«Черная Вдова: секреты тьмы»

Сколько времени прошло? Неделя? Месяц? Не знаю. Я давно не выходила из дома, дело ли в том, что меня ненавидят? Дело ли в том, что шиноби то и дело тихо желают мне смерти? Или в том, что даже задорно играющие дети разбегаются едва завидев меня? Нет, конечно нет. Страх это то что они обязаны испытывать ко мне дабы высказать своё уважение, даже если они его не предполагают. Не это меня останавливает. Я ведь вижу, я слышу постоянные перешептывания напряженных людей, проходящих мимо дома. Они винят меня в смерти своих близких, винят в том, что я монстр, который был послан к ним вместе с Девятихвостым, чтобы разрушить эту деревню. Но хуже всего — под это влияние попадает и Какаши… Из новостей? Сарутоби Хирузен снова у власти, слишком предсказуемо. Джирайя покинул деревню насовсем, как когда-то Тсунаде, к которой присоединилась и Шизуне, пожелав обучаться искусству врачевания и техникам исцеления. Сколько же времени прошло? Забросила ли я тренировки? Да. Перестала ли общаться? Не с кем. Пришлось даже перенести свои вещи в комнату отца, чтобы не попадать на глаза друзьям Какаши. И хотя он был против… Я не могла позволить себе вредить ему одним своим присутствием. Я всё чаще замечаю вокруг дома АНБУ, подозреваю из Корня. Данзо знает, что я видела. Не может не знать. И теперь, когда у меня нет влиятельных союзников, у него развязаны руки. Ведь информация обо мне не дошла бы до мирных жителей, кто-то приложил к этому руку, как тогда, с папой. И нет ни малейшего сомнения в том кто виновен в этом. А тем временем я продолжаю лежать на белом, простеньком футоне, символично прикрыв глаза рукой, находясь в темноте. Тонкие лучики света проникают сквозь закрытые окна, напоминая — сейчас день. Что ещё? Какаши все ещё служит в Корне… Подозреваю он не появляется дома по одной простой причине, если он будет близок со мной, ему несомненно прикажут следить за мной. Я это знаю, по-другому не может быть, в ту ночь мы поняли чувства друг друга, стали ближе, это заставляет меня скучать по тем временам когда всё было проще… Когда мы были детьми, я не знала грязи этого мира, погружаясь в интересные книги. Даже слегка прикоснулась к искусству, плетя для Какаши подарки… Но это в прошлом, теперь я четко вижу грязь там, где другие не заметят. Я достаточно окунулась в омут, чтобы понять его правила, противостоять им, предсказывать следующий ход, который вот-вот наступит. Но теперь козырь есть и у меня, скорее всего Они попытаются от него избавиться, скрыть, или банально перенести в другое место. Но где бы они не спрятали плоды своих экспериментов — я их найду. И они это знают, вот и не делают следующий шаг. Ребенка Кушины и Минато, насколько мне известно, пока содержат в поликлинике, позже, наверное, его отдадут в детский дом. Что ж, если в будущем он вырастет и пойдет войной на Коноху, я пойму его, и даже, возможно, поддержу. Но мой приоритет сейчас — Какаши. Наблюдая за источниками тепла, неожиданно обнаруживаю, что два человека сворачивают к дому. Гости? Восторженные поклонники? Убийцы? Что ж, я всех рада видеть. Поднимаюсь с футона, направляясь к двери, открыв её прежде, чем незваные посетители постучат. — Вы? — Передо мной стоят двое Учих, Итачи и Шисуи. — Чего вам? — Мы уже год не виделись, решили узнать как дела. — Лаконично ответил Итачи, проигнорировав мой тон. — Уже год?.. — Я думала меньше… Хотя, волочащиеся по полу волосы должны были натолкнуть меня на эту мысль. Внимательно осмотрев Учих, а после просканировав и осмотрев территорию, впускаю их. — Что ж, проходите. Провожу их в свою комнату, которая погружается в тишину, нарушаемую лишь мягкими шагами гостей по деревянному полу. Я закрываю дверь за Итачи и Шисуи, но не спешу предлагать им сесть — они тоже не торопятся. Оба стоят прямо, как обученные шиноби, но выражения лиц у них разные. У Шисуи — сдержанная сосредоточенность, у Итачи — спокойствие, почти отрешённость. Тот самый взгляд, что со временем становится оружием куда страшнее куная. — Вижу, уборкой тут редко занимаются. — Шисуи бегло осматривает комнату, фиксируя паутину во множестве местах. Конечно. Ведь эта паутина моя, и она служит мне и как средство защиты, и как сигнализация, и как… Много как служит. — Для ваших целей вполне подойдёт. — Отвечаю, проходя мимо них и присаживаясь на край футонa. — Ну, говорите. Или вы пришли просто поглазеть на Черную Вдову? — Мы пришли по собственной воле. — Спокойно говорит Итачи. — Мы слышали, что ты не покидаешь дом, и решили, что тебе стоит услышать новости не через шёпот стен. — От кого слышали? — Я вскидываю бровь. — Какие ещё новости? Что в деревне меня теперь официально записали в легенды как то, что разбудило Лиса? Шисуи подаётся немного вперёд: — Не совсем. Мы здесь не только из уважения. Есть кое-что, что касается вашего имени. Информацию передал Какаши Хатаке. Я медленно прищуриваюсь, напрягаясь. Верно, сейчас ему лучше не пересекаться со мной напрямую. — Что именно? Итачи коротко обменивается взглядом с Шисуи. Тот кивает. — В Конохе завели дело. Секретное. Его ведут в Корне. По вам. — Он делает паузу. — И не только за вашу роль в битве с Кьюби. Там есть… материалы по вашему происхождению. Слишком точные, чтобы быть случайностью. Я не двигаюсь, не мигаю. Только говорю: — Данзо. Шисуи кивком подтверждает. Очевидно Какаши связался именно с ним, как с равным. — Мы не знаем, что именно он ищет. Но в отчёте сказано, что ты представляешь стратегическую угрозу. И теперь Корень официально добивается разрешения Хокаге на активную операцию. — Они хотят убрать меня. Я резко встаю. В комнате снова давит тишина. — И зачем вы мне это говорите? — Мы друзья, — Шисуи говорит спокойно. Итачи стоит чуть позади, но когда он говорит, в голосе его нет ни капли сомнения: — А ещё наш клан переселили на окраину Конохи… Я смотрю на них долго. Молча. Холодно. — Интересно получается. — Я оборачиваюсь к окну. За занавесью — всё та же Коноха. — Уходите, я всё поняла. — А потом вдруг… улыбаюсь. Тонко. Почти по-звериному. Они оба молча кивают. Когда дверь захлопывается за ними, я остаюсь в полумраке одна. Но, пожалуй, впервые за долгое время начинаю чувствовать, что это время прошло не зря. Вести от Какаши лишь подтвердили мои ожидания, и раз он решился забраться так далеко, то теперь моя очередь. Спустя два часа. Кабинет Хокаге. — Входите. Медленно открыв дверь, всматриваюсь в удивленные глаза Хирузена. — Хокаге-сама. — Стаю на колено, опустив голову. — Аризу? Не ожидал тебя увидеть, спустя такое время. — Он скептически осматривает изрядно отросшие волосы, лежащие на полу. — Вижу ты снова выросла из своей формы, я распоряжусь чтобы тебе выдали новую, а теперь, что тебе нужно? — Благодарю. У меня срочное донесение с которым я сильно затянула. — Хирузен рукой просит подняться, что я и делаю, продолжая. — Это связано с пропажей людей. Сарутоби хмурится, но по глазам невозможно сказать, о чем он думает. — Незадолго до инцидента годовой давности я обнаружила под деревней, вернее даже за её пределами, лабораторию, где проводят, или проводили опыты на людях. — Никакой реакции, но я не могу сказать, что он знал об этом, скорее всего он ждет когда я закончу, прежде чем отреагировать. — Я знаю какие меня могут ждать последствия, но и молчать не могу… Хокаге-сама… Ваш ученик, Орочимару, ставит опыты на людях всех возрастных групп, включая шиноби. Я собиралась донести эту информацию Минато-сама, незадолго до его гибели. — Хирузен складывает руки в замок перед своим лицом, тяжело выдыхая. — Довольно неожиданно услышать подобное от тебя, когда относительно недавно мне докладывали, что подозреваемая в этих пропажах — ты. — И меня это не удивляет, от чего я лишь развожу руками, давая понять, что впервые об этом слышу. — Дайте угадаю, Шимура Данзо. — Хирузен кивает, но ничего не предпринимает. — Ты можешь доказать свои слова? — В его глазах появляется нотка тяжести, неужели он сам подозревал своего ученика? — Я могу провести вас к этому месту, но прошел уже год, к тому же им известно, что я была там, лабораторию могли перенести, а улики уничтожить. — Аризу. — Хирузен поднимается, активируя печать созыва АНБУ. — У тебя есть доказательства? — Теперь я понимаю к чему он клонит. Даже если лабораторию перенесли, я — одна из лучших, если не лучшая ищейка Конохи. Правильно вопрос звучит так: «Ты найдешь доказательства?», и мой ответ: — Да. — В ту же секунду возле меня появляются АНБУ, совсем не реагируя на меня, ведь перед ними Хокаге. — Веди.

