съездили, блять

Открывать глаза с утра — самое тяжёлое испытание, и никто не сможет переубедить Глеба в обратном. Легче бросить пить, курить или употреблять, чем открыть глаза с утра, особенно, если болит каждая клеточка тела. А она болела так, будто его били палками всю ночь, и сначала Глеб даже не понимал, отчего всё ноет настолько сильно. А потом воспоминания медленно, постепенно возвращались одно за другим, напоминая о каждом грубом, резком движении. Теперь понятно, почему у него так болит горло. Юра, блять. Вздохнув, Глеб перевернулся на спину, всё ещё отказываясь открывать глаза. Открыть глаза — признать свою дееспособность, а заодно и дать старт неловкому дню, полному избегания разговоров. Но прогнувшийся с другой стороны матрас явно дал ему понять, что избегать пробуждения вечно не выйдет. И поэтому Глеб открывает глаза медленно, морщась от бьющего в лицо солнца. — Ты как? — вместо приветствия спросил Серафим, разглядывая его внимательно и почему-то виновато. — Будто двое полночи ебали, — хрипло ответил Глеб, потирая глаза и вглядываясь в скорченное виной лицо. — А ты-то че такой? Серафим покачал головой и отвёл глаза, вставая с кровати и кидая Глебу его немного помятые вещи. Натягивая их, едва слышно кряхтя из-за забитых мышц, Глеб постоянно кидал взгляд на напряжённого Серафима. По-хорошему, конечно, Глебу бы обидеться вусмерть. Всё-таки именно отмашка, своеобразное предательство Серафима положило начало этому безумию. Но, несмотря на это, Глеб ещё в гримёрке невольно дал понять, что это не что-то ужасное для него. Да и сам он не немой, если что, отказал бы, воспротивился. Как бы то ни было, молчаливое согласие было получено, поэтому всё произошедшее даже насилием было назвать сложно. Хотя горло всё-таки болело. Но Серафим выглядел слишком напряжённым и виноватым, чтобы добавлять к этому ещё и обиду на него, поэтому Глеб встал с кровати и медленнее обычного подошёл, заглядывая осторожно ему в глаза. — Ты чего, блять? — Серафим упрямо отводил взгляд, и Глебу пришлось силой повернуть его лицом к себе. — Че за молчанка? — Никакой молчанки, — качнул головой Серафим, мягко отстраняясь из захвата, — пошли завтракать. Закатив глаза раздражённо, Глеб буквально вылетел из комнаты, даже забыв о том, что с Юрой объясниться будет в разы сложнее. — О, заморыш, — хмыкнул Юра при виде него, никак не подавая виду, что случилось что-то ужасное, — есть будешь? Но всё-таки Глеб видел, что в его взгляде что-то изменилось. Что-то неосязаемое, но слишком явно дающее понять, что даже пьяным он запомнил каждую секунду. А шутливое настроение, заданное с первого же слова, разом разрядило даже ненапряженную обстановку, и поэтому Глеб спокойно опустился на стул в самом углу кухни, чуть морщась от забитых ног и слишком явного ощущения не вернувшихся в нормальное состояние мышц. — Сам заморыш, — он кинул в Юру смятую салфетку, едва заметно кивая и давая понять, что всё в норме. — Буду конечно, а че есть? — Ну ща тосты доделаются, — Ангел кивнул на сковородку, на которой виднелся золотистый хлеб, источающий невероятный аромат. Улыбнувшись довольно, Глеб потянулся к телефону, который кто-то всё-таки принёс на кухню, и проглядел пришедшие за ночь уведомления: Даня написал что-то про следующую встречу, куча отметок в инсте и посты знакомых в телеграмме. Ничего особенно важного. А в кухню зашёл почти неслышно Серафим, сразу добавляя в воздух нотки напряжения. Глеб поднял взгляд, не скрывая своего раздражения и наблюдая, как Серафим берёт свою чашку с кофе и садится напротив. Даже не рядом сел, урод. Внезапно его пронзила неприятная догадка: неужто ревнует? Но Глеб быстро отмёл эту мысль. Серафим почти трезвый ничего не сказал против этой идеи, да и сам потом предложил пришедшему Юре присоединиться. К тому же, ревность никак бы не объяснила этого стремного чувства вины на его лице. Поэтому он продолжал сверлить мрачного