Похититель детей

Хаширама открыл глаза, мокрый с головы до ног, дернулся было рукой направо, чтобы проверить, как там Мито, но вспомнил, что вот уже десять лет они с Мито не делят не то, что спальню – дом. В жаре и поте, Сенджу сел, встряхнулся, и кошмар ушёл, но, даже не помня его, Хаширама знал, что там было – этот кошмар был повторяющимся, из года в год, именно его одержимость не вынесла Мито, именно из-за его синяков под глазами говорили, что он стареет и время Бога Шиноби уже ушло. Может, и ушло – ему уже было пятьдесят лет, взрослые дети, взрослеющие внуки. Может, и нет – потому что кошмары преследовали его двадцать лет и говорили о том, о чём Тобирама говорить отказывался. Тобирама был упрям – этого не отнять. - То есть ты считаешь, что осквернить его могилу – это лучшая дань памяти? - Просто покажи мне, что там есть тело. - Ты сошёл с ума, Хаширама. Я даже место точно не помню. - Всё ты помнишь, - Хаширама злился, но Тобирама продолжал упрямиться. Первые лет десять Хаширама не спрашивал. Мир пришел в селение, Мито страдала от болей и жизни джинчурики и боялась родов, вокруг была политика, новые селения, не до того, и всё было правильно, всё было как надо. Затем Хаширама спрашивал – пять лет, а затем не спрашивал – еще пять. А потом Хикаку, завещание на которого написал Мадара, умер, и в клане Учиха началась грызня. Хаширама точно знал, что умерло пятнадцать человек. Тобирама делал вид, что ничего не происходит – не происходит из-за того, что Мадара и Изуна не оставили ни одного наследника, что линия Таджимы прервалась. Отец бы был рад. Хаширама переживал, но не только из-за этого. Ему просто показалось, что перед могилой Мадары, в некотором смысле умершем за селение, некоторым из клана Учиха стало бы стыдно убивать пятнадцатилеток в междоусобице. А Мадара бы разобрался. Хашираме приснилось – не первый сон, но первый не кошмар – как Мадара решает всё железной рукой: сжимает руку, способную сносить горы, в кулак, опускает её на стол так, чтобы по нему пошла трещина, и все в клане замерли бы, до смерти его боясь, и сделали бы наследником того, на кого бы он указал. В клане боялись – но блюли его волю. В клане страшились – хотя Мадара не любил их страха, он любил их самих, любил их любовь, Мадара весь состоял из любви на самом деле, а Хаширама его убил, а Тобирама отказывался эксгумировать могилу. Отдать Учиха. Дать Хашираме увидеть его кости и черную плоть. Просто убедиться, что он мёртв и превратился в землю: и прах к праху, и земля к земле, как говорили странные южные караванщики, что не жгли тела, а действительно всех закапывали в землю и молились скрещенным палкам. Тобирама посмотрел на него, сощурившись, но ничего не сказал. Хаширама тоже ничего не сказал. - Я дам тебе сонной тени, - сказал Тобирама и кивком попросил его внутрь. Тобирама не был в ночной одежде, рукава юкаты были подвязаны для работы, на пальцах были следы чернил. Горела лампа и курильница. Свитки Тобирама быстро закрыл, когда они проходили мимо; Хаширама даже не заметил, что там. Иногда он думал, что ошибка богов, что Тобирама – младший, а Хаширама – старший. Потом Хаширама вспоминал, что боги не ошибаются, значит, эти сны не зря, значит, нужно проверить. У него оставался последний аргумент, который он не хотел говорить Тобираме, потому что Тобирама не послушает, или чего хуже – послушает и начнёт параноить, и Хашираме просто надо было знать. Но он так устал. Его волосы пропитались потом, а его волосы были пропитаны потусторонними усмешками тенгу – похитителями детей, что украли детей Мадары у мира, превратив его самого в демона, высасывающего жизнь из Хаширамы Сенджу. - А вдруг он жив, - сказал Хаширама. Пауза. Руки Тобирамы на миг замерли, а затем продолжили смешивать сильные снадобья, что пересилят организм Хаширамы, но Хаширама заметил этот миг; Тобирама знал, что он заметил. - Это что-то новое, - произнес Тобирама. – Мой ответ прежний. Нет. - Ты задумался. - Нет. - А вдруг я прав? - Я отделял его плоть от костей, Хаширама. Он мёртв, - жестоко, Тобирама, жестоко. Но Хаширама