Земля-143

Приходится терпеливо ждать, пока лифт опустеет. Хранители добираются до нужных этажей, и их место следом занимают другие. Цикл поездок туда-сюда чересчур растягивается, грозя достичь бесконечности: сотрудников слишком много. Очередной желающий снаружи интересуется, едут ли они вниз — Чанбин врет с непроницаемым видом и поспешно жмет на кнопку. Это вынужденная мера: если ничего не предпринять, можно до утра так кататься. Кабина наконец свободна, и Хенджин проводит картой по металлической панели. Ярко-красные цифры на табло начинают расти, и, пока лифт поднимается, Чанбину припекает сокрушаться о воровстве вслух. Ведь Чан ему доверяет, а он поступил ужасно, этим воспользовавшись. Хенджин предлагает отложить угрызения совести на потом и подбадривает, что они одним глазком посмотрят — и все вернут. Он почему-то свято верит, что об этой вылазке никто не узнает. Чанбину остается поумерить клокочущее волнение и надеяться, что он окажется прав. Счетчик этажей замирает на цифре сто, и двери разъезжаются, демонстрируя вытянутые единицу и пару нулей на противоположной стене. В проем с опаской высовываются две головы. Планировка здесь такая же, как на нижних этажах, только без толпы сотрудников, и из-за этого коридоры кажутся в два раза шире. Хенджин тихо переступает порог и решительно движется вперед. Чанбин прямо за ним старается не издавать лишних звуков. Через несколько поворотов они попадают в искомую комнату, и тут все в точности, как рассказывал Хенджин: ряды планет высятся на треногих постаментах, а те, что поменьше — занимают стальные этажерки. Прямоугольные таблички под каждой сообщают порядковые номера и годы существования заключенных в них миров. До самого крупного шара приходится пробраться через ряд других: он запрятан в глубине, где полутьма сгущается сильнее всего. Хенджин стягивает легкое покрывало, и перед глазами предстает прозрачная потухшая сфера, сплюснутая по краям. Диаметром как автомобильная шина, и на вид весит пару тонн. Хромированные зубья подставки вгрызаются снизу, удерживая ее на месте. Когда Чанбин прикладывает палец к сканеру, планета медленно загорается. Почти полностью занятая океанами, она отсвечивает глубоким-синим. Слои облаков вьются тонким молочным шарфом. Расположение материков — как по учебнику, только вот воочию с таким ни одному хранителю не удосужилось столкнуться. Шесть крупных участков суши умещают в себе все виды рельефа, цепи горных хребтов и желтеющие пустыни. Зеленые россыпи леса оттеняют неровные поверхности, а южный полюс покрыт коркой льда. От вида захватывает дух: это и правда Земля-1. — Как ей управлять? — нерешительный шепот Чанбина выделяется в тишине. — Я откуда знаю. — тихо вторит Хенджин, — Что-нибудь сделай. На поверхности нет кнопок, никакой навигации и поблизости не видно пульта. Чанбин пытается изменить изображение по привычке, проведя по холодному экрану рукой, но тот вдруг начинает плыть сам. Как камера, постепенно увеличивающая масштаб спутниковой фотографии. Экран приближается, пробиваясь через белесые облака и движется к земле все быстрее. Вырисовываются крупные элементы ландшафта, озера и выпуклости холмов, пятна превращаются в очертания стран, точки — в серые города, испещренные сетью дорог. Вокруг них плотно соседствуют маленькие прямоугольники, которые вырастают в здания. Обзор не останавливается, даже когда окружение достигает знакомых размеров: он проплывает сквозь черепицу крыши и бетонные стены. И лишь потом тормозит. Под лампами внутри — большая светлая площадка, оборудованная под боулинг-клуб. Напротив игровых дорожек бродит человек в черном. Он берет в руки розовый шар и протирает его тряпкой, дожидаясь своей очереди. Чанбину он знаком хорошо — до мурашек. Этого человека он видит каждый день. В отражении зеркала утром. — Это что… я? — он ошарашенно приглядывается, наклоняясь ближе. Другой Чанбин разбегается на старте, замахиваясь, и отправляет шар в путь прямо по гладкой дорожке. Двойник