***

Темнота снова окутывает коридоры подземелья, но теперь я не одна. За спиной пятеро АНБУ, личная охрана Хирузена. — Здесь. — Шепчу, едва коснувшись пальцами камня, где когда-то было множество сосудов, где я говорила с Орочимару. — Слишком тщательно зачищено. Почти идеально… Почти. Приседаю, ловлю тончайшую вибрацию — эхом по паутинке, незаметной глазу. Она всё ещё тянется от пола вглубь скалы. Замаскированный люк. Я… давно готовилась к этому. — Отойдите. — Сама удивляюсь, как спокойно это произношу. АНБУ молча подчиняются. Вжимаю руку в центр люка — паутина, множеством нитей врезается вглубь, разбирая камень как структуру, пока тот не рассыпается песком. — Вот оно. Спускаемся. Тихо. Почти без звука. Лаборатория пуста… Но не мертва. Словно кожа сброшена, но зверь всё ещё поблизости. Следы опытов. Шприцы. Колбы. Клетки. Остатки чакры… Слишком узнаваемой. Его. Их. — Это не совпадение. — Хрипло говорит один из АНБУ. — Это… — Орочимару. — Доканчиваю за него.

***

Кабинет Хокаге. Через час. Докладывают. Все доказательства на месте. Имена жертв. Образцы. Химические составы. Доказательства экспериментов над детьми. Над шиноби. Зачастую с использованием моей ДНК. Все образцы которой я успешно уничтожаю на глазах присутствующих. Хирузен не прерывает. Не задаёт вопросов. Он всё уже понял. — Орочимару… — глухо, почти с болью в голосе. — Один из трёх Саннинов… Один из моих учеников. Он опускает взгляд, будто раздавленный собственным выбором. — Я отправлюсь за ним сам. — Хрипло. — Я пойду с вами. — Отвечаю мгновенно. Он поднимает на меня глаза. Долго смотрит. — Нет. Ты слишком… — Он использовал мою ДНК. Он учился на мне. Молчание. Потом медленный кивок. — Только ты. И я.