вцепился в свой единственный шанс, как голодная собака в кость. - Или не он, а это какой-то фокус. Ни ты, ни я не знаем всех возможностей шарингана, а шаринган Мадары был совершенен. Тобирама помедлил. Что ты делаешь, Тобирама, в тайных подземельях, где оказываются некоторые шиноби, животные, с выпотрошенными внутренностями, бесконечные свитки печатей, где живут твои бессонные ночи? Ни для кого – старше сорока, по крайней мере – не было секретом, что младшему Сенджу чужда строгая мораль; а некоторые этим даже восхищались. Хаширама знал, что Тобирама изобретал такое, от чего волосы на голове шевелились – за что мать родная прокляла бы их обоих, потому что Хаширама ему руки не оторвал. Хаширама знал, что Тобирама знает, что он знает. - Никакая техника не дает бессмертия, - ответил, наконец, Тобирама тоном, который доказывал: он проверял экспериментально. - Это ты думаешь, что он гарантированно мёртв. А если нет? - Прекрати. Ты тоже думаешь, что он гарантированно мёртв. Мы оба знаем, что ты не просто подождал, пока его сердце остановится, но и перерезал ему артерии и спустил кровь, - это правда, Хаширама действительно это сделал, даже мёртвому, он Мадаре не доверял – но тем не менее разгоревшаяся надежда не угасала. – Я видел его труп. Ладно, я похоронил его останки, а не целиком, поэтому я не хочу тебе показывать, но ты сходишь с ума, брат. Брат – не часто Тобирама его так называл. Только когда заботился, когда пытался уберечь. Легко было представить, во что Тобирама превратил Мадару, Тобираме даже с совестью договариваться было не надо, он его ненавидел. Хаширама не сразу осознал, как сильно – но после смерти Мадары на лице Тобирамы сразу же появилось явное облегчение. А сейчас снова гуляли тени – одна за одной, будто они пришли бродить в комнату, и Хаширама скрестил ноги и сложил руки в печать, чтобы прогнать нечистого. Тобирама резко обернулся; в лицо бросился его бессонный невроз. - Один аргумент, Хаширама, - высказал Тобирама. – Всего один, и я покажу тебе место. - Моя интуиция очень редко ошибается, - внезапно сказал Хаширама с очень холодной головой. Он смотрел на свои пальцы: смуглая кожа, как дерево, короткие ногти. И как они оба забыли про это? - Это не считается. - Считается. Это спасало сотни жизней, признай, - Хаширама понял, что завладел ситуацией – Тобирама уже растерялся, а ему стоило прибегнуть к этому аргументу сотни лун назад. Но тогда Хаширама и правда, был не уверен, кошмары могли быть просто кошмарами. Какой же он идиот – быть таким слепым. - Спасал мой расчет и твоё!.. – Тобирама замялся, - …везение. - Представь, что я не ошибся, и Мадара на самом деле жив и готовит атаку. - Но!.. - Представь. - Ты не поэтому просишь, - огрызнулся Тобирама. - Не поэтому. И я не уверен, поднимется ли у меня снова меч. Зато у тебя поднимется. И на нашей стороне джинчурики. - Мы с Мадарой без тебя не управимся, - глазки у Тобирамы бегали, он прикидывал варианты. Хаширама же чувствовал, как его беспокойство схлынуло, как чакра – не только чакра шиноби, но и другая чакра, чакра, что окутывает дух, а не тело – устремилась сквозь него свободным речным потоком. - Справитесь. Он уже не молод, ему пятьдесят, - он встал и отряхнул руки о штаны. – И вдобавок, ему пришлось приходить в себя от около десятка переломов и трещины в позвоночнике, я здорово отделал его дотоном в тот раз. - Я знаю про трещину в позвоночнике, - раздраженно отозвался Тобирама. - Или – не знаешь, - мирно заметил Хаширама. Воздухом наполнялись его легкие, как возможно, где-то там – легкие немолодого уже Мадары, в ребрах, сотни раз переломанных, в плоти, по которой, возможно, бежит кровь. – Выпей сонной тени. Завтра пойдем. – Хаширама улыбнулся на непонимающий взгляд Тобирамы. - Я обойдусь без неё. Хаширама пошел спать легким шагом и с легким сердцем. Утром заглянул к Мито, за пять лет впервые выполнил супружеский долг, и далее – за Тобирамой, к надежде. Тобирама копал долго. Хаширама был удивлен, что это именно могила, но, видимо, в Тобираме проснулась совесть под остаток издевательства над