Серафима взглядом, пытаясь телепатически понять, в чём, блять, проблема. Юра попытался разбавить обстановку неловкой шуткой, но слишком быстро понял, что проблема здесь в одном человеке, и этим человеком, на удивление, был не Глеб. — Сима, блять, — не выдержал наконец Глеб, с быстрой улыбкой забирая свою чашку кофе и тарелку с тостами, — может мы всё-таки услышим хоть слово по поводу твоего кислого ебала? Юра усмехнулся едва слышно, бегая взглядом между ними, явно с интересом наблюдая за разборкой. На удивление, кажется, он не испытывает ни малейшей неловкости от произошедшего. Просто выглядит чуть бодрее обычного, как будто ночью хорошо потрахался и теперь полон сил. Ах, да. Даже Глеб чувствовал слабое, едва различимое смущение, но ему простительно — из всех присутствующих больше всех пострадал именно он. — Да всё в норме, — отмахнулся Серафим, не поднимая взгляда от подостывшего кофе, который теперь наверняка отвратительный на вкус. — Ага, разумеется, — закатил глаза Юра, не давая уже собиравшемуся возмутиться Глебу сказать ни слова, — а сидишь ты весь помятый просто потому, что ты бумажка в урне. Братик, не пизди, будь добр. Нормально ли называть братиком того, с кем ночью так уверенно, почти не сговариваясь, трахал одного и того же человека? Видимо, Юра на сегодня решил оставить все моральные нормы и принципы, растворив их вместо кофе. Но Серафим на это ничего не ответил, вынуждая Глеба вздохнуть тяжело, заставив его одним этим вздохом поднять голову. — Серафим, блять, — в теплых карих глазах сквозила угроза, — ты либо говори, либо блять домой езжай один. — О, оставайся, — с хитрой улыбкой кивнул Юра, на лету поняв, на что пытается давить Глеб, — вдвоём и развлечёмся, нахуй тут кислые рожи? — Да блять, — как по команде вскинулся Серафим, метаясь между ними взглядами. — Ладно, сука. Он выдохнул тяжело, заставляя их задержать дыхание. Ненавидящий говорить о проблемах Серафим вынуждал вытягивать каждое слово угрозами, и терять его минутную откровенность не хотелось. — Короче, — Серафим явно собирался с мыслями, — я чувствую вину, и мне стыдно. — Как будто это тебя ночью вдвоем ебали, — закатил глаза Глеб, но был прерван тяжёлым взглядом Юры. — Продолжай, — кивнул он Серафиму, кидая ещё один угрожающий взгляд в сторону Глеба. И так едва разговорили. — Потому что ну мы ладно, два пьяных дебила, — Глебу было невыносимо сложно сдерживать капающий с зубов яд, но почти незаметно подошедший Юра выглядел так, будто без раздумий отвесит ему тяжелый подзатыльник, стоит только открыть рот. — Но это всё выглядело, как насилие, если честно. А вот теперь даже язвить расхотелось, осталось только недоумение. — Это ещё почему? — нахмурился Глеб, смотря на Серафима внимательно, не отрываясь. — Ну, блять, — невооружённым взглядом было видно, как Серафиму неловко говорить, — хуй знает, мы ж даже твоего разрешения не спросили. Может ты вообще с Юрой ебаться не хотел, а я так всё за тебя решил. — Ну ахуеть, спасибо, братан, — возмутился Юра, но было видно, что он шутит, — я настолько дерьмово выгляжу, что со мной даже ебаться не хочется? — Ну-у, — протянул насмешливо Глеб, сразу вскрикивая. Всё-таки получил подзатыльник. — Да я не про… — Серафима прервал телефонный звонок, и он с раздражением посмотрел на экран. — Бля, это дед. Надо ответить, ща вернусь. И с этими словами он ушёл в маленькую, гостевую комнату, где сегодня и пришлось ночевать Юре. — Че делать будем? — сразу, как только послышался звук закрывающейся двери, повернулся к Юре Глеб. — Давай сразу проясним, на берегу, — Юра наклонился к нему и растерял всю насмешливость, и сразу стали видны и легкое смущение, и небольшая тревога. — Первое — ты был против? — Нет, — уверенно покачал головой Глеб, даже не задумываясь. Он думал об этом с самой гримёрки перед выходом на сцену. — Тебе понравилось? — Сука, — лёгкий румянец проступил на щеках, потому что такое