Земля-143

Итог неординарного совещания таков: после Хенджин успокаивается. Он вдруг оказывается очень расторопным, быстро входит в курс дела и все понимает с первого раза. Чудесные вещи происходят, когда разрешаешь себе выражать чувства открыто и получаешь то же самое взамен. Теперь об этом нужно напомнить подопечным. Первое, что отмечает Чанбин, наблюдая за чужой работой — это удивительную взаимосвязь между хранителем и его человеком. То ли потому, что Хенджин хороший вдохновитель, то ли Минхо прочно прислушивается к своим чувствам, но гармония у них потрясающая, в совокупности работает как часы. И действительно очень помогает.

***

От Джисона никаких новостей который день. Если до этого Минхо убеждал себя, что ему просто нужно время восстановить социальную батарейку, то теперь оправдания искать труднее. Потому что в свой мир Хан сбежал слишком внезапно, даже не оставив записки. В море поводов для такого поведения лезть не хочется, особенно, когда не умеешь плавать, — чревато неблагоприятным концом. Минхо не нравится недосказанность. Минхо не нравится, когда не отвечают на сообщения и игнорируют попытки достучаться. Минхо не нравится, что это происходит с тем, кто стал для него важен. Очевидно, давить не стоит, но и оставлять как есть — не дело. Поэтому он жмет на звонок и прислушивается к шорохам за дверью. Этой преграды будет недостаточно, чтобы отпугнуть. — Хани! Это я! — он громко подбадривает, и ключ в замке наконец нерешительно поворачивается. Джисон выглядывает из своего убежища помятый и растерянный. Вероятно, голодный и лишенный здорового сна. Непорядок. — Я не ждал гостей. — он неловко переступает с ноги на ногу, почесывая затылок. — Без тебя скучно. — пока он не передумал, Минхо резво прошмыгивает внутрь, скидывая на ходу обувь. В комнате царит полумрак, вместо полноценного света горит единственный ночник, а синие шторы плотно запахнуты. Подушка на незаправленной кровати забилась в угол. Пугающе тихая замкнутость действует на нервы. Здесь не особенно хочется радоваться жизни, но это только часть беды. — Смотри, я с подарками. Минхо вытаскивает из рюкзака контейнер с печеньем и всучивает Хану в руки. Тот удивлённо приподнимает гостинец на уровень глаз. — Сам делал? — Ага. Получилось неплохо, решил поделиться. Там шоколад внутри, как ты любишь. Минхо умалчивает, что вся партия пеклась для одного человека и удалась не с первого раза. Его это, наверное, смутит. — Спасибо, — Джисон улыбается. Не так, как обычно, до десен и искорок в глазах. А через силу. — Вообще я зашел, чтобы позвать тебя перекусить вместе. Я место хорошее отыскал, здесь недалеко. — стараясь держаться непринужденно, Минхо предлагает как бы невзначай. У Хана бегают глаза: ищут, за что зацепиться, чтобы отказать, но не находят стоящей причины. Когда он просит подождать и отправляется в ванную, Минхо с шумом выдыхает. Прогресс пошел. На кухне одни грязные кружки грудой: не похоже, чтобы Джисон готовил. Полупустой холодильник и вовсе вгоняет в тоску. Минхо отругает его за безответственность потом, сначала — хорошенько накормит и получит ответы на все свои вопросы. Джисон надевает худи, хотя конец весны за окном не предполагает холодов. Он прячет ладони в широких карманах и лишает возможности держать за руку. Путь до маленькой закусочной протекает почти в тишине: попытки разрядить обстановку выходят какими-то нелепыми. У самого порога Хан просит взять еду на вынос, и Минхо так и делает: выбирает лапшу посытнее, просит добавить двойные порции мяса, закуски и пару банок холодного чая. С накупленным они решают остановиться в студенческом парке: он большой, уютно освещенный рядами фонарей по вечерам, а в глубине есть