телом Мадары – и это была могила, но в таком тайном месте, что за одно произнесение его координат печать могла оторвать язык. Тобирама и Хашираму заставил эту печать нанести, сказал, что иначе не сработает. Тобирама перестраховался сто раз – и правда, берег все свои секреты – но последним этапом оказалась просто лопата. Хашираме стало не по себе, когда он увидел край полусгнившего деревянного гроба; слишком маленького, чтобы в нём поместился рослый Мадара. Он отвернулся. - Может, отойдешь? – Тобирама раскидывал землю и твёрдые камни; глина, корни, он и сам не заглядывал сюда много лет. – Тебе совершенно незачем смотреть. Тобирама нежно берег его; изредка нежный Тобирама. - Я буду смотреть. - Тут гниль и кости, - Тобирама уже успокоился: труд выровнял его дыхание, и дымка иллюзий Хаширамы пропала с его глаз. – Ну и вонь… Возможно, он думал, что стоило сделать это раньше и избежать проблем. Возможно, тогда бы Хаширама с Мито не жили как соседи. Мито попросилась погостить в Водоворот – даже пустив его в свою постель, навсегда. Но она была джинчурики, Хаширама не мог отпустить её в Водоворот – она останется в Конохе, до самой своей смерти, навсегда, куда бы ни принесла Хашираму река жизни. Впрочем, у всех них один конец В земле, прах к праху. Вот почему тела стоит сжигать, а не хранить в тайниках, как запасной план против Учиха. Запах свежего трупа это одно, окоченелого трупа – другое, давно гниющего – третье. Мокрого, влажного, изъеденного червями и жучками дерева – другое. Хаширама смотрел, и Тобирама смотрел, и Хаширама почему-то не удивился, потому что его сердце, трепетное и зрячее, успокоилось. Что-то было не так, и это что-то было, как на ладони, но Хаширама видел останки впервые, а Тобирама ничего не говорил, и Хаширама просто проверил гипотезу. От сильного удара теневой клон пропал – и внутрь осыпались жучки-паучки, которые грызли только дерево гроба, не сами останки. Ненастоящие. Теневые клоны потрясающая техника, невероятная, но плоти и крови у них всё же нет, и общий конец для всего живого – не их конец. - Так. Это не Мадара, - они долго стояли в тишине, в затхлом воздухе тайника, и Хаширама уже знал, от чего Тобирама собирается его отговаривать. Но остатки Учиха Мадары не гнили. Возможно, они гниют где-то в другом месте – Хаширама не знал, но это предстояло выяснить. Он сказал себе – ради безопасности селения. Он уже всё решил, хотя Тобирама, вероятно, решил обратное. Он решил – и какое же это было счастье, сбросить оковы! - Не Мадара, - Хаширама улыбнулся. - Это... - Не Мадара, - Хаширама улыбнулся. - Это не значит, что Мадара жив. Возможно, их кто-то выкрал. Враги деревни. - Возможно, - Хаширама улыбнулся шире. - Ты не пойдёшь. Я пойду. - Еще чего, - Хаширама почти засмеялся. – Мадара это моё дело. А ты смотри за селением, будь Хокаге. Я тебя назначаю, - искры летели из его глаз, он давно так не улыбался, давно смех не пытался прокрасться в уголки его губ и остаться там широкой улыбкой. - Хаширама, ты не можешь! - Могу. И только я справлюсь с Мадарой. - Ты говорил, что мы справимся, - ворчливо вспомнил Тобирама. - Я соврал, Тора, - нежно сказал Хаширама и потрепал Тобираму по волосам. Брат ощетинился, аж зубы показал, открыл рот чтобы что-то сказать, но Сенджу не дал ему. – И я уже иду собирать вещи. А тебя Хокаге я официально назначу, не отвертишься. - А что я скажу селению? Твоим детям, Цунаде?! - Скажешь, что я в отставке, - с полной грудью радости ответил Хаширама. Отставка – так здорово звучит! А где-то там, на горизонте – Учиха Мадара. Хаширама был очень счастливым человеком. Сомнение покинуло его жизнь и, как в молодости, он спал на камнях без сонной тени, умывался в реках и росой с листьями и политика и селения больше не беспокоили его. Он вспоминал Мадару, как он говорил, что селения себя не выгорят, и в чём-то – с годами – уже был с ним согласен, но Сенджу не давал себе мысленно разговаривать с ним, он с нетерпением ждал момента, когда сам сможет с ним снова поспорить на эту тему; спорить с Мадарой, видеть его, сразиться с ним, осыпать