***

Погоня. Прямая, как лезвие. Орочимару не убегает. Он знал. Он ждал. Мы настигаем его в одной из скрытых лабораторий у границ Огня. — Сенсей… — говорит он, стоя посреди печатей и рассыпанных фрагментов тел. — Орочимару. — отвечает Хирузен. — Я пришёл, чтобы… положить конец. Я остаюсь в тени, ощущая, как чакра змеи пульсирует в воздухе. Он улыбается, как всегда. Смерть для него — не страх. Лишь возможность. — Аризу-чан… — протягивает он. — Я всё ещё не закончил… с твоей природой. Я делаю шаг вперёд. — Ты никогда её не поймёшь. И тогда начинается бой, которого боятся многие. Учитель против ученика. Я не вмешиваюсь. Лишь обвиваю поле боя паутиной. Запечатываю пути отхода. Это не мой бой. Моя роль — клетка. Хирузен же сражается с каждым ударом — как с отголоском своей вины. Он не хочет убивать. Это заметно невооруженным взглядом, и Орочимару этим пользуется. Когда змей уходит — потеряв обе руки, оставив тело-пустышку — он исчезает в змеином дыму, но уже как нукенин. Предатель. Не шиноби Конохи.

***

Мы возвращаемся. Хирузен будто постарел на лет двадцать. Я… чувствую удовлетворение, пока что всё по плану. Остается наведаться непосредственно к Данзо. Замечаю, что теперь меня встречают не только взгляды страха. Кто-то отводит глаза с уважением. Кто-то даже кивает. Это ничего не значит. Но всё же… — Аризу. — говорит Хирузен, когда остаёмся одни. — Ты сегодня спасла многих. — Я делала то, что должна. Как и в тот раз, как и всегда. Он кивает. Но уже не как Хокаге. Как человек, который понял, что бывает, когда вовремя не слушаешь тех, кто видит дальше. Наконец-то я понимаю что мне нужно делать. Не имеешь союзников — заведи их. Простая истина.

