… но он молчит. — Чимин крепко сжал руки, пытаясь скрыть дрожь. — И это убивает меня, Тэ. Потому что я не знаю, что мне с этим делать.  — Ты так боишься всё разрушить, что даже не даёшь себе права разобраться со всем этим, — Тэхён старался держать голос спокойным. — Ты застрял в пустом ожидании, Чимин. Но это не значит, что ты не имеешь право знать правду. Его молчание — лишь его выбор, но не твой. — Ты предлагаешь?   — Поговори с ним, — осторожно улыбнулся Ким, крепче сжимая чужую ладонь. — Это чертовски сложно, понимаю. Но ещё сложнее жить в неизвестности.  Чимин прикрыл глаза, пытаясь заглушить ноющую боль внутри. Он знал, что Тэхён прав. Но сделать шаг в неизвестность было страшнее, чем остаться в привычном режиме ожидания. 

***

Гостиная была наполнена тихим гулом: кто-то листал телефон, кто-то лениво смотрел телевизор, но для Юнги всё это было лишь приглушённым фоном. Он сидел в углу дивана, рассеянно водя пальцем по экрану телефона, не читая сообщений, не вникая в чужие разговоры.   Тяжёлые шаги. Остановка рядом. Юнги не поднимал головы, но чувствовал: Чимин смотрит прямо на него.  — Хён, мы можем поговорить? — Чимин старался звучать уверенно, даже холодно, но собственный голос прозвучал для него сдавленным хрипом.  Этот голос задел что-то внутри. Юнги не поднял головы. Сделал вид, что не услышал.  — Юнги.  Его имя прозвучало жёстче, с нажимом. Чимин не отступит. Юнги медленно вдохнул, как перед прыжком в воду, и всё же посмотрел на него. Вот он, Чимин. Стоит перед ним упрямый, сжатый, полный вопросов, на которые у Юнги нет ответов.  — Здесь не лучшее место, — Юнги сжал телефон в ладони, как будто это могло придать ему уверенности, как будто это могло помочь не сломаться.  — Здесь ты не сможешь сбежать.  Юнги молчал. Он посмотрел по сторонам. Кто-то обернулся, но быстро потерял к ним интерес.  — Хорошо.  Чимин сел рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы его присутствие ощущалось каждой клеткой. Юнги не двигался. Он скользнул кончиком языка по губам — рефлекторно, будто стряхивая с них воспоминания. Снова жар чужого дыхания. Мягкость губ. Тот поцелуй сжался внутри него удушающим страхом. Ему хотелось забыть. Хотелось сделать вид, что этого никогда не было.  Но тело помнило.  — Эм-н, хорошо, — Чимин замялся, оглядывая гостиную. — Тот поцелуй у тебя в студии неделю назад, — стук собственного сердца слышится в ушах, заглушая монотонный гул телевизора. — Я хотел... — Забудь, — Юнги сжал челюсть. Какое-то дурацкое пятно на журнальном столе казалось сейчас невероятно важным, чтобы подарить ему своё внимание.  — Забыть? — Чимин прожигал взглядом его профиль. Он явно старался держаться спокойно, но в глазах бушевало что-то опасное, рвущееся наружу. — Вот так просто? Ты ничего не хочешь объяснить?  Юнги почувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал, какой ответ хотел бы дать. Но знал и тот, который должен. — Юнги, я не идиот, — Чимин напирал огромным танкером, и Юнги казалось ещё немного, и он сдастся.— Ты сделал это обдуманно, как будто хотел. Ты думаешь я не заметил?   Напряжение достигло своего пика, и градус близился к отметке сто. Чимин видел, как скулы Юнги напряглись, и он мысленно оставил себе галочку за смелость. Он вот-вот нащупает что-то важное. Что-то, что касается его и только его.  — Скажи мне правду. Юнги посмотрел на него, выискивая в глазах сомнение, но там была только уверенность. — Слушай Чимин, не знаю, что ты там себе надумал, но это была просто проверка. Эксперимент, — голос прозвучал ровно. Чимин замер. Наверное, именно так теряют дар речи. — Эксп-п-перимент? — не понял Чимин, хмуря брови. Под тяжёлым взглядом Юнги, его выворачивало наизнанку. Он казался себе маленькой крошкой в огромных складках этого дурацкого, неудобного дивана. — Что? — А что ты хотел услышать? — Юнги хотелось, чтобы этого разговора никогда не происходило, и его слова не звучали так... мерзко. — Ты хочешь сказать, что, — голос Чимина дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Хотел кое-что проверить, после того свидания с девчонками, — от голоса Юнги повеяло холодом, или это просто холодно в комнате? —Твоё поведение э-м-м...Подумал, вдруг ты скрываешь что-то... Боль.  Юнги слышал, насколько низко звучит его голос. Насколько колюще, холодно. Не по-настоящему. Но именно это ему и было нужно. Он видел, какой нанёс удар.  Чимин смотрел на него, не мигая. — Ты врёшь. Прямо. Жёстко. Без сомнений. Юнги стиснул зубы. — Да? — он ухмыльнулся, но улыбка была натянутой. — Может, ты сам просто хотел в это верить? — Чимин даже не моргнул. — Ты говоришь, что использовал меня, — Юнги не ответил. — Решил устроить эксперимент из-за каких-то своих наблюдений, вместо того, чтобы просто поговорить со мной? Перестать игнорировать, молчать и делать вид, что меня не существует?  Юнги почувствовал, как внутри что-то сжимается. Чимин всегда был таким. Видел больше, чем должен был видеть. Понимал больше, чем следовало понимать. — Да, — ответил Юнги, пытаясь не встретиться с его взглядом. — Я думал, может, ты что-то скрываешь. Я не знал, что с тобой. Ты как будто ушёл в себя. Это было... странно. И я не знал, что с этим делать. Ты сам не понимаешь, как ты себя вел?  Огромный ком внутри Чимина стал слишком тяжёлым и слишком плотным. Что-то внутри сломалось, рассыпаясь мелкой крошкой. Чего-то важного больше не существовало. На секунду, всё вокруг замерло, расплываясь в солёной луже, но проморгавшись, Чимин почувствовал на щеках мокрые дорожки слёз.   Раз. Два. Три. Он снова дышит, и гул голосов за спиной слышится намного громче.  — Я прошёл проверку, хён? — Юнги видит в глазах напротив слишком много боли. Дыхание спирает, и тело пробирает озноб. — Забудь об этом, — Чимин не шевелится. В глазах разочарование. — А ты? Забудешь? — даже сейчас, Чимин не отступает. Глупый. Наивный. Упрямый. Он смотрел прямо на Юнги, требуя честного ответа. — Да. Враньё. Огромное, глухое, уродливое враньё. Но Чимин кивает. Быстро. Резко. Будто соглашается, будто принимает. А потом уходит, оставляя Юнги в звонкой тишине, которая громче любых слов.