друг друга оскорблениями – что угодно на выбор Мадары, чтобы Мадара вдруг оказался жив. Если это окажется просто похититель его тела и разрушитель могилы – Хаширама не на шутку разозлится. Как ребенок, у которого отняли долгожданный и обещанный подарок на день рождения. О нет, Хаширама никому не собирался отдавать свой подарочек. Он был так счастлив, хотя всю страну Огня вдруг затянуло сезонными дождями – хотя почему это вдруг, раз сезонными – и днём Хаширама промокал насквозь под плащом, а ночью слушал в крышу, как стучат капли ливня. Где там Мадара? Спится ли ему в тепле, крепко ли, хорошо? У Хаширамы не было никакого плана. Первые намётки плана появились, когда на третий день выхода из Конохи – как же звучало хорошо, Коноха, это Мадара придумал – Сенджу поймал себя на том, что знает направление, куда его ноги ведут. Ноги вели в последний лагерь Учиха, и уж Хаширама не помнил, откуда он знает координаты, и глупо было там проверять – так близко Мадара бы не появился – но это была хорошая точка старта, и Хаширама направился туда. Шёл дождь – и ему приснился сон. Светило солнце, и Мадара лежал рядом, а вокруг было летнее поле. Длинные травы колыхались, цепляясь за волосы Мадары, а Хаширама был молод – по крайней мере, он себя так чувствовал; а Мадара дремал. Его лицо было ровным и расслабленным. Черты – гладкими и резкими одновременно и притягательными. Хаширама наклонился к нему, как примагниченный. - Что смотришь, Хаширама? – Учиха открыл один глаз. – Придумал, как извиняться будешь? – Мадара насмехался. Хаширама открыл глаза и увидел серые облака. Как извиниться за убийство, он пока не придумал. Дом стоял разрушенным: покосившие стены, бурьян у троп, бумага сёдзи дрожала на ветру и не защищала ничего. В некоторых местах клан оставил деревянные рамы, но Учиха не привыкли долго задерживаться на одном месте – и не так сильно цеплялись за свои жилища, как Сенджу за каменные дома. Лак облупился, краска пошла пузырями, вокруг маленького – когда-то красивого, всё ж декоративного – прудика расселись пузатые лягушки и квакали; Хаширама спугнул их ногами. Сенджу боялся вздохнуть, спугнуть следы чужого присутствия, и поэтому тихо обошёл вокруг дома. Конечно, Мадары тут нет – потому что Мадара вовсе не идиот. Но если он хоть раз заходил сюда за последние годы, хоть раз ночевал с ночи, когда, казалось бы, был убит – Хаширама найдёт его след, его дыхание, незаметное касание его ладони на мху, что говорил с ним; лес дышал тихо и наблюдал неподвижно. Глупый-глупый Хаширама, твой друг мёртв, ваша дружба мертва, прошлого не вернуть, прошлое забыто-закрыто; ты сам его убил, поднял меч и пронзил грудь, сам похоронил свои идеалы, а любовь – что любовь? Её ты похоронил еще раньше. Просто кто-то украл тело Мадары из тайника, и ищи похитителя, ищи разорителя могил, но главный стервятник – твой брат родной, и зачем ты ищешь живое дыхание среди призраков прошлого, на что надеешься? Хаширама всегда надеялся. Такой уж у него был характер. Стены пахли сыростью и забытыми воспоминаниями. На полу валялись обрывки сёдзи и оставленных юкат, на стене виднелся знак клана Учиха – бело-красный веер, потерявший с годами свой цвет; клан, возможно, планировал сюда вернуться. Доски скрипели под ногами, пока Хаширама медленно обходил помещение, простукивая стены. Шаг два, шаг раз – никого, немного помёта зверей, пушистое гнездо птиц под балками потолка, тоже уже брошенное. Дома шиноби с секретами. Одна стена отозвалась гулко, и Хаширама надавил справа, слева, и та аккуратно поддалась – открылась дверь в темный переход. Сенджу пробрался вслепую и оказался в маленькой комнатушке, где трудно было бы развернуться взрослому мужчине. Темно – Хаширама прищурился, давая глазам привыкнуть к почти полной темноте, чем бы посветить? Нашел чем. Стены крепкие, целые, старый футон был плотно свёрнут, гребень оставленный лежал рядом с ним. Кто-то аккуратно убрался здесь, перед тем как уйти, и уходил позже, чем остальной клан Учиха; ни пауки не позарились на это место, ни плесень не завладела им. Кто-то навёл