***

Медленно шагаю в сторону дома, игнорируя избегающих меня людей, Данзо хорошо постарался. Стараюсь не вслушиваться в их шепоты, пока не улавливаю знакомый голос. Куренай. А другой? Что-то знакомое: — Я понимаю, что ты чувствуешь, узнав, что твоя подруга оказалась монстром, я сам едва уберег свою семью от неё… Жаль лишь, что друзей не уберег. — Нет, я всегда знала, что она монстр. Но, как и остальные, видела перед собой человека. Были же знаки… Куренай… — Говорю тебе, мы должны что-то с этим сделать, слишком многие пострадали от её длинных лап, слишком многих она затянула в свою сеть. Незаметно подхожу ближе, достигая прямой видимости. Таро, что б он сгорел в огне. Это Таро. Он настраивает её против меня. А может и не только её? — А что мы можем сделать, я лишь недавно стала чуунином, как и остальные, нам она не по силам, к тому же на её стороне выступит Какаши, а я считаю его своим другом. — Это стоит выше нас, выше дружбы, это гниль, тьма, которую нужно искоренить любой ценой! — Таро понимает, что на эмоциях повысил голос, начав оборачиваться по сторонам. — Эта маленькая стерва должна поплатиться за каждую смерть, что она принесла в наш дом. — Наконец заканчивает он, погружая темный переулок в тишину. — Послушай, один из старейшин серьезно настроен против неё, не знаю, личное это, или он тоже осознает её опасность, но он охотно согласился помочь мне, я лишь предлагаю тебе возможность отомстить. — Старейшина? Да неужели. И здесь Данзо! Такое ощущение будто пол деревни, если не больше, под его контролем. Нет. Этого не может быть… Медленно шестеренки в голове начинают крутиться, переваривая множество фактов. Переселение Учих. Распространение слухов. «Будущая попытка убийства» Какаши долго не появляется дома. Итачи и Шисуи. Орочимару оказался готов к моим действиям. Допустим Учихи на моей стороне, ведь верхушка подозревает их в контроле Девятихвостого, который явно был под контролем шарингана. Мои друзья отворачиваются от меня на следующий день после злосчастной ночи. Какаши не имеет возможности видеться со мной. Если всё верно — меня хотят изолировать. Лишить союзников, поддержки. Психологическое давление, которому способствует всеобщая ненависть. Он надеется разобраться со мной как разобрался с отцом, либо моими руками, либо, когда я буду сломлена — самостоятельно. Орочимару не пытался вживить мои гены другим, он изучал их чтобы понять мою суть, мои слабости. Всё что сюда не вписывается — двое Учих. Один из которых ещё даже в академию не поступил, так как та отстраивается после полного уничтожения. Нужно на полигон, уверена я их там встречу. Но для начала… — Старейшина Конохи настроен против Аризу? — Куренай говорит медленно, будто пробуя эту информацию на вкус. — Он говорит о Данзо. — Говорю из тени. Таро и Куренай резко поворачиваются в мою сторону, замечая лишь восемь ярко-красных глаз. — Черт, беги! — Таро срывается с места, но его ноги спутывает тонкая нить, медленно притягивая его ко мне. — Нет.. Нет! Куренай, помоги мне! Куре.. — Паутина обвивает его рот, заставляя мычать и извиваться, в попытках вырваться. — Аризу… — Куренай насторожена, она медленно пятится, но вскоре её спина соприкасается со стеной. Я же медленно выхожу из тени, сдавливая сонную артерию Таро нитью, дабы тот не скулил, и двигаюсь в сторону бывшей подруги. Таро волочится следом. Шаг. — Аризу, я была не права… Шаг. — Аризу, прости, мы же подруги… Шаг. — Умоляю, Аризу, не делай этого! — Её глаза наливаются слезами, она понимает, что ей не сбежать. Шаг. — Прости меня… Я… Нас разделяет несколько сантиметров когда я останавливаюсь и у девушки перехватывает дыхание. Судорожное биение сердца, лихорадочное дыхание… Она напугана чуть ли не до смерти. Наклоняюсь к ней. — А я ведь правда считала тебя своей подругой, Куренай… Она в непонимании моргает, но меня уже не обнаруживает. Дом. Спальня Аризу. Наконец-то. Вот и пришла очередь Таро. Долгие годы у меня руки до него не доходили, как удобно, что именно сейчас он оказался втянут в интриги Данзо. Дожидаюсь как бывший друг отца медленно приходит в сознание, обнаружив себя связанным тонкими, липкими нитями, натянутыми между стенами. — Как спалось? — Спокойно спрашиваю, лежа на футоне в расслабленной позе. Таро что-то мычит мне в ответ, наверняка снова какие-то оскорбления. — Таро… Таро… Таро… Сколько же лет прошло с того ужина, ты наверное расстроен своим положением… Он не отвечает, возвращая свое хладнокровие. Сразу видно опытного воина. — Мне вот мысль пришла в голову… В тот раз, когда подобным гонениям подвергся мой отец, Данзо тоже приходил к тебе? Иронично, что сейчас ты висишь связанный в той же комнате где он покончил с собой. Он не реагирует. — Мне нужно понять, ты его подчиненный, или просто подвергся манипуляциям? Таро поднимает глаза, ненавистным взглядом уставившись мне в голову. Да уж, значит поговорить не получится… Я уже поняла, что бездумно мстить — не лучший вариант, хотя и не худший. Может я уже созрела и мой организм пришёл в норму? Не-ет, не сейчас, но скоро, я чувствую. — Таро, ты лучше многих знаешь, что я заставлю тебя говорить. И если ты не начнешь сам, я попрошу, чтобы тебя разговорила твоя жена… Или сын. Он дергается. Конечно. Будь он на допросе у вражеских шиноби, его бы не смогли так шантажировать, но он у себя дома, и его семья мирно отдыхает, теперь их покой зависит от него. Или от меня… — Выбор за тобой, ты либо ответишь на все мои вопросы сейчас, либо под музыку голосов своей семьи. Сам же знаешь, их жизни для меня ничего не стоят, впрочем как и все остальные. Велением руки его рот освобождается от моих нитей, заставляя шиноби сорваться на крик. — Чекнутая тварь! Если ты с ними что-то сделаешь я тебя! — Что? Ты меня что? — На моем лице проскальзывает легкая, почти наивная улыбка, будто я общаюсь со старым но глупеньким другом. — Данзо уничтожит тебя. — Ради чего? Тебя? — Переворачиваюсь на спину, лениво потянувшись. — Таро, ему плевать на тебя, а на твою семью тем более. Для тебя разница в том, что я могу избавиться от твоих родных, а у Данзо сейчас руки связаны, после того как вскрылись эксперименты Орочимару. — Эксперименты Орочимару? — Зерно сомнений зарождается в его глазах, что несомненно радует меня. — Да, об этом ещё не объявляли. Я говорю об экспериментах над людьми, те пропавшие люди… Всё он. — Шок. Неверие. Его можно понять, кто поверит, что один из великих Саннинов способен на такое? — И вот так совпадение, что в этом замешан Данзо, правда? Так скажи же мне, что заставляет тебя ненавидеть меня, но при этом доверять ему? Он старейшина деревни? Что ж, ну а я капитан АНБУ. И снова шок. Очевидная реакция, ведь личность всех АНБУ тщательно скрывается, в том числе моя. Меня больше удивляет то, что спустя целый год я всё ещё остаюсь в этом звании. — Так скажи мне, действительно ли Данзо надоумил тебя настроить команду Белого Клыка против него самого? Молчит… Ладно, мне надело. — Слушай, у всех нас есть свои дела, поэтому я не собираюсь с тобой долго задерживаться. Последнее предупреждение. Либо ты прямо сейчас начинаешь отвечать на все мои вопросы, либо я начну медленно травить твою семью. Мне нравится символизм, однажды ты пытался на том ужине избавиться от меня, подмешав мне яд в еду, думаю будет честно если я сделаю то же самое. — Аризу… Не трогай мою семью… Она здесь не замешана. — Конечно! — Весело подтверждаю я. — Но что я могу поделать если ты отказываешься говорить? Давай так, каждая секунда твоего молчания превратится в один день боли для твоего сына и жены. Ты азартный? Я ставлю на то, что они продержатся неделю. А ты? Таро молчит. Сначала. Губы сжаты в тонкую белую линию. Пальцы дрожат — впрочем, от боли или страха, уже неважно. Он пытается выдержать взгляд, но восемь глаз, глядящих на него без единой искры сострадания, давят сильнее любой пытки. Я медленно встаю с футона. — Что ж… — говорю я, подходя к маленькому столу, где среди паутины лежат склянки с моим ядом. — Начнём с малого. Как раз подойдёт для утреннего чая. Таро резко дёргается. — Подожди! Пожалуйста… — голос хриплый, с надрывом. — Не трогай их… Я всё скажу. Всё, что знаю… Я не поворачиваюсь. — Начинай. — Это было… ещё до самоубийства Сакумо. Данзо приходил ко мне, — Таро тяжело дышит. — Говорил, что ваш отец — нестабилен, что его действия подвергают деревню опасности. Что, если мы не отстраним его, начнётся распад системы. Он пообещал прикрытие, защиту… повышение. Я… я думал, это во благо… Я не мог знать, что Сакумо не выдержит этого… Я стою неподвижно. Ни единого слова. Дыхание ровное. — Потом, когда Сакумо умер… Я пытался забыть. Пытался. Но Данзо… Он не забывает. Он пришёл снова, почти сразу после падения Девятихвастого. Сказал, что ты — ошибка. Что ты… — Таро сглатывает. — Что ты не человек. Что ты как проклятие. И если не устранить тебя, ты уничтожишь Коноху. Я поворачиваюсь к нему. — Я действительно могла бы. — Говорю я. — Но не ты решаешь, Таро, кто заслуживает жизнь, а кто смерть. И уж тем более — не Данзо. — Наверное весьма лицемерно с моей стороны говорить такое… Если бы ещё меня это заботило. Он опускает голову. Он сломался. Он сдаётся. Но меня не радует его покаяние. Внутри — тишина. Паутина мыслей сплелась в одно: теперь я знаю, что всё было не случайностью. Они искали повод избавиться от меня с детства, сейчас лишь подвернулся удобный случай. — По приказу Данзо ты настроил моих друзей против меня? — Говорю так же ровно, как до этого спрашивала, как ему спалось. — На кого ты воздействовал? — Да, всё что я делал было по приказу Данзо, без его поддержки я бы никогда не решился пойти против тебя, особенно после того, как Четвертый замял эту ситуацию. Ты застала нас с Куренай, но она меньше всего поддается внушению, поэтому я выдумал то, что ты причина смерти её отца. Майто Гай мне не поверил, и вообще он туповат для своих лет, думаю он даже не понял что я хотел донести до него. Также Цуме Инудзука, почему-то она поверила мне сразу, наверное она сама сомневалась в тебе, мне это неизвестно. О других пока не могу судить. — Какаши? — О нём мне ничего не известно. — Ты можешь как-то подтвердить свои слова? — Нет. — Ожидаемо, Данзо не допустит, чтобы в руках его марионеток был компромат на него. И всё же, мне кажется он не врет. — Хорошо. Я тебе верю. — Ты не тронешь мою семью? — О себе даже не спрашивает, наверное он хороший отец. — Вспомни хоть один вариант, где упоминалось, что я не буду их трогать. — Мои губы медленно расплываются в удовлетворенной улыбке, когда я, не оборачиваясь к жертве, наблюдаю как его лицо медленно искажается в гримасе ужаса. Он уже собирается что-то сказать, но его рот снова тонет в вязкой паутине, когда я покидаю комнату, заперев двери. Ты предал моего отца, а теперь просишь о пощаде… Интересно, если бы на его месте была я, как бы он поступил? Медленно прогуливаясь улицами Конохи, неожиданно понимаю насколько велик контраст между деревней снаружи, и внутри. И дело даже не в мирных жителях, дело в шиноби. Джирайя, Цунаде, отец, Минато, Кушина… Все эти люди сами по себе не плохи, но знали ли они в какой деревне живут? За что борятся? Может те кто ушли — узнали, что и вызвало их решение. А те кто уже мертвы… Им уже не важно. И корень всего этого — вечные тайны и секреты из которых следуют манипуляции и предательства «во благо деревни». Да, наверное многие это осознают, но сделать ничего не могут, или не хотят, считая, что вышестоящим виднее. Это мир в котором правит сила, а шиноби подчиняются какому-то идиоту в лохмотьях, именуемым «Дайме». Я понимаю почему мой клан держался подальше от людей. Нам достаточно было жить, питаться и размножаться, чтобы нам было хорошо. А людям всегда и всего мало. И даже среди них есть уникумы, которые хотят ещё большего. — Стоять. — Меня останавливает охранник в форме Учих, с подозрением осматривая меня. — Мне нужно встретиться с главой вашего клана. — Это территория клана Учиха, ты не можешь просто пожелать и войти сюда. — К нам подходит второй шиноби, сложив руки на груди. — Я встречусь с Фугаку-сама так, или иначе. И вы об этом даже не узнаете. Давайте не будем разводить шум и выставлять вас некомпетентными идиотами? — Улавливаю скрежет зубов, кажется я задела их хваленую гордость. Но так, или иначе — меня пропускают.