удобные деревянные беседки. Они раньше бегали сюда между пар, и сейчас, в качестве уединенного места для отдыха, сойдет. Как только все распаковано, Джисон делит палочки и старательно уплетает за обе щеки. Минхо страшно подумать, сколько дней он перебивался сладостями и чипсами. Когда коробки с едой пустеют, Хан выглядит чуть менее убитым и становится разговорчивее. Минхо решает дать ему три шанса. Первый он тратит, вынуждая поведать, что нового в институте. Второй — пытается отвлечь, интересуясь здоровьем котов. К третьему он наконец пускается рассказывать, но не о себе, а о фильме, который посмотрел, пока сидел дома. Минхо терпеливо слушает, но заговорить зубы сегодня не выйдет. Приходится спросить напрямую. — Джисон, пожалуйста. Что происходит? Хан поднимает голову, обреченно, как будто надеялся, что эта фраза не прозвучит. Отступать некуда, потому что Минхо в прятки играть не соглашался и готов выбивать правду хоть голыми руками. Да на что угодно готов, лишь бы от него не отворачивались. — С тобой. И с нами. Я могу помочь? Ты мне расскажешь? Минхо ищет положительный ответ в его глазах, но Джисон взгляда не выдерживает. Он подтягивает сумку и роется в ней, нашаривая наушники, такие же запутанные, как он сам. — Я кое-что записал, потому что не осмелился бы высказать это просто так. Послушаешь? Минхо подсаживается рядом и упорядочивает провода, пока Джисон нервно ищет аудиофайл в смартфоне. В начале звуковой дорожки коротко шуршат страницы. Обозначаются гитарные аккорды, спокойные, как набегающие волны на песчаном берегу. Похоже, он записывался в своих четырех стенах. Когда вступает голос, сразу же становится не по себе: он идеален, но целиком скроен из волнения и боли. Минхо фокусируется на словах, чтобы не упустить ни единого. Они опутывают усталостью и всепоглощающим страхом. Джисон боится, что мир не выдержит тяжести его проблем. Не хочет остаться один на один с назойливыми тревогами. Несмешной парадокс в том, что он делает все, чтобы это произошло. Джисон боится, что его улыбка недостаточно широкая и искренняя. Переживает, что когда-нибудь не сможет улыбаться вовсе. Чтобы не ранить окружающих, он выбирает самого себя в качестве мишени. Джисон боится подпустить к сердцу, но беспокоится не за свои чувства. Он думает, что не достоин. Не верит, что может быть любим и вообще заслуживает этого. Минхо сжимает руку Хана в своей, потому что это трудно слушать. Еще труднее — осознать, что тот, кто тебе дорог, бьется в этой шипастой клетке каждый день. Когда музыка замолкает, возвращение в тишину кажется оглушительным. Минхо не знает, с чего начать, и просто выдергивает первую мысль из остальных, плывущих потоком. — Ты совсем себе не доверяешь. Стоит попробовать, тогда для неуверенности будет меньше места. Скованный Джисон не поднимает взгляда и хочет исчезнуть. — Ты коришь себя за все это… Тащишь на себе груз ответственности за свое состояние, и вместо того, чтобы попробовать скинуть, переживаешь обо мне и утяжеляешь ношу. Но ты же ни разу меня не спросил. А я бы сказал сосредоточиться на главном. Минхо поглаживает растрепанные волосы и напряженные плечи. Душевные трещины — хитрая штука, иногда запрятаны глубоко и хорошо маскируются. Такие непросто разглядеть, но и для них найдется свое лекарство. Только вот в одиночку его не достать. — Я понимаю, что ты не можешь быть постоянно активным и радостным. Глупо этого ждать, и требовать от себя — тоже. Ну, узнал я о другой стороне. Изменилось ли мое мнение? Нет. Нет, Джисон. Если ты пытаешься доказать — нам обоим — что лучше порознь, то для меня вышло неубедительно. Я должен напугаться проблем и сбежать? Этого недостаточно. Ты есть, ты уже здесь. Будь