здесь чистоту и оставил всё в сохранности. Кто-то с аккуратными руками, длинными волосами, бережными к нехитрому добру прикосновениями. Хаширама широко улыбнулся. Мадара всегда был тих и собран и лёгок и скромен в быту, хотя по нему не скажешь. Черные длинные волосы остались на костяном гребне – и это мог быть кто угодно из Учиха, все они черноволосые вороны. Но Хаширама знал, кто это был. Он точно знал. Несмотря на то, что Хаширама узнал бы Мадару по облачку дыхания, оставленном в морозном воздухе ноября, Сенджу три года плутал и не мог найти ничего, кроме призрачных слухов и обрывков болящего сердца – интуиция вела его больше, чем логика. Куда бы пошёл Мадара? Кого бы опасался? Чего бы избегал? Здесь патрули шиноби Конохи, и его следов не видели – здесь союзники, здесь самураи. Но Мадара уважал честь и смелость самураев – поэтому в стране Железа Хаширама посмотрел, как воет троица волков.* Мадара родился зимой, и мог любить, и не любить зиму – поэтому мимо горячих источников, Сенджу обогнул страну огня к морю, и долго глядел на волны, думая, захотел бы Мадара их пересечь. Нужно было не просто думать, как Мадара; нужно было дышать, как он, выслеживать его, как добычу в темном густом лесу. Иногда Хашираме это удавалось, иногда нет, и в конце концов, Сенджу вышел на его след, отстав на каких-то десять лет от Мадары Учиха. Осень сменилась зимой, зима – летом. Зимой Хаширама ночевал на источниках, спал, слушая шепот камней, и нашел отпечаток чакры Мадары – свежий и яркий, как полыхающий костерок, но никто никого не видел, никто ни о чём не слышал. Жару Хаширама провёл на близком острове, наслушался рассказов о рыбаке, что выходил в море без сетей, грозном, как морском демоне, затем пропавшем без следа; но люди помнили его по низким ценам, низкому голосу, характеру касатки и поговаривали – он сам касатка, оборотень. Хаширама стал улыбаться всё больше. Хаширама стриг волосы, отрастил усы, чтобы шиноби Конохи не нашли его, и чуть поддразнил Тобираму – Тобирама, братец, прекрати меня искать, я занят, а Мадара обнаружит тебя, а не меня. Управляй деревней, живи жизнь. Надеюсь, ты посмеешься, что у меня теперь усы. Хаширама спал и надеялся, сбил ноги о дороги и камни, надышался вольностью и волей, расправил плечи далеко от селения и даже полюбил свои скитания. Хаширама пил саке в маленьком поселении у границ страны Огня и смотрел на брата Мадары, воплоти. Ну, то есть, почти. Этот юноша – он был ничем не примечательный. Лет пятнадцать или двадцать, стройный, как молодое дерево, глаза голубые, волосы цвета соломы, но в остальном – будто Изуна Учиха переродился, миндаль глаз свой оставил в мире живых, похитив чужие глаза, чтобы глядеть на леса и небо, и даже руки его были чем-то похожи: уставшие от работы, с мозолями и бинтами. У Изуны Учиха был длинный тонкий хвост, преследовавший его в битвах, как маленький спутник; у этого юноши ничего не было, но лохматость лежала мягко, как шерсть ласки, как у Изуны, и если поставить б их рядом? Словно брат-близнец. Словно призрак. Юношу звали Сакомото, и Хаширама знакомился с ним постепенно, не торопясь. Сын не крестьянина, не дровосека – сын юдзё. Сложно было поверить, что кто-то из Учиха настолько не предусмотрителен, но с другой стороны, никаких фамильных черт Сакомото не унаследовал. И всё же это был единственный явный след за эти долгие годы. - А, Ран-сан, вы здесь, - Сакомото сел к нему, улыбнулся, и Хаширама пожал крепкую ладонь. – Вы с вещами, уходите от нас? - Думал подзаработать, Сакомото-кун. Да и я люблю дорогу, - Сакомото сделал знак, и в баре ему налили самого дешевого и кислого саке, что было; юноша был беден, но денег принципиально не брал. - Подзаработать, Ран-сан? А для меня работы не найдётся? - Нет, это работа для шиноби, извини. - Смелый вы, Ран-сан, как вас еще ниндзя деревни Листа не поймали, - гражданские были уверены, что ниндзя Листа ловят всех, кто мешает их работе. Хаширама посмеялся в чарку – знал бы Сакомото, с кем разговаривает. Может, если бы видел скалу в селении, то узнал бы. Но Сакомото в жизни