признавать было по меньшей мере неловко, — да. А чёртов Юра даже не попытался сдержать ехидно-довольной улыбки, и только сейчас Глеб задумался — а он на протяжении всего этого диалога насильника и жертвы был так близко? — Ты бы хотел повторить? — Бля, иди нахуй, — Глеб попытался отвернуться, не желая говорить этого вслух. Какая-то гордость, не выбитая из него ночью, ярко протестовала против этих слов. Но Юра с силой повернул его голову на себя, вновь напоминая невольно, насколько он сильнее его. И от этого не должны краснеть щёки, от этого не должны бежать мурашки, не должны слабеть ноги, а в животе завязываться медленно узел возбуждения. Но всё-таки именно это Глеб и чувствовал. — Отвечай, — в голосе, резко ставшем на тон ниже, проскользнула едва слышная угроза, заставляя Глеба сглотнуть невольно. — Ладно, да, — бросил он, не в силах оторваться от затягивающего взгляда тёмных глаз. А Юра и не думал отстраняться, гипнотизируя, заставляя видеть разрастающуюся тёмную тень на дне его зрачков. Ту же самую, взгляд которой весь прошлый вечер ловил на себе Глеб. — Тогда предлагаю показать так винящему себя Серафиму, насколько же он не прав, — улыбнулся наконец хитро, заискивающе Юра, отпуская его челюсть, оглаживая напоследок мягко. Вздрогнув едва заметно, Глеб потряс головой, скидывая с себя подступающее марево возбуждения, и с любопытством поглядел на явно что-то задумавшего Юру. — И что ты предлагаешь? — он не сдерживал бесов во взгляде, заставляя улыбку Юры стать шире и явно довольнее. — Устроим шоу? — ответа не требовалось, хватило лишь хитрой улыбки Глеба и протянутой ладони. А спустя двадцать минут, по предварительной договорённости, Глеб позвал Серафима, закончившего звонок, поговорить в спальню, якобы специально без глаз Юры. — Бля, Глеб, да мне реально стыдно за это, — оборачиваясь на идущего сзади Глеба, тихо тараторил Серафим. Но продолжить самоуничижительную речь ему помешали схватившие сзади сильные руки и в момент присоединившиеся к ним более тонкие, но не менее сильные. — Вы че творите, блять? — вскрикнул Серафим, чувствуя, как Юра силой сажает его на выдвинутый на середину комнаты стул. — Собираемся проводить воспитательные разговоры, — нарочито спокойно бросил Глеб, удерживая его всеми силами в сидячем положении. — Ага, разговоры о важном, — хохотнул Юра, крепко связывая его руки за спиной и приматывая их к стулу. Когда руки были обезврежены, Глеб опустился плавно на колени, крепко приматывая верёвками ноги пытающегося вырваться Серафима. По Серафиму было видно, что несмотря на страх, вызванный невозможностью освободиться, ему сильно любопытно, что задумали довольно переглядывающиеся Юра и Глеб. — Развяжите, суки, — дёрнулся всем телом Серафим, пытаясь силой распустить узлы. Но, к его сожалению, верёвка была крепкой, а узлы слишком надёжными, поэтому он не освободился ни на миллиметр. — Раз уж по твоему мнению я этого не хотел, — с хитрой, полной чертей улыбкой начал Глеб, притворно-ласково гладя его по волосам. — А я слишком дерьмово выгляжу, чтобы со мной хотелось ебаться, — подхватил Юра, вставая у Глеба за спиной и нарочито заметно провёл самыми кончиками пальцев по его плечам. — То, кажется, стоит доказать тебе обратное, — закончил Глеб, улыбаясь и глядя на ошарашенное лицо Серафима. — Если сильно попросишь, то может даже присоединишься. В голове у Глеба только сейчас промелькнула мысль: а не считается ли это изменой? По сути, в отношениях он всё ещё с Серафимом, а с Юрой их связывала только многолетняя дружба и теперь ещё и обжигающе-горячая ночь. И, как будто, трахаться с другим на глазах своего парня было… по меньшей мере неправильно, а по большей — смахивало на эксгибиционизм и куколдизм в одном флаконе. Но все мысли выбила обхватившая его за талию рука Юры, развернувшая их боком к единственному зрителю их представления. И, не успев даже смутиться от такого, Глеб почувствовал