похож как две капли воды: разве что одет в спортивную форму и кудрявый, как пудель. Но если не укладывать волосы, Чанбин так и выглядит. Чанбин по ту сторону самодовольно ухмыляется выбитому страйку, а затем возвращается и дает пять товарищу по игре. Когда второй игрок разворачивается, Хенджин ахает, узнавая собственное лицо. — Я тоже тут! У его копии темные волосы под белой шапкой, но в остальном все идентично, включая одежду не по размеру. Он указывает на табло со счетом и даже смеется так же: крепко зажмурившись, запрокидывает голову и хлопает в ладоши. Оба периодически поглядывают в камеру на штативе, которая записывает их игру. Звука нет, поэтому неясно, о чем переговариваются двойники. Неясно и то, зачем кому-то понадобились их копии и почему об этом никто не знает. Пока парочка на Земле-1 спокойно проводит свой досуг, шокированные хранители молча наблюдают. Очень, очень подозрительное совпадение. Пахнет когнитивным диссонансом. Вдруг что-то с шумом падает в углу комнаты, разрезая царящую тишину. А дальше все происходит очень медленно. Хенджин в ужасе зажимает рот руками. Чанбин, уверенный до этого момента, что кроме них здесь никого нет, вздрагивает и отшатывается. Он ударяется ногой, и, только когда земной шар опасно кренится, понимает, что задел подставку. Чанбин пытается подхватить Землю, но она слишком тяжелая и выскальзывает из рук, всем своим весом валясь на пол. Раздается глухой стук: первая трещина рассекает сферу поперек экватора и безвозвратно расползается паутиной. А потом помещение заполняет грохот битого стекла. Планета гаснет и сыпется на миллионы крошечных прозрачных осколков. Чанбин не верит своим глазам. — Бежим! — взвизгивает Хенджин и цепляет за руку. Он молниеносно срывается с места и тащит Чанбина за собой, позабыв на адреналине, что физически на это не способен. Напуганный Чанбин с пустой головой с трудом успевает перебирать ногами. Он чудом не сшибает по пути что-нибудь еще. Захлопываются двери лифта. Хенджин в панике тычет на первый этаж. Затем под ногами мелькают ступеньки эскалатора, в холле мимо проносятся черно-белые коллеги. Показываются главный вход и мраморная лестница. В лицо уже бьет свежий воздух, а Чанбин все еще ничего не соображает. Лес обступает со всех сторон, впуская в свою глушь с распростертыми объятиями. Здесь, в предположительной безопасности, просыпается мыслительный процесс. Как и реакция на стресс: оба еле могут дышать. Чанбин, кажется, сейчас сердце выплюнет. — Мы только что… — Хенджин сгибается пополам, захлебываясь воздухом, — …уничтожили планету-прародительницу. — Мне кажется, нас за это расщепят на атомы. — Это возможно? — Не знаю. — Чанбин укладывается в траву, репетируя свой скорый бесславный конец. В ушах отстукивает кровь, произошедшее кажется кошмарным сном. Каким-то фаталистически-судьбоносным и неприятным. Он провожает взглядом мирно плывущие облака и добавляет: — Ну, точнее, не нас, а меня. Я тебя не сдам. Хенджин заваливается рядом и прячется под рукавом от солнечных лучей. — Не строй из себя героя. — тон звучит укоризненно, — Сам говорил, что дважды не умирают. Здание компании они благополучно огибают: возвращаться туда разумным не кажется. Жизнь вокруг продолжает идти своим чередом, ей нет никакого дела до сегодняшних потрясений. Чанбин прикладывает руку к сенсорному замку апартаментов и пропускает Хенджина вперед. — Ничего себе, — тот удивленно присвистывает, — Это в честь чего у тебя такие хоромы? — В честь усердной работы. До тебя меня никто с вершины таблицы гениев не спихивал. За это доплачивают. — Чанбин сразу движется в сторону кухни, чтобы разлить по стаканам воды. — Я тоже стану богачом? — Быстрее, чем ты думаешь. Пока Хенджин оглядывает новое для себя место, Чанбин ходит хвостом. Он спустил не одну зарплату на обустройство жилья, и ни разу об этом не пожалел. Почему бы и нет, если баллов на счету достаточно. Даже если хозяин проводит здесь не так много времени, на что-то нужно