Просто соперники

      Ты уже ушёл, оставив мягкий след на матраце, излившись сначала в меня, а потом на пододеяльник. Ты сделал своё дело, сделал то, чего хотел, нет — чего мы хотели, — и ушёл, ускользнул. Натянул штаны, футболку с непонятной мне надписью на норвежском и закрыл за собой дверь. Покинул, оставил, отбросил.       Я знаю — завтра или, может быть, послезавтра, но ты точно снова вернёшься. А может, я сорвусь первым. Как подсаженный, я жду тебя, зову тебя, хочу тебя и прихожу — да, блять, прихожу, — когда сдаюсь. Но отчего-то мысли о новой встрече сейчас не радуют от слова совсем. Потому что когда ты уходишь, я остаюсь один. Остаюсь и начинаю думать. Это больно и неприятно так, что почти тошнит.       Знаешь, Йоханнес, мне даже смешно, правда. Согласись, нельзя смотреть на нас без насмешки. Два победителя, два конкурента, соперника, дуэлянта, вырывающие друг у друга золото, повергающие, оставляющие позади, голодные, злые, сильные, несокрушимые; они же — жалкие тени самих себя, способные согнуться от одного лишь напоминания о поцелуе; покорно подставляющие тела под ласки, послушно принимающие друг друга. Разве всё это время мы так упорно стремились к тому, чтобы пресмыкаться перед собственной похотью? Разве не мы с тобой каждый день вступаем в схватку с самими собой и со всем миром заодно? Так почему же не кому-нибудь другому, а именно нам — нам, которые, согласись, в своём деле всё же чего-то да стоят, — так сложно выиграть в одной единственной схватке, приказать своему телу и своей голове тогда, когда это так нужно? Я привык собирать волю в кулак, бороться, сжав зубы. Но сейчас своеволия никакого, я только глубоко дышу, пытаясь восстановить дыхание и не думать о том, что только что сделал.       Я всё ещё чувствую тепло на второй половине кровати. Чуть мокрая простынь, продавленная подушка — какие-то жалкие пять минут назад ты глухо стонал прямо в неё, опасаясь, что кто-то услышит. Теперь же ты у себя, я — у себя, по отдельности, как и всегда, и тебе, я уверен, кажется, что опасаться нечего. Может, ты действительно самоуверен и наивен настолько, чтобы полагать, будто ошибаться ты не можешь в принципе, а может, это маска, я без понятия. Я до сих пор не уверен, что знаю тебя настоящим, хотя и видел, как перекатываются мышцы, как вздымается грудная клетка, как безупречно работают ноги и плечи… Хотя я и имел тебя, и позволял тебе, я всё ещё не уверен, что хотя бы однажды, хотя бы на мгновение ты не был моим соперником.       Я включаю телефон, чтобы проверить время, и вижу пропущенный вызов. И сообщение. И ещё одно. Она волнуется, переживает, она заслужила, чтобы я хотя бы перезвонил, но отчего-то я откладываю телефон, так его и не разблокировав. Йоханнес, ты никогда не называешь её по имени, грубо обрубая коротким местоимением, будто чувствуешь, что, хотя это она моя жена, а ты любовник, и никак не наоборот, всё-таки именно она остаётся третьей лишней, кусочком, которому не хватает места в общем пазле. Клянусь, я сделаю всё, чтобы изменить это, чтобы отдать ей должное, чтобы расставить всё по своим местам. Я сделаю это, я пытаюсь. Пытаюсь, разве ты не видишь?..       Однажды, возвышаясь надо мной в полутьме комнаты, ты сравнил кожу губ с кожей на головке члена. Я никогда не слышал ничего эротичнее этого и вряд ли когда-то услышу. Меня пробирает дрожь и бросает в жар, я возвращаюсь к тем словам снова и снова — это лучше, чем любое порно. Потому что, чёрт возьми, да — кожа губ действительно схожа с кожей головки. Ты прав, и я знаю об этом благодаря тебе, и чувство собственного бессилия снова накатывает волной, подступая к горлу. Хочется плакать и просить пощады. Пришло время для белого флага.       Знаешь, я думал, я лучше, чем я есть на самом деле. Признавать это больно, так больно, словно кто-то лезвие воткнул и прокручивает. Я не знал, что способен желать мужчину, что в принципе способен желать кого-то так сильно. Я просто хотел победить тебя. Победить, только и всего. Не знаю, откуда столько огня и жара, откуда бессонница, откуда натянутые до предела нервы. Мы же соперники, Йоханнес. Просто соперники. Так почему же мне снова так больно, когда ты уходишь?