***

Фугаку сидит на циновке в центре зала. Позади — различные свитки. Комната освещена лишь дневным светом, падающим сквозь бумажные панели. В этой тишине чувствуется одиночество. Он поднимает взгляд, когда я вхожу. Его лицо — камень. Никакой злости, никакой доброжелательности. Только ровное, напряжённое ожидание. Он не встает. — Аризу Кумори. — Тон твёрдый, как у Хокаге. — Не ожидал тебя увидеть в своём доме. — Я думала привратники хотя бы предупредят вас. — Отвечаю, приближаясь и оставаясь стоять. — Я давно поняла, что в этой деревне не бывает удивлений. Только закономерности. Он хмыкает. Это почти признание. — Ты должна понимать, что твоё появление здесь вызывает вопросы. Особенно сейчас. — И я пришла с возможными ответами. — Делаю паузу, позволяя этим словам осесть в тишине. — Фугаку-сама. Мы с вами давно знакомы, нам удалось через многое пройти на войне. К тому же нас всё ещё связывает обещание. — И ты пришла напомнить мне о нём, или у тебя есть более веская причина сильнее испортить репутацию моего клана своим появлением? — Его глаза прищуриваются. — Фугаку-сама, вы ведь понимаете зачем вас переселили на окраину Конохи. — Спокойно, чётко. — Вы не могли не заметить, что со мной делают то же самое, так что я понимаю ваши чувства. Я уже сделала первый шаг, избавив деревню от Орочимару, полагаю временно. Он не отвечает. Смотрит. Считывает меня, как проклятый свиток. Я продолжаю: — Теперь меня хотят устранить. Вас считают потенциальной угрозой. Меня — ошибкой. Это не то отношение на которое заслуживают шиноби, верные своей деревни. Фугаку медленно встает. — И что ты хочешь от меня, Аризу? — Я хочу, чтобы вы были в курсе. Я буду разрушать Корень, ибо именно Данзо повинен как в смерти моего отца, так и в падении и вашей и моей репутации. Не сомневаюсь, рано, или поздно и ваш клан подвергнется гонениям, просто из-за страха. Мне то на подобное всё равно, а вот ваши шиноби не отличаются уравновешенностью. При всём уважении. Он стоит молча. Долго. Затем подходит ближе, в пределах досягаемости. Я не отступаю. — Я понимаю чего ты от меня хочешь, но я не могу на это пойти ни как глава клана, ни как отец. — Тихо. — Значит прийти к вам было ошибкой? — Боюсь что да. — тихо отвечает он. — Тогда будьте готовы… — Останавливаюсь на полуслове, заметив движение в сторону дома. Дверь открывается и в просторный зал входит всё семейство, Микото с маленьким Саске и Итачи, все удивленно смотрят на меня. — Уходи, Аризу. — Фугаку демонстративно отступает назад, садясь на прежнее место. — Хорошо, я уйду. Но запомните, когда случится то о чем я говорила — я тоже не стану помогать. — Улыбаюсь в полумраке, слегка кивнув остальным Учихам. Пока я ухожу, замечаю, что здесь на меня не смотрят как на чудовище. По крайней мере — не в этом доме. Значит союзников у меня нет. А значит я либо выиграю, либо умру.