их тратить. Не бездумно: Чанбин покупает то, что кажется необходимым. Мелочей для души — сравнительно меньше, и они вписываются, а не захламляют. По итогу пространства все равно много. Оно постепенно автоматизировалось: куча техники справляется почти со всей работой по дому и экономит время. В спальне — огромная кровать и плазма с проигрывателем, подобранные, чтобы следить за подопечными с комфортом. На полках расположилась скромная коллекция из редких книг и музыкальных дисков. Стены украшают неброские панно. Земля-11 ассоциируется с домом, поэтому предметы декора — оттуда. Кухня обустроена утварью, предназначение которой Чанбину по большей части неизвестно. Зато отдельная зона с тренажерами и гантелями, наоборот, занята активностью, когда остаются силы или надо согнать стресс. Теперь все вещи обесцениваются на глазах. Недолго осталось ими пользоваться. Хенджин плюхается в массажное кресло и с блаженным лицом позволяет себя размять. — Если бы я знал, то приходил бы к тебе почаще. — вибрация передается его голосу. — Ты скоро такой же себе сможешь позволить. — Мне лень этим заниматься. Я навещал бы, чтобы Бинни в этой золотой клетке не было одиноко. Чанбин пожимает плечами и не может понять, как ему удается оставаться спокойным. — Тебе совсем не страшно? — Ну, страшно конечно, Чан наверняка взбучку устроит. Или завалит отработками. Но сейчас чего об этом париться, завтра и узнаем. Похоже, Хенджин не понимает масштабов проблемы. Или, что более вероятно, хорошо притворяется. Чанбин решает не нагнетать и стягивает пиджак. Он падает на диван и запрокидывает голову, по навалившейся тяжести вмиг осознавая, насколько вымотался. — Меня наши двойники беспокоят. — Похоже на эксперимент безумного ученого. — отзывается Хенджин, — Как знаешь, когда детей-близнецов разделяют, чтобы посмотреть, будет ли их поведение похожим во взрослом возрасте. Биологи проворачивают подобное, чтобы отследить влияние среды. Я читал, такое рано или поздно запрещают на всех планетах. — У Чонина получится самый чистый опыт в таком случае, он же буквально нас скопировал. И кто знает, сколько там еще фальшивых людей. — Зато мы и там вместе. — голос Хенджина отдает теплом. Это замечание приподнимает настроение. В конечном итоге, предаваться унынию — в самом деле пустая трата времени. Даже если существованию придет конец, Чанбин хотя бы будет уверен, что все делал правильно. Немногие похвастают таким, но это возможно, если от принципов не отступать и быть честным с самим собой. Хенджин сползает с кресла и находит колени Чанбина местом получше. Он залезает, целясь покрыть шею поцелуями, и этим отодвигает проблемы на второй план. Переживания бегут от его пальцев на пуговицах рубашки, невесомых касаний на груди, текущих к ремню. И скрываются за углами от тихого, но уверенного: — Не думай лишнего. Нет того, с чем мы бы не справились. Изучение достоинств физических тел растягивается на остаток ночи, и Чанбин наслаждается каждой секундой. Внимательным взглядом, заплывающим рассеянной угольной дымкой. Разбросанным серебром волос на простыни. Шелком кожи под чуткими прикосновениями. Беспредельной взаимностью, нарастающей лихорадкой в легких. Собственным именем, мелькнувшим на выдохе в покрасневших губах. Влажным, хлестким удовольствием и приглушенными стонами, сладко тонущими в пустоте. Он выжимает максимум из каждого мгновения, проведенного в этой поделенной на двоих близости. Ласковая пелена расстилается по комнате, плотно покрывая мысли и оголяя чувства сильнее, чем тела. Хенджин засыпает под утро, уютно прислонившись к сердцу. Чанбин так и не смыкает глаз. Он все лежит, наполовину укрытый одеялом, и млеет с посапывающим сокровищем в руках. Он гладит мышцы спины под тонкой кожей и грезит, чтобы время прекратило неумолимо шагать. Чтобы замерло здесь: в цветочном запахе волос, размеренном дыхании и воплощении нежности в расслабленных объятиях. Чанбин знаком с красотой в самых разных ее проявлениях. Он знает