ты кем-то другим, это была бы чужая история, не наша. Так что я буду рад принять тебя со всеми заскоками. — Даже если все пойдет не так? — Джисон нерешительно уточняет, кажется, у собственных коленей. — Оно и идет постоянно не так, идеально разве что в сказках бывает. Это не имеет значения. Минхо задумывается, голос на пару минут прерывается стрекотом насекомых в траве. Близятся сумерки, уличные фонари вокруг постепенно укрывают беседку желтым светом. — Ты не обязан мне верить. Я не могу дать гарантий, в отношениях их просто не бывает. И не буду заставлять, потому что ты должен решать сам, сможешь ли на меня положиться. Это важно. Джисон поворачивается и бормочет с самыми загнанными на свете глазами: — Ты появился слишком внезапно. Свалился, как снег на голову. Мне все еще сложно принять и поверить, что ты вообще существуешь. Без раздумий Минхо поднимает его ладонь и прикладывает к своей груди. — Чувствуешь? Бьется, значит существую. Живее всех живых. Хан поджимает губы, и брови печально ползут вверх: вот-вот ведь заплачет, дурачок. У Минхо от этого вида голова кругом — от лавины накатившей трогательности. А от сердца, наконец, отлегает. Он не позволит Джисону потеряться, не даст требовать от себя всего и сразу. Может, этот путь будет долгим и небезопасным, но все начинается с первых шагов. Решимости Минхо, чтобы вперед подталкивать, с лихвой хватит на двоих. — Ты написал мне песню. Ты невероятный, знаешь? В этот раз она грустная, но дай нам время, и в следующий раз ты выдашь самую романтичную чушь, которую будет даже стыдно показывать. Джисон смаргивает затянувшуюся печаль и прячет розовые щеки. На губах расцветает смущенная улыбка. Похоже, он наконец определился с верным направлением — и хорошо, потому что Минхо давно смотрит в эту сторону. Но спокойствие — штука недолговечная. Минхо даже не успевает расслабленно выдохнуть, как уже в следующую секунду глаза Хана расширяются до размеров блюдец. И он вопит, резко подскакивая с места: — Тут паук! Ударившись о край стола, он путается в собственных ногах и с грохотом валится обратно. — Огромный! Минхо вздрагивает от неожиданности и машинально притягивает его к себе. Это мгновение, когда Джисон такой напуганный, дурацкий и неловкий, Минхо находит потрясающим. И более чем подходящим, чтобы обнять покрепче и утянуть в поцелуй. Потому что он, в отличие от Джисона, себя сомнениями никогда не терзает.

***

Чанбин лежит на столе лицом вниз, пока над его головой лобызаются подопечные. С мокрыми глазами он поворачивается на бок. — Он так правильно говорил! Хенджин любуется рядом, растекшись в умилении и подперев подбородок руками. — Он у меня такой, да. Нужные вещи всегда подмечает. Я б на его месте, наверное, закатил скандал. Чанбин это предположение проверять не хочет. Но звучит не так уж плохо, учитывая, что намеки он распознает со скрипом. Хенджин блокирует экран и потягивается, довольный своей работой. Лучшего для подопечного и пожелать нельзя — а всего-то нужно было пойти на поводу у судьбы. Чан теперь им обоим должен премию. Очень хочется посмотреть на выражение его лица, когда он услышит, что задание Чонина выполнено. Пусть Чанбин и не принимал активного участия, но мысль о том, что Джисону лучше, гонит с плеч давящий груз. Он наконец понимает, почему хранители торопятся отыскать своих соратников по земным парам. Раньше он отмахивался от деления обязанностей, предпочитая рассчитывать на себя любимого. В одиночку, вроде как, ты отвечаешь только за свои ошибки и избавляешься от лишних волнений. В начале года Чанбин бы покатился со смеху, услышав, что подпустит кого-то к своему любимчику. Оказывается, очень зря. Он выпрямляется, поправляет сбившийся