прижавшиеся поцелуем сухие, обветренные губы. Теперь, когда возбуждение не давило на виски с такой силой, он замечал каждую деталь и отличие. В отличии от Серафима, Юра целовал явно напористее, не пытаясь подстроиться под его вредный характер. И Глеб любил невероятно, до боли в груди Серафима за его учтивость и заботливость. Но в такие моменты понимал, как иногда не хватает этой грубости и даже жёсткости. Когда губы кусают с силой, не вслушиваясь в едва слышные стоны-всхлипы, когда сжимают в руках талию грубо, до отпечатков. Когда приходится почти подниматься на носочки, чтобы дотянуться, потому что склоняться к нему так сильно никто не собирался. И Глеб чувствовал, как всё тело горит от тяжёлого, почти осязаемого, оставляющего на коже следы взгляда притихшего Серафима, который сейчас наверняка пытался то ли убить, то ли сожрать их взглядом. Но он сам своим самокопанием оставил себя в роли зрителя. И, несмотря на получаемое удовольствия и явное возбуждение, давящее в низу живота горячим комом, Глеб хотел бы, чтобы всё-таки он присоединился. Без него было всё как будто не таким ярким, как было ночью. Не хватало привычно-заботливых рук, сжимающих с силой кожу, и поцелуев-укусов на каждом сантиметре. Но на какое-то время голова опустела, стоило Юре сжать грубо, с силой, давно стоящий член сквозь плотную ткань штанов. Оторвавшись от покрасневших, роняющих тихие стоны губ, Юра наклонился к его уху, краем глаза наблюдая за раскрасневшимся и тяжело дышащим Серафимом, возбуждение которого слишком явно виднелось сквозь спортивки. — Устроим ему настоящее шоу, котёнок? — и от этого прозвища Глеб вздрогнул всем телом, не сдерживая первого громкого стона и жмурясь. Либо Юра успел подслушать слишком много, либо он просто изначально подходил своими привычками идеально, совпадая даже в таких мелочах. Иначе Глеб не мог объяснить, как он из всех возможных прозвищ выбрал именно то, что нужно, то, которое заставляет ноги дрожать, а разум уплывать в пустоту. Но, услышав сбоку тихий, протяжный выдох из-за его стона, Глеб не скрыл хитрой ухмылки, поднимая взгляд на почти чёрные от возбуждения глаза Юры, сверлившего его взглядом. Не произнося ни слова, Глеб толкнул его на кровать, заставляя сесть лицом к Серафиму, чтобы тот видел каждую эмоцию на его лице. Мягко, плавно опустившись на колени перед ним, он выгнул спину, зная, как пошло это выглядит, и не сомневаясь, как это действует. Едва слышный, но в тишине слишком заметный стон сзади стал ему подтверждением и лучшей наградой. Улыбнувшись тонко, довольно собой, он помог Юре скинуть мешающие штаны и рукой провёл медленно, рисуясь, по всей длине, размазывая выступившую капельку смазки. Глеб не был уверен, что его многострадальное и всё ещё ноющее горло выдержит второго захода, поэтому чуть отклонился, позволяя сидящему сзади Серафиму видеть каждое свое действие, и начал покрывать медленными, влажными поцелуями каждый открытый сантиметр горячей кожи. Высунув язык, он обводил каждую венку, выводя одному ему понятные узоры и слыша прерывистое, сбившееся дыхание сзади. О, он не сомневался, как по-блядски пошло это выглядело — он, стоящий на коленях и с таким упоением ласкающий чужой член. Но ещё Глеб не сомневался, как ярко это отдаётся в сидящем сзади Серафиме, как заставляет сжиматься всё внутри и дёргаться в попытке освободиться. У Глеба всегда было странное, слишком яркое возбуждение от мысли, что за ним могут наблюдать. И теперь, по воле случая, у него была возможность претворить эту фантазию в жизнь. А ещё, из пьяных разговоров по душам, он прекрасно знал, что обратный фетиш есть у Серафима. Так что, можно сказать, его положение было как раз таки выигрышным для него. И хрипло вырывающееся дыхание служило лучшим подтверждением. — Возьми, — сквозь сбитое дыхание и сжатые зубы процедил Юра, сжимая его волосы в кулак и оттягивая выше, к покрасневшей и мокрой от слюны и