о рождении тысяч небесных тел, о флуоресцентной краске в движущемся небе и радужном преломлении света в каплях дождя. О шуме кристальных родников, о пробивающихся через асфальт зеленых побегах. О яркости линий на холсте и монохромном тексте, о трогательных гармоничных нотах, о людях — и их жизнях целиком. Хенджин, подаривший ему чувства, крошит в прах все, что Чанбин считал прекрасным до этого. Жаль, что они не познакомились раньше. Когда рассвет настырно пробивается сквозь окна, оповещая о начале рабочего дня, Чанбин приходит к выводу, что прятаться бесполезно. Хенджин не позволит ему отвечать за проступок в одиночку, поэтому нужно идти без него. Поднять себя с кровати стоит неимоверных усилий и мысленной борьбы, победу в которой в конце концов одерживает здравый смысл. Рука осторожно выскальзывает из-под шеи Хенджина, тот перекатывается на живот, не почуяв подвоха. Чанбин медленно толкает дверцу шкафа, сложенные там ряды одежды похожи на черную дыру. Он надевает первое попавшееся и старается возиться потише. Потом нашаривает пластиковую карточку в кармане джинсов на полу. Хенджин безмятежно смотрит сны, подоткнув руку под подушку. Прежде, чем покинуть комнату, Чанбин подтягивает одеяло на нем повыше и оставляет тоскливый поцелуй между лопаток. Теперь путь до высотки кажется длинным, как в первый раз. Уверенно заявляет свои права лето, окрашивая городок всеми оттенками зеленого. Солнце сонно согревает воздух легким зноем. Другие хранители спешат в будничные заботы, а Чанбин перебирает ботинками вымощенную камнем дорожку. У него остается только одно дело: добраться до компании и принять судьбу, которая приближается неторопливо, но неизбежно. Еще никогда Чанбину так не хотелось увидеть дурацкие высокомерные буквы JYP снова. Коротко пиликают часы на запястье. Наверное, Чан вне себя, потому что сухое сообщение от него гласит, что Серафим уже ждет визита. Вместе с этой новостью приходит пора мысленно прощаться со всеми, кого Чанбин знал. Кого любил и не любил — сейчас все вдруг кажутся хорошими. Страшно подумать, как будет без него Джисон. Но он теперь не один: Минхо выведет его из любых лабиринтов. Да и Хенджин приглядит и не даст в обиду, даже если назначат другого хранителя. Окончательно взять храбрость в руки удается только в кабине лифта. Чанбин покидает его спокойный и готовый ко всему. Умирать на самом деле не страшно — он это уже проходил. Страшно в последний момент понять, что ты жил неправильно. Высокое кресло занято лисьим мехом: Серафим укутан в пышную шубу, как во вторую кожу. За книгой в его руках виднеется белоснежная макушка. Чанбин негромко покашливает, и над страницами показываются пугающе-улыбающиеся глаза. В тусклом свете они полностью залиты чернилами. — Ну, давай, я готов. — выпрямляя спину, Чанбин не может больше шелохнуться. Чонин откладывает книгу и тянется к беспорядку на столе. Среди макулатуры знакомо белеют страницы недавно сданного отчета. Макета Хенджина не видно — наверное, он подготавливается покорять космические просторы. Здесь тесно и гирляндой развешаны химические формулы, плакаты с небесными телами и разрезами планет. Все такое родное — и одновременно незнакомое. — Не думал, что ты явишься так рано. — монотонный голос мешается с шуршанием бумаги, пока Серафим что-то выискивает. Чанбин зажмуривается и напоследок вспоминает, сколько еще не успел. Наверное, можно было открыть свой тренажерный зал. Научиться готовить что-нибудь посложнее вареной куриной грудки. Посетить планеты, визиты на которые постоянно откладывал. Или хотя бы съездить в другие департаменты, чтобы экскурсию провели уже для него. Или напомнить Сынмину, что он молодец и отлично справляется. Отправить Чана в отпуск, в котором тот не будет переживать, что все без него развалится. Угостить Феликса его любимыми пирожными в качестве благодарности. Или лишний раз поцеловать Хенджина. Отведенного времени хватило, чтобы обучить работе и сблизиться, но, чтобы объяснить, как