галстук и повисает у Хенджина на поясе с благодарностью. — Я теперь твой должник. Проси, что хочешь. Тот коротко ищет ответ на потолке и опускает глаза, озаренные идеей. — Вообще-то, есть одно желание. Но давай сначала передохнем. Мне надо отойти от драмы. Перезагрузиться Хенджин предлагает в музее. На их этаже красуется часть коллекции, с ныне действующей Земли. Все остальное хранится в соседнем здании, специально для этого возведенном. Особенно выдающиеся достижения земных культур здесь собирают, изучают и расставляют по экспозициям. Нумерация залов совпадает с порядковыми номерами планет, на которых предметы искусства были созданы. Это все, конечно, копии, но очень качественные и полезные. Чанбин иногда любит поглядеть на что-то, созданное до него: расширяет кругозор и мотивирует. Администратор на входе вручает буклет с поэтажным планом и советует следовать указателям. В отличие от постоянно меняющегося департамента, музей с последнего посещения все тот же, без величественных масштабов, зато уютный и с претензией на натуральность. Повсюду дерево в самых разных формах: шлифованное, покрытое лаком, обработанное и сохраненное в первозданном виде. Пол застелен буковыми досками, которые тянутся по стенам и занимают часть площади потолка. Полки освещены вычурными светильниками, мебель вырезана вручную и нарочно состарена. Часть отделки из камня и стекла грамотно оттеняет древесное тепло. Как избушка посреди мегаполиса. Хенджин зачитывает список открытых выставок и хочет что-то проверить. Из лифта он целенаправленно заворачивает налево, Чанбин успевает только заметить табличку у входа с цифрой 20. Позади остаются восковые статуи, инсталляции с геометрическими формами и уменьшенные реплики дворцов. В зале с живописью Хенджин притормаживает, приглядываясь внимательней. Спустя пару шагов он наконец останавливается и удовлетворенно кивает, ничего не поясняя. Чанбин поначалу не догоняет, что именно должен понять. Картина, на которую он смотрит, прекрасна — но это логично, работы проходят строгий отбор. Они иллюстрируют достижения планеты за весь период ее существования и не могут быть посредственными. На полотне — густое космическое пространство с галактикой, похожей на спиральный фейерверк. Тысячи крошечных звезд вихрятся длинными рукавами и рассеиваются в дымке. Они скапливаются в плотный круг посередине и отливают рыжим. Ветви с молодыми светилами покрыты краской с фосфором: сияют, как настоящие, в окружении облака из густой темной материи. Все становится на свои места, когда Чанбин замечает внизу хорошо знакомую подпись. Х.Х. — О-о, — он протягивает, хватая Хенджина под руку, — Так ты у нас с Земли-20! При таком раскладе он, получается, младше. Пусть и с не совсем обычной разницей в почти сотню миллиардов лет. — Я думал, они ее уже убрали, но нет, все еще здесь. — скромно отзывается Хенджин, пряча в голосе гордость. — С чего они должны! Чанбина от восторга распирает, и нет ни единой причины его сдерживать. — Мой мужчина! Гениальный и талантливый! Это должны признавать все и в любой из вселенных. Пока Чанбин неуместно громко восхищается, стискивая объятия, Хенджина в его руках потряхивает и шатает из стороны в сторону. На лице открыто читается сожаление о том, что привел и показал. Скорее всего, в этот момент он жалеет о своем рождении, желании взять кисть в руки, смерти и их знакомстве в целом. Сам виноват, пусть привыкает к бурным сантиментам: Чанбин вагон телячьих нежностей еще даже не начал разгружать. Продолжается прогулка по этажу, между трудами когда-то живших людей. Они уже отпечатали себя в вечности: идеей и образами, воссозданными их же руками. Чанбину нравится думать об этом