***

На подходе к дому я неожиданно обнаруживаю там источник тепла. Если это не Какаши, то сегодня опять кто-то умрет. Быстро сокращаю дистанцию между мной и дверью, резко открыв её. — Какаши. — Не в маске, выходной? Да, выходной. В Корне. — Аризу. — Он молчит, но вскоре продолжает. — С днём рождения. День рождения? Сегодня? — И тебя. — Всё ещё стою на пороге, не зная как реагировать. Он же должен был избегать контактов со мной, разве нет? О нет. Я совсем забыла о дне рождения, и совсем без подарков… — Я больше не состою в Корне. Сразу за удивлением меня пронзает волна шока. Множество вопросов, давно терзающих мою голову, тут же покидают её, заставляя просто стоять и молчать. Какаши подходит ближе, закрывая за мной дверь. — А ещё я слышал странные звуки из твоей комнаты, думал это ты, но комната заперта. Точно, там же Таро. Медленно продвигаюсь в сторону комнаты, об обитаемости которой говорит только лежащий у закрытого окна футон. И дергающееся от любого шороха тело. — Аризу, это… — Это Таро, последний из команды нашего отца. Стоит объяснять почему он здесь, и куда пропали остальные? — Слегка поворачиваюсь к брату, не наблюдая никаких признаков осуждения. — Аризу, я понимаю ход твоих мыслей. Мне он знаком, пересекались когда он доносил на тебя Минато-сенсею. — Он проходит в комнату, осматривая шиноби. — Ты же знаешь, что у него есть семья? Киваю. — Оставь их в живых, всё же… — Всё же они тоже оскорбляли нашего отца. — Перебиваю я, двигаясь следом за Какаши. — Они подверглись тем же манипуляциям, что и наши друзья. — Твои друзья. — Нет, наши. — Уверяет Хатаке, чуть более скептично осматривая меня. — Раз Куренай и другие подверглись внушению, то почему они до сих пор живы? — Потому что здесь речь обо мне, а не моих близких. Если бы кто-то из них посмел говорить про тебя плохо — они бы уже были мертвы. — Меня половина шиноби деревни называла «Убийцей друзей Какаши», после смерти Рин от моей руки. Что, пойдешь вырезать дом за домом? Что? Я об этом ничего не знала… Он всё это время нес это бремя один? Даже не попытался рассказать мне? — Аризу, убийство — не выход, ты это понимаешь. Убив этого человека и его семью ты удовлетворишь лишь свои желания, ведь отец никогда не пожелал бы подобного. Какаши столько скрывает о своих чувствах, даже когда открыт со мной. Как же мне стать ближе к нему? Чтобы он доверял мне всего себя… — Таро, верно? — Обращается Какаши к пленнику. — Я не могу рассказать тебе многого, секретность. Но точно могу сказать, что Данзо — не тот человек которому следует доверять, слишком многие невинные пострадали от его действий, и, как видишь, ты не исключение. Ведь именно он настроил тебя против нашего отца, что и привело к таким последствиям. Подумай над этим за следующим ужином. — Какаши достает из ножен свой танто и мастерским движением разрезает мою паутину. А он стал сильнее. Это, конечно, не самая прочная нить, но чтобы с такой легкостью? Я же продолжаю стоять с опущенной головой, раздумывая над словами брата. Зачем столько смертей? Чтобы доказать свою силу? Но тем кто имеет силу — не нужно доказывать её наличие… Охота? Я могу обходиться без питания долгое время, как последний год. Инстинкты? Они направленны на выживание, не на убийство. Природная агрессия? Тоже нет, я не чувствую в себе агрессии. Тогда что? Тем временем Таро поспешно покидает наш дом, быстро скрывшись из поля моего зрения. Пока Какаши легко обнимает меня за плечи, ведя на кухню. Получается всё то что я творила все эти годы… Часть моего созревания? Или я вновь ошибаюсь? Жалею ли я? Нет. Но сейчас, когда я смотрю на свою жизнь глобально… Зачем я всё это делала? Вспоминается смех Старейшины, когда я поклялась отомстить… Отомстить кому? Девятихвостому? Он был под контролем. Его джинчуурики? Она уже мертва. Хокаге? Данзо? Пойти против них значит пойти против Конохи, а это гарантирует титул нукенина, я уже в книге бинго, лишившись покровительства Конохи я стану легкой мишенью… Я обладаю силой, но никому не будет под силу сражаться против всех. Как же я была глупа… Наверное нужно будет извиниться перед Старейшиной за свое поведение.