не покидал поселение дальше, чем километров на пять, скалу Хокаге в жизни не видел и не хотел видеть, а мать стареющая волновала его больше, чем все шиноби мира. На отца он слегка злился – на своего невидимого отца. Хаширама подозревал, что он его видел – и поэтому подождал несколько вечерних чарок, прежде чем завести разговор. Как обычно – не первый раз, и не последний. Иногда Сакомото разговаривался, иногда нет. Сейчас казалось, что всё же нет. - Да клиент он, клиент. Всё обещал мамку выкупить, да не выкупил, - парень выпил, Хаширама подлил еще. Немного использовал генджитцу. – Чёрт, в глазу что-то чешется, посмотрите? - Да ничего там нет, Сакомото-кун. - Ладно. Ну это. Слушайте, ну всем интересно, кто мой отец. Я ведь сильный. Кто-то говорил, что я даже мог бы в ниндзя пойти, а оно мне не надо. Я думаю, папка мой тоже так думал – а потом передумал. Вот и пропал. - Думал что? - Что меня можно в ниндзя забрать. Он эти… приёмчики показывал. Приёмчики ниндзя, во. Но мне оно не надо. Ниндзя людей убивают за деньги, а потом еще моя мама в чем-то плохая, что она делает ну, за деньги. - Познакомь хоть, с мамой, - Сенджу был уверен, что она скажет больше, хотя бы за деньги. – Да брось, сколько уж общаемся. - Мамка стесняется, - махнул рукой, пожал плечами. – Она уже не работает, у нас только девчонок ворох, бери любую, а к мамке не лезь, - Мадара и бордели, Мадара и бордели, всё вертелось в голове. – Ай ты что? - Жук, - Хаширама ловко спрятал между пальцев выдернутый волос в сложенную бумагу; у него появилась идея. – Забей. - А, ладно. Больно дернул! - Извини, что об отце. Признаюсь – ищу кое-кого. - Врага или друга? – цепко. - Друга, - Хаширама мягко кивнул. – Мы… дружили много лет назад, но потом он пропал. - Что натворил? - Ушёл из шиноби, - Сенджу хитро ухмыльнулся. – И его шиноби Конохи ловили-ловили, и он пропал. - Думаешь, это мой батька? - Эм… - Да я подумал просто, может это ты – мой батька, я его просто не помню, но мама сказала, что он на тебя не похож. - Да ну? А чем я тебе не нравлюсь? – Хаширама расхорохорился. – Хорош! Сакомото заржал. - Мама сказала, что батя мой черен, как вороной конь, и страшный, как тенгу. Хотя и высокий и сильный, прям как ты. - Прям так уж и страшен? - Ну, девки от него шарахались, когда он ко мне приходил. Он до семи лет ко мне приходил, а потом перестал. - Злишься? - Да не, не очень. Таких девчонок у мамы знаешь, сколько? Ко мне еще хоть приходил, денег давал. Что, думаешь друг твой? Хаширама кивнул и подлил выпивки. Сакомото вдруг прищурился – и очень как Изуна, с тем же подозрением, как ко всем незнакомцам. - А вдруг ты врёшь и ты его враг? А это мой отец, а ты его убить хочешь. - Клянусь тебе – не убью! - Клянешься? - Клянусь, крест на сердце тебе! - Хм Изуна воплощенный выпил саке, держа чарку как Изуна, как держат сюрикены между пальцев, прищурился вороново, как будто в глазах шаринган, а не глаза голубые-голубые, как небо, и помотал ногой. - Ладно, у мамы спрошу про него и расскажу тебе. Только за мной не ходи. Хаширама судорожно выдохнул – на мгновение ему померещилась чужая чакра, чакра уже мертвого шиноби. Но Изуна мертв. А Мадара – возможно, нет. Потому что Изуна мёртв куда дольше, чем двадцать лет, чем пятнадцать. А через неделю от Тобирамы пришло письмо: «где ты, чёрт возьми, взял бастарда Учиха?!». На юге от демона ночи прячут жён и дочерей. Он приходит в чёрном покрове с черными крыльями, не может переступить соль и красную нитку и порога, но красивые девушки сходят от него с ума – и кто-то говорил, что он их похищает в свой гарем, а кто-то – что вольный шиноби просто оставит с пузом, но красивый, чертяка. На западе есть призрак шиноби, призрак прошедших войн – в красном-кровавом доспехе, оборотень в чёрного сокола, хранитель гор и черепов их низин; мстительный, и лучше с ним не связываться, но порой, за мешок риса и специи способен решить какую-нибудь простую беду – и разбойники пропадали просто так из тех мест, и это куда безопасней, чем платить неверным и ветреным непонятным далёким шиноби; пусть лучше