своеобразном бессмертии. Сохранив некоторые из работ на память планшета, Хенджин опускается на мягкую скамейку, вытянув ноги. Вокруг высятся человекоподобные статуи из цветного стекла и хрусталя. Подсветка облепляет стены синевой. — Ну так что там у тебя за желание? — Чанбин пристраивается рядом, — Сейчас расскажешь? — Да, только ты не перебивай. Получив полный искренней готовности кивок, Хенджин начинает загадочным тоном: — Кое-что произошло в тот день, когда пришло письмо от Серафима. Помнишь, на счет моей планеты, которую ты помог продвинуть. Расписали мне, значит, поздравления и поручили доставить макет ему. Я, конечно, на радостях бросил все дела и сразу же побежал. Для того, чтобы лифт поднялся до сотого этажа, нужно провести ключ-картой: Чан отдал мне свою и сказал оставить планету там на столе. Так вот, я жутко хотел увидеть Чонина, но на рабочем месте был лишь хлам из нашего отдела, и никого живого. Так что я положил макет и решил немного оглядеться. — Что ты сделал? — Чанбин не выдерживает. Интуиция ненавязчиво намекает, что все это ведет к чему-то очень неоднозначному. — Ну захотелось пройтись. Если что, прикинулся бы дурачком, мол, ищу его. Короче, я набрел на странную комнату. Там было много стендов, таких же примерно, как здесь. На каждом — по планете, все разного размера и пронумерованные. Сперва показалось, что это тоже макеты, но под номерами были сканеры для отпечатков, как у нас на столах. Значит, они рабочие. А самый крупный шар был скрыт тканью, меня это очень заинтересовало. — Ну, не томи! — завывает Чанбин и в нетерпении мнет чужое колено. — Под тряпкой была Земля-1. — Чего? Хенджин азартно сверкает глазами, вцепляясь в руку. — Первая. Самая первая Земля — там, у него. Я сам чуть с ума не сошел. В поисках объяснения Чанбин шерстит закоулки памяти. Допустим, коллекция из планет — это неудивительно, Чонин их создает и передает в работу хранителям, а по завершении забирает обратно. По правилам, непригодные для жизни миры утилизируются. Может, комната используется как архив для каких-нибудь особенных вариантов или тех, что он просто пока не уничтожил. Это худо-бедно оправдывает наличие всего, кроме Земли-1. Ее просто не может там быть, потому что Чонин к ее рождению не причастен. Паззл не складывается. Серафим не слишком разговорчивый, и, похоже, хранит больше секретов, чем все в департаменте вместе взятые. — Ты же понимаешь, что я тебе это не просто так рассказал? — Хенджин медленно возвращается к тому, с чего начал, и Чанбин тут же трясет головой. — О, нет, это исключено. Нам нельзя туда лезть. — Карточка есть только у Чана. Помоги мне ее достать, и давай посмотрим вместе. Я умру, если ты не согласишься. — Хенджин на грани отчаяния и явно переигрывает. — Дважды не умирают, не неси чушь. — Пожалуйста, Бинни! Неужели тебе не интересно? Конечно, интересно, еще как. Земля-1 — это буквально источник настоящего, если бы не она — не было бы их сейчас здесь. Возможно, Чанбин не задается вопросами сверх меры. Но семечко сомнения даже без полива плотно вросло в мысли еще с того разговора под ивой. Оно крепло вопросами где-то на подсознании. А сейчас, подкормившись любопытством, дало о себе знать. Чанбин заряжается, как от генератора, поэтому долго уговаривать не приходится. Он даже не до конца верит, что затея сработает, но соглашается. Хенджин накидывается, издавая осчастливленные звуки, и зацеловывает щеки так, как будто сомневался в положительном ответе. Чанбина, честно говоря, его губы волнуют куда больше всех этих загадок. Итак, Чана нужно выманить. При этом — учесть сторожевой пост веснушчатого дракончика. Феликс хоть и добрый, но не просидел бы тут веками бессменно, если бы