***

Какаши молча разливает чай в две чашки. Его движения медленные, почти ритуальные. Я наблюдаю за ним из-за стола. Всё слишком спокойно. Слишком… по-домашнему. — Ты в порядке? — спрашивает он, не поднимая глаз. — Да. — Молчу. Пью. Горячо. — Наверное. Он садится напротив. Мы не торопимся есть. Не из вежливости. Просто не хочется разрушать это ощущение… нормальности. — Я ведь тоже был там. — говорит он наконец. — В тот день. Видел, как ты кричала, когда появился Кьюби. Я… Я знал, что ты пришла в себя, когда другие считали тебя потерянной. Молчу. Не оправдываюсь. Он это знает. — Я не мог помочь тебе тогда. Простить себя за это до сих пор не могу. — Это не твоя вина. Да и мне есть много за что извиняться. — Может быть. — Его взгляд замирает на чашке. — Но знаешь, что я всё это время хотел спросить у тебя? Поднимаю глаза. Он смотрит прямо в меня. Без маски. Без масок. — Чего ты на самом деле хочешь? Я не понимаю сразу. — Ты пережила геноцид. Предательство. Манипуляции. Годы охоты, изоляции. И всё это время ты выживала. Ты мстила. Защищалась. Давила. Уничтожала. Он делает паузу. Голос мягкий, но в нём нет жалости. Только интерес. Настоящий. — Но если завтра никто не придёт за тобой… если никто не будет называть тебя монстром, не будет врагов, не будет Данзо, не будет Корня… Чего ты хочешь? Ком в горле. Я не знаю. Нет… Не хочу признавать, что не знаю. — Я… — Губы шевелятся сами. — Я хочу, чтобы… Хочу вернуть утерянное, возродить свой клан, что бы быть среди своих, где меня уважают, где всегда рады и всегда ждут. Он кивает. — Мы живем в таком мире, мире войн и насилия, этот круг не разорвать. Слишком мало людей могут позволит себе то чего желаешь ты… И всё же, желать этого — нормально. Но добиваться подобного будущего через насилие и отчуждение — это худшее решение. Так число врагов будет лишь расти, пока ты не останешься совсем одна в пустом, холодном мире, или не погибнешь, ведь сражаться будешь в одиночку. Тишина. Я смотрю на него. Впервые — как на того, кто мог бы стать больше, чем брат. Больше чем брат?… Он видит это. Но ничего не говорит. Только берёт мою руку. И держит. Тихо. Уверенно. Как будто я уже выбрала. — Извини, Какаши… Я снова забыла о дне рождения. — А я думал это семейная традиция, не вспоминать о нём. Мгновение тишины и кухня наполняется моим тихим смехом. Ещё некоторое время мы в теплой, домашней атмосфере распиваем чай, пока мне в голову не возвращаются вопросы, на которые я давно хочу получить ответы. — Так зачем ты вступил в Корень? И почему покинул? Какаши не спешит с ответом, оставляя себе время подумать пока делает новый глоток. — Задание от Минато-сенсея. Всё должно было выглядеть правдоподобно, поэтому я не мог с тобой об этом говорить. — Он смотрит на меня, жестами спросив есть ли у нас слушатели, и после отрицательного ответа продолжил. — Я собирал информацию о Корне, всю доступную, я знал о сотрудничестве с Орочимару, которое ты испортила. Когда я узнал чем именно они занимались то вскоре уничтожил все результаты исследований, надеюсь, что все. Мы снова делаем по глотку, будто напоминая себе, что не стоит воспринимать разговор слишком серьезно. — Недавно Корень организовал покушение на Хокаге, пришлось защищать его, что пошло в разрез с приказами Данзо, а значит в Корне я более не мог находиться. Вскоре меня переведут обратно в команду Ро. За такое его могут и до капитана АНБУ повысить… Поставят на моё место? Возможно… — Я рада, что всё оказалась именно так. Места себе не могла найти, когда ты сознательно отдалялся от меня. — Правда? Я думал ты сразу поймешь в чем дело. — Я и понимала. — Глоток. — У меня в последнее время гормоны шалят, чувства, эмоции, даже рассудок страдает от этого, и хуже всего — я совсем не могу это контролировать. — Ищу понимание в его необычно теплых, внимательных глазах. — Правда, похоже, в последнее время это начинает проходить, годовая изоляция пошла на пользу? — Не знаю, никто не знает, было бы гораздо проще будь ты человеком. Но знаешь… Многие об этом молчат, но я скажу. Твоя нечеловеческая природа часто вызывает влечение у других. Наделяет тебя уникальным хищным шармом, который значительно усиливается с возрастом. Какаши делает глоток чая, как будто не сказал ничего необычного. Но я… Мои пальцы непроизвольно сжимаются на чашке, которая тут же становится слишком горячей. Я резко отвожу взгляд в сторону, будто поймана на чём-то постыдном. Как в детстве — когда он вдруг появился в дверях, а я как раз читала книгу, где во всех подробностях описывалось зачатие и рождение детей, тогда я не понимала, но сейчас... — Какаши… — голос предательски дрожит. — Ты… ты вообще понимаешь, что говоришь? Он медленно поднимает на меня глаза, с тем самым выражением, в котором уже нет ни маски, ни иронии. Только честность. — Понимаю. — спокойно отвечает он. И всё. Ни улыбки. Ни попытки сделать вид, что пошутил. Он это имел в виду. Моё дыхание сбивается, взгляд мечется — то на его чашку, то на мою, то на столешницу, где вдруг оказывается столько важных мелочей, на которые нужно срочно посмотреть. Я чувствую, как всё тело пульсирует странной, щекочущей тревогой. Нет… не тревогой. Вожделением? Радостью? Смущением? Всё вместе. — Ты… не должен так говорить. — выдавливаю я, отчаянно пытаясь вернуть себе обычный тон. — Почему? — Он чуть склоняет голову. Спокойно. По-настоящему. — Это правда. Ты всегда была… необычной. Но со временем ты стала пугающе красивой. Я буквально съеживаюсь на месте, не зная, куда девать себя. Хочется встать и уйти. Или прыгнуть в окно. Или… или… Я прикрываю лицо рукой, почти полностью, пряча глаза. — Замолчи… — бормочу. — Просто замолчи. Я не… Я не умею с этим справляться… Он, видимо, наконец замечает, насколько сильно сработал его комплимент. Легко улыбается — едва заметно, но искренне. — Прости. Это, наверное, было неуместно. Просто… ты задала вопрос, и я решил ответить. — Так не отвечают! — восклицаю я, по-прежнему не поднимая взгляда. — Не говорят такое вот… так! Просто между глотком чая и тишиной! — Хорошо, в следующий раз скажу в стихах. Или напишу тебе свиток. — Я тебя убью, Хатаке. — Это уже звучит привычнее. — И он смеётся. Тихо, но звучно. И я не могу не рассмеяться в ответ, несмотря на бушующий внутри ураган. Я прижимаю ладони к лицу, чувствуя, как горят щёки, как трудно дышать — но это уже не от боли, не от страха. — Скажи честно… — бормочу я. — Ты это специально сделал? Чтобы довести меня? — Честно? — он смотрит на меня чуть мягче, чем прежде. — Нет. Я просто подумал, что ты заслуживаешь услышать что-то хорошее. Особенно от меня. И снова — тишина. Но теперь она уже другая. Я совсем не так себя чувствовала когда подобное говорила Кушина… Такие странные чувства… Никогда подобного не испытывала, разве что в тот раз на лавочке в парке. Это Какаши так на меня действует? — Спасибо. Мне это действительно нужно было услышать, и я рада, что это сделал именно он, самый близкий человек. Но завтра наверное всё будет по-прежнему, он займет мое место, а я продолжу просто существовать и метаться от мести к прощению. — Ты снова ушла в себя, Ризу. — Какаши отвлекает меня от мыслей, удерживая в своей реальности. — Ризу? Ты снова назвал меня этим детским прозвищем. — Не нравится? Я не отвечаю, и вообще всё больше теряю нить разговора, кажется он просто хочет избежать неловкой тишины. — Ладно, пойду спать. — Поняв, что я уже не в силах вести разговор, он быстро скрылся в нашей… Вернее уже своей комнате. Вот гад… Оставил на меня уборку!