смазки головке. Подняв хитрый, поплывший взгляд, Глеб прикрыл глаза и обхватил нежную кожу губами, втягивая и спускаясь ниже, пока головка не упрётся в горло. Про себя он молился одновременно на то, что Юра сжалится над его многострадальной глоткой и на то, что он снова не станет заботиться о его состоянии и заставит взять глубже, давиться всей длиной и не сдерживать слёзы из-за рефлексов. Но Юра, по всей видимости, решил отыгрывать спектакль до конца, до полного поражения Серафима, который уже сейчас выглядел как человек, который вот-вот скатится до мольб. Поэтому он ухмыльнулся, приглаживая растрёпанные кудри и перебирая их пальцами нарочито ласково. — Так хорошо принимаешь, котёнок, — низко, достаточно громко для того, чтобы Серафим слышал каждое слово, протянул Юра, — никогда бы не подумал, что ты так пиздато выглядишь с членом во рту. Как будто, блять, создан для этого. Прикрыв глаза, Глеб не сдержал стона, отдавшегося вибрацией по всей длине члена. Он ненавидел всем сердцем грязные разговоры, потому что реагировал на них слишком ярко, слишком сильно они заставляли плавиться в чужих руках и просить о большем. Серафим издал мучительный, низкий стон, наверняка не отрывая от них взгляда ни на секунду. — Такой горячий, — продолжал Юра, поднимая хитрый, довольный взгляд на красного Серафима, который, не отрываясь, смотрел на эту пошлую, отпечатывающуюся на подкорке картину. — Возьми глубже, котёнок, чтобы он знал, что теряет за своим самокопанием. Глеб едва заметно помотал головой, поднимая умоляющий взгляд на нахмурившегося Юру. От давления горло вновь напомнило о себе ноющей болью, и он понимал, что вряд ли сможет нормально говорить ещё пару дней. Но Юру это не беспокоило. Он видел в чужих глазах эту тщательно скрываемую просьбу быть грубее, видел, как немного осталось Серафиму, и видел, что для этого нужно просто пойти немного против желаний сидящего на коленях Глеба. Поэтому без раздумий сжал в пальцах только что нежно перебираемые кудри и с громким стоном насадил его на член, чувствуя, как головка сквозь сопротивление проскальзывает глубже, в горло. Глеб вздрогнул и почувствовал выступившие слёзы, невольно сжимаясь от смеси боли и возбуждения, которые вместе давали сумасшедший эффект. Кажется, ему не потребуется слишком много, чтобы кончить. Но стоило ему опустить руку в попытке коснуться себя, как раздалось предупреждающее шипение сверху. — Руки, котёнок, — сипло от возбуждения сказал Юра, опуская на него помутневший взгляд, — не нарывайся. — Блять, развяжите, сука, пожалуйста, — не выдержал наконец измученный собственным возбуждением и бездействием Серафим. Переглянувшись, Юра позволил Глебу выпустить член изо рта, морщась из-за боли в горле и всё равно улыбаясь от их общей победы. — Как думаешь, котёнок, — ласково, как будто извиняясь, погладил его по мокрой от слез щеке Юра, — заслужил он освободиться? — Сука, — выдохнул за его спиной Серафим, заставляя Глеба повернуть наконец голову и посмотреть на него. Тот сидел красный от возбуждения и с явно стоящим членом, а на лице была написана мука и желание наконец присоединиться к общему веселью. И всё ещё работающее сердце забилось быстрее, умоляя сжалиться. — Надеюсь, он усвоил урок, — хрипло ответил Глеб, вставая на дрожащих ногах и подходя к стулу, под внимательным взглядом мутных голубых глаз развязывая поочерёдно ноги. Стоило ему потянуть узел на руках, как Серафим сорвался с места, явно намереваясь вскочить и сделать хоть что-то. Но неслышно подошедший Юра остановил его, усаживая обратно на стул. — Кажется, есть идея получше, — он кинул вопрошающий взгляд на Глеба, потому что в этом случае не спросить было бы совсем уж неправильно. Задумавшись на секунду, Глеб кивнул медленно, всё ещё не до конца уверенный в этой затее. В спешном разговоре на кухне они мельком затронули этот вопрос, но оставили его, как один из возможных вариантов. Но