Просто соперники

      Саша держит его за волосы — крепко. Сжимает чуть отросшие пряди и тянет назад, заставляя открыть загорелую шею со свежими следами. По отпечаткам, которые завтра наверняка превратятся в синяки, можно отследить всю историю собственного сумасшествия — вот он сжимал горло, придушивая до хрипа, а вот кусал, оттягивая зубами кожу. Следы вызывающе краснеют, а потому он снова и снова тянет за волосы — лишь бы это не заканчивалось. «Почему ты не стрижёшь их коротко?» — спросил он как-то, боясь собственных чувств. «Мне нравится такая длина», — Йоханнес тогда очаровательно пожал плечами и перевёл тему. Кажется, он чего-то недоговаривал, потому что теперь Большунов понимает, почему.       Саша его трахает — грубо. Нет, он никогда не был садистом, он вовсе не любит боль. Просто есть непреодолимое и необъяснимое наслаждение в том, чтобы заставлять Йоханнеса почти кричать, срывая откровенные стоны, входя глубже, реще. Смотреть на то, как натруженное, крепкое тело, сотканное из хитросплетений мышц и жил, податливо обмякает в его руках и отзывается на каждый толчок сладкой дрожью, так прекрасно, что Саша, кажется, готов кончить от одного этого зрелища. Непередаваемо. Дико. Внутри тлеет и жжётся.       Саша его целует — смазано. Пьяно, неосторожно, еле попадая. Спина Йоханнеса — раскалённый на солнце камень, горячая и крепкая, можно даже подумать, что недоступная. Оттого лишь приятнее втрахивать его в матрац, подчиняя, побеждая, пресекая любую попытку своевольничать. Как там на лыжне — дело второе, как они распределятся завтра — дело третье. Сейчас есть лишь мягкая плоть, не противящаяся покорению, и это та награда, которую Большунов не может не забрать.       Саша его не отпускает — ни за что. Он берёт Йоханнеса за подбородок и разворачивает голову на себя. Так-то лучше. Целует горячие влажные губы, крадя хриплый стон. Смотри на меня, мол. Я хочу, чтобы ты смотрел. Я хочу, чтоб ты видел, как я тебя побеждаю.       Потому он не останавливается, даже когда чувствует, как горячие мышцы сжимаются вокруг его члена, не пропуская. Точнее, останавливается, но не сразу — жадность оказывается бесконтрольнее, чем он думал. Немного отрезвляют только неразборчивые слова, смешанные с шипением. Слова, сказанные на норвежском, что означает, что Йоханнесу больно. Надо остановиться. Нельзя заходить слишком далеко.       Саша его подчиняет — милостиво. А потому он тут же сбрасывает темп и, опустив руку, сжимает чужой член у основания. Йоханнес стонет, не сдерживаясь, отчего у Большунова круги перед глазами, и просит ещё. Саша проводит ладонью вверх-вниз, нарочно задевает пальцем головку, и тело под ним снова расслабляется, обмякая. Йоханнес выстанывает что-то, похожее на мат, сжимая край матраца. Вот так, вот так. Норвежец глухо хрипит в подушку, и Саша снова тянет за волосы, заставляя голову приподняться — ибо нефиг. Не сдерживайся, покричи, да погромче. Сейчас можно. Сейчас наплевать на приличия.       Саша его хочет — до исступления. Крутит, вертит, задаёт темп, словно с игрушкой балуется. То ускорится, то замедлится — лишь бы удовольствие продлить обоим. Может, поэтому, а может, от эмоций, но он чуть не плачет, чувствуя скорую разрядку. Хочется ещё и ещё, и наконец-то удовлетворяемое желание накрывает с головой. Счастье не может длиться вечно — а жаль. Он бы продлил, не задумываясь.       Саша лапает его за член — нагло. Сначала он не хочет ему помогать, но после неразборчивого бормотания, из которого улавливается только «please», перекладывает руку туда, где сейчас горячее всего, и жадно сжимает. Йоханнес утыкается лбом в подушку, подаётся бёдрами назад, хнычет, не в силах бороться. Он тоже больше не может. Саша кусает-целует его в загривок, надрачивает ему член, не сбавляя темпа. На простыни — мокро и липко. В ушах — громко. Они это заслужили.       Саша его любит — возможно. А может, просто очарован, может, это всё перегрузки. Саша сейчас думать не хочет, не может даже, всё, что он чувствует, — саднящая боль в руках, растекающаяся приятными мурашками, и горячее дыхание прямо в шею. Поверни он сейчас голову, увидел бы обессиленное, мокрое от пота лицо — веки зажмурены, волосы прилипли ко лбу. Но Саша слишком устал, а потому головы он не поворачивает — смотрит прямо в потолок, тяжело дыша, ни о чём не думая. Единственная трезвая мысль, крутящаяся в полупустом сознании, — а как будет «спасибо» на норвежском? Он точно когда-то знал, но сейчас забыл. Надо бы спросить у Йоханнеса.