ками защитят людей, помолиться можно. На севере раскинулся смачный черный рынок, Тобираме бы заняться им, аккуратно так втиснулся между страной Огня и страной Молнии. Да есть тут тип один, здесь разные есть, а что ты вынюхиваешь? Кто покупает кунаи? Все покупают. И энергетические пилюли все покупают. А не пошёл ли бы ты? О, простите покорно, удачи. Пошёл ты! Суеверный народ. Шиноби не то что не верили в суеверия, но не привыкли на них полагаться. За каждым слухом скрывался факт, шпион или техника генджитсу – и если всё разбирать по ниточкам, только каменные алтари у горных ручьёв оставались святыми и тихими. То, что Мадаре удавалось так долго скрываться, будучи почти на виду, строилось, конечно, на том, что его никто не искал – а еще то, что бабы просто пускали его к себе ночевать. И ему не надо было доверять и не доверять кому-либо. Югито, мать Сакомото, посмеялась и назвала его высоким и статным. Красноглазым демоном, говорят, в Конохагакуре такие живут, но совсем не страшным: приходил, кланялся, в руки и губы целовал, ласковые слова говорил. Она не была дурой, брала с него даже больше, чем с остальных, а с тех пор как родился сын – пока Мадара не потерял к нему интерес - стрясла с него столько украшений, что до смерти проживёт в достатке, да еще и сына в столицу отправит. Хаширама дал ей денег, чтобы точно отправила. Пусть учится, потому что в семь лет Мадара его пропал? Если ребенок не будет шиноби, то дальше семи лет тянуть нечего. А Коноха его сожрёт. Нет, у Мадары нет ни одного живого родственника, мы просто друзья, возьми денег. Но вы не просто друзья, да ведь? Я вижу. Хаширама смутился. В этом путешествии он задумался о многом. Например, что он скажет Мадаре. Или почему Мадара привлекателен для женщин. Хаширама не помнил его привлекательным для женщин. Хаширама помнил его слегка коренастым, массивным и тяжёлым. С хриплым голосом, вечными перчатками, обнажающими косточку на запястье, дурным характером и дурной репутацией; сильным, как лигр, тихим и угрожающим, как небо с зарницей. Учиха ухмылялся, обнажал клык, и люди разбегались, но Мадара ухмылялся редко – очень зря, Сенджу считал, что так прошли бы проще многие переговоры, потому что, хоть и не очень красивый и доброжелательный, Мадара был харизматичным. Мадара плохой парень, и в селении боялись его, и даже дети шарахались от Мадары, когда он поднимал их и подавал им цветы. О, Хаширама идиот. Он густо краснел от мыслей, которые приходили ему в голову – из горячих источников или когда они бывали в селениях гражданских, где никто не знал, сколько Мадара убивал человек. У Мадары плечи – косая сажень, и девки вешались на него, а не на Хашираму, шептали ласковые слова, зазывали в комнаты; а Учиха не дурак, ходил, даже к молодым парням ходил. А иногда – очень редко, Хаширама только раз видел – Мадара и к мужикам ходил; видел кузнеца с сильными руками, загаром работы и лохматой головой и, как кот, становился меньше, вился, как змей – опасный, но изящный – заправлял волосы за ухо и улыбался, показывая полоску зубов. Глаза у него становились узкие, как щелочки, когда он широко, но не очень добро улыбался и флиртовал, и обещал Мадара человеку интересное приключение – и сколько таких людей повелось на его флирт и нежность? И был ли Мадара с ними нежен, умел ли? Ведь Хаширама от Мадары видел только горячку битвы – словесной или реальной. Или спорили они до жара, до хруста костяшек в кулаках, до повышенных, недозволенных мужчине тонов; или сражались – прямо насмерть. И Мадара был до боли красив в эти моменты, до болезненности – стихия. И как стихия, как дождь или солнце, он растворился в континенте – и Хаширама проискал его три года. Хаширама почувствовал, как сухие губы разлепились – когда он приоткрыл рот. Нужно было что-то сказать, произнести хоть звук в тугой зелени летнего леса, но изо рта не вылетело ни слова. Месяцы он провёл, разыскивая Мадару и репетируя, что ему сказать, впрочем, так и не придя к хорошему варианту; и вот Мадара был перед ним, и сказать оказалось действительно нечего. Мадара был