нарушил хоть одно правило. Да и кто знает, распространяется ли его благодушие на воришек. Поэтому присутствовать у начальника решено как бы случайно. Чанбин заходит первым, прикрывшись, как щитом, докладом о сведении двух душ. Он расписал успехи Джисона с Минхо крайне подробно, чтобы листы выглядели поважнее. Воды в текст влезло примерно с небольшое озеро. Чан успевает пробежаться по нескольким страницам, когда дверь стукается о стену, и вваливается Хенджин. Стратегия выбрана надежная, как ветхий мост над бурлящим лавовым озером. Начальник почти круглосуточно на месте, даже ест в четырех стенах и спит, возможно, тут же, на крошечном диване. Покидает кабинет он в чрезвычайных ситуациях: когда без него вопрос решить невозможно, если нужно похвалиться, или навестить Чонина. Последние два обстоятельства отметаются сразу же, а вот первая Хенджину по плечу. Он в создании проблем из ничего просто мастер, поэтому и берется отвлекать. Он волоком тащит Чана наружу, вереща, что дело срочное и отлагательств не терпит. Когда дверь за ними захлопывается, Чанбин кидается обшаривать все подряд. В ящиках чего только нет. Документация рассортирована идеально: корешок к корешку, папки по цветам и промаркированы. Устаревшие модели пультов управления сложены по размеру. Даже бумага для заметок наклеена в стройный ряд. То, что работы не касается, валяется хаотично. Какие-то журналы о компании с доисторических времен. Книга на земном английском без картинок. Антистресс-мячик, чтобы месить его вместо лиц подчиненных. Корм для собак. Зачем здесь последнее — страшно представить, учитывая, что животных хранители не держат. Но лучше, наверное, обнаружить корм, чем ошейник, это бы вызвало вопросы другого толка. Карточки среди всего этого нет. Минуты опасно утекают сквозь пальцы. За прозрачными стеклами шкафов — куча блестящих наград. Почетные грамоты мозаикой теснятся на стенах. Чанбин даже под стол заглядывает: вдруг невзначай завалилась. — Вот гад. — он комментирует, примечая на нижней полке нераспакованный полосатый галстук. Когда Чан подарок принимал, то радовался убедительно и клялся не снимать. Вот и верь ему после такого. На моменте, когда владелец кабинета возвращается, миссия окончательно терпит крах. Чанбин отскакивает от стола ни с чем, напряженно соображая, все ли вернул по местам. — Не за что, но будь добр, в следующий раз просто напиши. Эти автоматы постоянно ломаются, я же не должен лично при починке присутствовать, — не шибко довольный Чан занимает свой насест. Хоть бы не заметил, что у него тут все перелопачено. Хенджин щебечет благодарности и задаривает начальство комплиментами. А потом вдруг налетает, повиснув на шее Чана с объятиями. Тот аж бледнеет сильнее, чем обычно: он и похвалу-то принимать не умеет, а тут такое. Со счастливым лицом Хенджин уплывает восвояси, а Чанбин все еще столбом ожидает вердикта. Сбитый с толку Чан отпускает сразу же, видимо, утомившись излишним вниманием. В коридоре Чанбин с естественно-занятым лицом перекидывается с Феликсом парой слов. Тот на счет проходного двора не беспокоится и больше озабочен своими секретарскими обязанностями. Снаружи, в условленном безопасном месте на лавочке, уже ждет Хенджин. Чанбин пораженно вздыхает. — Ну вот. Ничего я не нашел. Ты еще и ревновать заставляешь. Он еще не уверен, стоит ли на это обижаться. — Да ладно? — с губ Хенджина не сходит коварная ухмылка, — Сильно заставляю? Не смеши меня. Он запускает руку за пазуху и жестом фокусника презентует пластиковую карточку. На фотографии — серьёзный зализанный Чан. — Понятия не имею, как мы пропустили, но она торчала в кармане его пиджака. Я бы не смог вытащить незаметно, пришлось импровизировать.