не зря же он из нужных двадцати минут пятнадцать провёл в ванной, готовясь тщательнее обычного? Юра улыбнулся довольно его кивку и дотянулся через Серафима до его руки, притягивая его к себе и толчком в спину заставляя упасть на колени сидящего парня. Вздохнув сипло, Глеб наконец прижимается к губам Серафима, который из-за возбуждения не сдерживается и целует грубо, кусаясь и сжимая пальцами его бёдра до следов от пальцев. Глеб напрочь забыл своё сравнение с грубым Юрой, он забыл про всё разом, всхлипывая в поцелуй и пытаясь податься ближе, чтобы потереться болящим от возбуждения членом хотя бы о что-то. Но сзади его сжали шершавые от мозолей руки, не давая пошевелиться, и большим пальцем надавливая на податливо раскрывшееся колечко мышц. — Ты же достаточно подготовился, чтобы принять сразу двоих, котёнок? — спросил Юра низким басом, негромко, зная, что теперь это точно будут слышать все. Серафим разорвал поцелуй, переводя ошеломлённый взгляд с одного на другого. — Ебанулись? — но он не смог скрыть загоревшийся огонь в глазах при одной лишь мысли об этом. А Глеб всхлипнул, роняя голову ему на плечо и пытаясь деться хоть куда-то, сделать хоть что-то с разрывающим возбуждением. — Немного, — пожал плечами Юра, улыбаясь и входя, не церемонясь, сразу тремя, нащупывая простату и давя на неё с силой, заставляя Глеба выгнуться в пояснице и простонать громко. — Я не услышал ответа, котёнок. — Да, да, — всхлипнул от прекратившейся стимуляции Глеб, поддаваясь бёдрами назад в попытке насадиться. — Блять, ты настолько хочешь в себе хоть что-то, — насмешливо протянул Серафим, вскидывая бёдра, давая почувствовать твёрдый член. — Сука, — выдохнул Глеб, чувствуя, как Юра достал пальцы, всхлипывая от пустоты, — блять, пожалуйста. Ему не нужно было поднимать голову, он спиной, всем телом чувствовал, как они переглянулись с довольными, предвкушающими ухмылками. В любой другой момент он бы уже взбесился, но сейчас возбуждение слишком сильно затуманило разум, чтобы он мог думать хоть о чём-то, кроме противной пустоты, пришедшей на смену так восхитительно заполнявших его пальцев. Чуть приподняв его, Серафим быстро скинул мешающую одежду и помог Глебу стянуть футболку, в которой было слишком, удушающе жарко, сразу прижимаясь поцелуем-укусом к выделяющимся ключицам. — Давай на... — начал было Юра, но понявший его с полуслова (и когда только научились?) Серафим уже подхватил слабо соображающего Глеба и вместе с ним упал на кровать, потираясь головкой о судорожно сжимающееся колечко мышц. Глеб хотел сказать хоть что-то, хоть как-то ускорить события, но в следующую же секунду почувствовал, как Серафим вошёл резко, сразу до конца, выбивая из него громкий вскрик. Перед глазами рассыпались искры, и он выгнулся, жмурясь от удовольствия, чувствуя распирающий изнутри член слишком глубоко. Казалось, что всё, рай на земле есть, но прижавшееся сзади тело напомнило, что это ещё не конец. И на секунду промелькнул страх, что он обязательно порвётся к чертям, потому что Серафим его заполнял слишком правильно и хорошо, чтобы можно было предположить что-то ещё в многострадальной заднице. Но, почувствовав прижавшие к груди руки и потирающуюся о растянутый вход головку, Глеб выдохнул судорожно и через силу расслабился, прикрывая глаза и сжимая предплечья напрягшегося Серафима. Юра навалился сзади, и в голове мелькнула мысль, что это было первой картинкой-ощущением, которая пришла ему в голову при самой идее о сексе втроем — он, зажатый между двумя телами, неспособный даже связать двух слов. И это исполнялось слишком хорошо, чтобы быть правдой — Глеб не был уверен, что сможет сейчас хотя бы одно слово сказать чётко, не то, что два. Но вошедшая с усилием, через сопротивление головка оставила в голове пустоту, и он всхлипнул, чувствуя, как боль от растяжения смешивается с непривычным, неизведанным удовольствием. Он никогда не чувствовал себя