много он значит — было преступно недостаточно. Размышления длятся подозрительно долго. — Ну, чего ты встал? Даю. — звучит как-то нетипично для палача. Распахнув глаза, Чанбин натыкается на карточку перед носом. Такую же, как у Чана, только со своей фотографией, извлеченной из личного дела. Он растерянно протягивает руки, и под ней оказывается еще одна: уже с портретом Хенджина. — Раз уж Хван не пришел, передай, будь любезен. Чанбин вскидывает лицо, все еще не решившее, какую эмоцию использовать. — В смысле? Это что такое? — Ваши удостоверения. В будущем не придется таскать у начальства. — Серафим беззаботно залезает обратно на место, подгибая под себя ноги. Повисает тишина. Для обоих — малопонятная. — Нет, погоди, ты не собираешься меня в пыль превратить? Я имею в виду, тут кое-что серьезное разбилось по моей вине, и не то чтобы я хотел умирать, но ты не за этим позвал? — тараторит Чанбин, ловя в ответ озорной смешок. — О. Меня очень повеселило, как быстро вы унесли ноги. И ваше решение, что настоящая планета-прародительница может так рискованно храниться на виду. Это была устаревшая модель Земли-1, она застряла на 2023 году, поэтому пылилась в подсобке. — Но… — Чанбин пока не готов испытывать облегчение, он накрутил себя слишком прочно, — Тогда где она? Чонин говорит медленно, чтобы дошло даже до остатков извилин в ошалевшей голове. — В Солнечной системе, галактика Млечный путь. Земля-1 всегда там была и есть, независимо от нас. Мы не можем влиять на нее так, как на планеты, которые создаем сами. Она — прародитель, а не наше творчество. А то, что ты разбил — это просто модель. Для наблюдений. Оказывается, сегодня не последний день, когда Чанбин может любоваться солнечным светом. Оказывается, Чонин очень милый и улыбается не зловеще, а искренне. И, несмотря на статус, в его полномочия не входит смертная казнь. Чонин позвал, чтобы вручить пропуска, потому что оба, Чанбин и Хенджин, стабильно закреплялись на вершине табеля с оценками. Он заслуги отметил и теперь дает разрешение ходить сюда и помогать с созданием планет. Формально, в помощи Серафим не нуждается. Но, видимо, даже ему не чуждо вдруг расширить круг общения и получить совет со стороны. Когда эта информация укладывается, Чанбин приходит в себя и хватается за возможность. — Раз уж я здесь, можно я задам вопрос? — Ты ведь еще не завершил работу с подопечным. — осуждающе щурится Чонин. — Ты меня только что повысил! К тому же, я знаю, что эту гонку за тысячью ты выдумал, чтобы тебя лишний раз не трогали и мотивировались работать нормально. Ты же можешь ответить просто так! На скривившуюся мордашку Чанбин разыгрывает совсем нечестную карту: — Я все еще помню, как ты впервые к нам устроился и в холле потерялся. И блуждал там, хлопая глазами, пока Чан тебя не нашел. Имей уважение! — А ты быстро перестраиваешься, когда не боишься. — Чонин от громогласных возражений утомляется и вздыхает, — Ну, валяй. И Чанбин спрашивает о том, что мучает совсем не его. — Зачем мы здесь? Есть ли кто-то выше тебя? — Твои вопросы связаны напрямую. Но для начала, разве вы вдвоем не догадались, что помимо нашей вселенной есть параллельные? Вы же видели Землю-1. Чонин, подмечая абсолютную потерянность напротив, поясняет: — Время — не прямая линия, а слоеный пирог. Ты можешь стоять здесь, и в эту же секунду в другой реальности ты спишь, идешь в школу или празднуешь свадьбу. В другой реальности ты можешь быть хоть антропоморфным гибридом нескольких животных, но здесь и сейчас ты — хранитель. Свои обязанности ты и так знаешь. — Но если есть другие, почему об этом никто не говорит? Разве мы не должны помогать всем? — Параллельные ведь не пересекаются. А с собой из других реальностей ты не работаешь, потому что это, вроде как, убивает объективность. Да и незачем. Осмысливается это с трудом. Чанбин решает не докладывать, в чем его подозревал: от услышанного предположения оказываются очень далеки. — А надо мной… Это может быть сложно