перед ним – возник на лесной тропинке сам по себе. Вот Хаширама шёл, собирался дать себе неделю отдыха в ближайшем селении: остановиться в гостинице, принять нормальный душ, - и дорога была пуста, и звери копошились в зарослях, не боясь одинокого путника, и лес с ним тихо разговаривал; а вот появился Мадара. Как из воздуха появился. Мадара мало и сильно изменился за эти годы. На лицах Учиха плохо читалась старость – но, казалось, мешки под его глазами стали глубже, у уголков губ появились ведущие вниз штрихи морщин серьёзности, волосы его были по-прежнему длинны и непослушны. С расстояния не понять – но понять только то, что вздымалась и опускалась его грудь, он дышал, что кожа стала чуть темнее от солнца – он жил, подставлял жару лицо; и у него был меч, и при нём был плащ и не было вещей, и он просто стоял, скрестив руки – и Хаширама просто стоял. Хаширама сглотнул. - Я… - начал Сенджу, даже не зная, что ему сказать. Показать, что не хочет драки – для начала. Мадара не послушает – но ему не хотелось, как раньше. Да и как оно могло быть, как раньше? Столько всего произошло. Извиниться? - О, я всё жду, когда ты начнёшь свою речь. Ты так долго меня преследовал, - Мадара закатил глаза. – Мне это надоело – вот он я. Действуй. Но действовать Хаширама был не готов. - Когда ты меня заметил, у перевала? Учиха снова возвёл очи к небу. - Семь месяцев назад. Или ты думал, что меня обманут усы? - Отличные усы, все вы тут критики. - Отвратительно, - сплюнул Мадара. – Правда, поначалу я думал, что это твой невыносимый братец. Слышал, он стал Хокаге? И до того, как ты сдох? Похвально, не постеснялся тебя сместить. - Он меня не смещал, - деликатно заметил Хаширама. - А как, унаследовал? – гаркнул Мадара, и Сенджу понял, что это он невесело смеётся. – Хокаге теперь что, наследуемая должность? И Хаширама дал Мадаре каркающе досмеяться. Он действительно потешался, как вороны подражают звукам – хрипло, будто что-то царапало ему горло, низко. Раньше он смеялся иначе; впрочем, это было не искренне. - Но довольно, - Учиха первый положил руку на катану и обнажил часть клинка. – Что тебе нужно? - П… поговорить с тобой, Мадара. - Не наговорился? Решил закончить начатое? - Мадара, - совестливо. Нет, Мадара, конечно, прав, но сколько лет они провели в войнах? Неужели после всего Мадара не даст ему ни шанса? Нужно было потянуть время. - Почему ты не вернулся? - В селение? – Мадара, казалось, удивился. – Ты издеваешься? - Нет, не издеваюсь, - Хаширама сложил дважды два и понял, что его поняли неправильно. – Да нет, не сразу. Раз уж ты выжил – почему селение всё еще стоит? - Так ты это захотел выяснить? Нервирую? - Нервируешь, - мирно признался Сенджу, так как Учиха спросил его, поддевая. Это было хорошо. Он любил, когда Учиха старался его уколоть – походил на человека. К тому же, Хаширама на самом деле очень нервничал. - Я выполнил, что хотел, - неожиданно Мадара действительно ответил на его вопрос. – Больше меня селение не интересует. Пусть стоит, гниёт. - О чём ты? – удивился Хаширама. - Ты разве не хотел уничтожить Коноху? - Хотел да перехотел, - вяло огрызнулся Мадара. – Я получил, что мне было нужно. - И что же это? Всё это было сюрреалистично. Они беседовали, разговаривали, словно на самом деле – как раньше, когда шли бесконечные войны, когда они не были по разные стороны до конца, и Хаширама еще мечтал об их общей стороне. Видя Мадару на поле боя, он радовался тому, что Учиха пережил зиму; сцепляясь с ним в горячке боя, он разгонял остальных, и часто, сцепившись мечами и скрепя зубами, они обменивались любезностями. Тогда им было двадцать. Сейчас им было пятьдесят. У Хаширамы кружилась голова и ныло ободом вокруг черепа. Мадара ухмыльнулся, катана со свистом и шорохом вернулась в ножны, и Учиха выпрямился победителем. Он стоял ниже – плохая позиция – но от него сквозило превосходством. Словно был козырь, который он давно хотел показать, хоть уже и не надеялся. - Вот это, - Мадара оскалился. И взвился лес. *В стране железа есть три характерные горы, которые называются «Три волка»