более наполненным, а долетающие до вязкого от возбуждения мозга стоны вызывали мурашки и желание сжаться. Но шепчущий что-то несвязное ему на ухо Серафим, обнимающий крепко и не дающий пошевелиться, и сжимающий до боли талию Юра, входящий медленно, заставляли замереть, чувствуя, как Ангел входит до конца, останавливаясь и выдыхая прерывисто. — Блять, — всё, на что хватило Юру, жмурящегося от слишком плотно сжимающей его член тесноты. Прижавшись в поцелуе к его виску, Серафим на пробу двинул бёдрами, выбивая судорожный всхлип из дрожащего от ощущения Глеба и низкий, протяжный стон Юры, который затуманенным взглядом смотрел на место, где их тела соединялись. — Просто пиздец, как тесно, — сквозь зубы простонал Юра, единственный, видимо, у кого осталась способность говорить. Потому что Глеб сейчас не чувствовал в себе силы ни на что, кроме как всхлипывать-стонать от ощущения максимальной заполненности и лежать смирно, принимая всё без возмущений. Редкий момент, которым они нагло и пользовались. Вздохнув тяжело, Юра медленно вышел на половину и подался бёдрами вперёд, входя до упора. Обессиленный, висящий на грани Глеб вскрикнул, сжимаясь невольно и слыша краем уха синхронные, почти болезненные стоны. — Не сжимайся, котёнок, — отвесил тяжёлый шлепок Юра, закусывая губы и входя с чуть большей амплитудой. — С-сука, — выдохнул Серафим, начиная осторожно двигать бёдрами, двигаясь внутри вразнобой с Юрой, вызывая бесконечные всхлипы и сильную дрожь в теле. Глеб не чувствовал, как у него текут слёзы от перевозбуждения, просто знал, что ещё немного, и он упадёт с этого края вниз. Прижавшись всем телом к Серафиму, он сжал зубы, чувствуя, как от ставших более сильными толчков Юры, он вновь и вновь проезжает членом между их зажатыми телами. — Блять, — всхлипнул Глеб громко, жмурясь и чувствуя, как ускорился Юра, попадая головкой точно по простате. Не сдержав жалобного скулежа, он сжался невольно, видя звёзды перед глазами и кончая сильно, пачкая брызгами собственную грудь и грудь Серафима. Обмякнув, он обессиленно всхлипывал, чувствуя, как вразнобой в нём двигаются Серафим и Юра, ударяя по слишком чувствительной простате. — С-сука, — уже не скрывая слёз, Глеб уронил голову на плечо Серафима, — это слишком, б-блять. — Терпи, котёнок, — твёрдо сказал Юра, сжимая пальцами его бёдра, но склонился и мягко поцеловал в мокрую от пота спину. Зажмурившись, Глеб попытался уйти, скрыться от ощущений, но всё обострилось в разы — он слышал каждый вздох и низкий стон, которые постоянно издавали Юра и Серафим, чувствовал, как внутри в разном темпе двигаются сразу два члена, постоянно давя на чувствительную железу, и как успевший снова напрячься член тёрся о напряжённый живот Серафима, вызывая дрожь и попытки выгнуться, уйти от разрывающей тело сверхстимуляции. Юра ускорился, проезжая вновь и вновь членом по простате, заставляя Серафима низко застонать, почти до крови прикусывая острое плечо Глеба. И от этого у него перед глазами потемнело, и Глеб, кажется, закричал, выгибаясь, кончая, и чувствуя, как сзади наваливается обессиленный Юра, а внутри разливалось тепло. Сквозь марево он почувствовал, как вбивается Серафим, с дрожью во всём теле кончая и выплёскиваясь внутрь. Дрожа всем телом, Глеб обхватил слабыми конечностями вымотанного Серафима и едва слышно всхлипнул на нежные, успокаивающие поцелуи, которыми осыпал его спину вышедший Юра. — Надо в душ, — хрипло, не повышая голоса изрёк Юра, рассматривая их мокрые от смазки, пота и спермы тела. — Надо, — согласился Серафим, даже не двигаясь с места, только крепче прижимая к себе дрожащего Глеба. — Вы натворили, вы и несите, — слабым голосом ответил Глеб, закрывая глаза и проваливаясь в темноту. Кажется, теперь любая совместная встреча будет сопровождаться этим безумием на троих. Но, если так подумать — после отдыха даже измученный, откровенно затраханный Глеб не будет против.