понять. Помнишь, что ты говорил о вторичности искусства? — Что это не умаляет ценности произведения. — Ну что ж. Мы все вторичны, но это не умаляет ценности нашей жизни. Строго говоря, мы живы лишь на Земле-1. Там — не ваши двойники, а вы настоящие. Подумай сам, первоначально все создано там. Мы лишь слой в пироге из параллелей, а Земля-1 — это основа. Шестеренки в голове все никак не хотят ускоряться. Они даже не знают, в какую сторону крутиться. — Как я тогда здесь стою. — Чанбин оглядывает себя, словно удостоверяясь в своей правоте. Твердый пол под ногами с ним всецело согласен. — Ты, как и я, как и вся наша вселенная — это идея. Мысленный образ. И мы воплощены в чьем-то воображении. Мы существуем тогда, когда о нас кто-то думает. Чанбин не может понять, как это вообще возможно. Хочется присесть, только вот кроме занятого кресла нет мест. — Для тебя все кажется настоящим, да? Для нас это и есть единственная реальность. Как ты и говорил, вторичность — это не плохо. Ты можешь принять это или не принимать, но истина не зависит от твоих выводов. Она проста: ты существуешь, пока хотя бы один человек знает о тебе. Твой мир существует, пока он рисуется в чьих-то мыслях. — Но каким образом? Кто-то же должен для этого обо мне узнать? — Поскольку человечество развивается, мы можем пребывать на разных носителях. — Чонин машет рукой в такт словам, — Может, мы — текст на папирусе или фильм на кинопленке, или вовсе импульс, посланный прямо из одного мозгового чипа в другой. Может, мы — чья-то заметка или рассказ, переданный по цепочке. Но, с большой долей вероятности, о нас читают. — Кто? — Кто-то с Земли-1. Это может быть любой человек, или несколько сразу. — А создатель? — Тот же ответ. Зритель играет самую важную роль. Поскольку в его воображении мы обретаем плоть и кровь, именно благодаря нему мы можем проживать эту и миллионы других жизней из раза в раз. Вот так. Когда Чанбин разворачивается к выходу, то чувствует озарение и едет вниз с разрастающимся знанием внутри. А когда он сталкивается в холле с Хенджином, то уже считает все произошедшее бредом. Просветление гаснет, и действительность окатывает ледяным душем. Потому что взгляд в него впивается настороженный и крайне недовольный. — Драма, кажется, была ни к чему. — виновато сообщает Чанбин. — Неудивительно, ты в ней безнадежен. Зато я сейчас покажу, как надо, если ты свое исчезновение не объяснишь. — Хенджин упирает руки в боки. Предельно ясно: ожидался как минимум кофе в постель, а не забег за каким-то пластиком. На Хенджине — спортивная футболка, явно одолженная из чужого гардероба. Он непривычно выглядит в черном, и теперь одежда не по размеру в обратную сторону: рукава слишком короткие. Чанбин находит это очаровательным. — Мне кажется, у нашего Серафима от изоляции крыша поехала. — он заключает с некоторым сожалением. — Ты собираешься оправдываться или нет? — Хенджин сурово нависает, будто его лицо вообще способно угрожать. Теоретически — способно, но не после пережитого, поэтому вместо того, чтобы пугаться, Чанбин выбирает более полезное: разводит руки для объятий и железно их сжимает. Ощущается правильнее всего, что он сегодня услышал. — Да, да. Но, пожалуйста, давай сначала в кафетерий. Если я не поем, то все закончится так, как я планировал пару часов назад. Рассказывать придется долго, что на пустой желудок совершенно невыполнимо. Хенджин, может, и поверит во всю эту чушь, его мечтательной натуре только дай повод. Для себя Чанбин решает не идти на поводу очевидно фантастических выдумок. Чонин, наверное, там со смеху помирает уже, как легко запудрил мозги. В случае неопределенности Чанбин привык искать конкретику и факты. Главный факт его реальности заключается в том, что Хенджин — рядом, слишком живой, чтобы быть ненастоящим. Слишком дорогой сердцу, чтобы быть чьей-то выдумкой. А Чанбин — слишком голоден, и эта проблема очень даже ощутимая. Так что конкретно этому миру лучше бы поскорее с ней разобраться.