***

Легкий утренний ветер касается моей щеки, сквозь распахнутые окна, хоть мне и не нужно спать, как людям, но отдых нужен всем, и моё излюбленное время для него — те самые два часа перед восходом солнца, когда чувство бодрости просыпается вместе с остальным миром. Поднимаюсь вместе с солнцем, поправляя свободный топ. Нужно в душ, сегодня у меня есть непреодолимое желание быть красивой. Всё как учила Кушина, постричь волосы, желательно не кунаем и не своими руками. Нанести масло которое где-то пылится у Какаши в комнате, горячие источники и масло на тело, непривычные ощущения, но если это понравится ему — я обязана это сделать. Ну и стоит купить новую одежду… Самое сложное… Но он сделал подарок на день рождения, ушел из Корня, хоть и не по своей инициативе. Я тогда тоже сделаю ему подарок, лучше поздно, чем никогда.

***

Пар поднимается лёгкими завитками. Горячая вода обволакивает тело, и впервые за долгое время мне не хочется двигаться. Не хочется бежать, не нужно сражаться, убивать или защищать. Только вода и я. Волосы распущены. Пряди, влажные и тяжёлые, касаются ключиц и спины. Я уже забыла, как это — чувствовать их длину. Отстригая их когда-то, я просто не хотела походить на неё — ту Аризу, которую Сакумо называл «дочкой». Теперь… я снова хочу быть ей. Или хотя бы почувствовать, каково это — быть ею снова. Жаль только, что приходится запугивать людей чтобы те обслуживали меня, но это мелочи. Вода касается груди. Горячая, она будит все участки кожи, к которым я редко прикасалась по-настоящему. У меня нет шрамов — регенерация. Нет несовершенств — природа позаботилась. Но никогда прежде я не ощущала интереса к себе самой. И в то же время… стыда. “Если он увидит меня такой… Будет ли это тем, чего я хочу? Или я превращаюсь в ту, кем быть не должна?” Пальцы дрожат, когда я выливаю на плечи воду, в которой развела несколько капель масла. Легкий аромат камелии. Нежный, почти неуловимый. Я вспоминаю, как Кушина учила: «Ты всегда будешь сильной, Аризу. Но иногда женщина должна позволить себе быть… красивой. Просто так. Даже если никто не смотрит.» Тогда я не понимала. Зачем? А теперь… Теперь я думаю — если он посмотрит… Я не отвернусь. Сквозь пар я слышу разговоры. Женщины, шумящие где-то в соседней части источников. Они не знают, кто я. А может, наоборот — знают и шепчутся о том, что «та самая» здесь. «Она ест людей, говорят.» «Нет, она же была героем, спасла кого-то…» «А может, она… как животное? Как демон?» Но подобные слухи меня никогда не волновали, тем более, что большая их часть заслужена. Я поднимаюсь. Вода медленно стекает по телу, как шелк. Снова ощущаю себя в нём. Не как оружие. Как девушка. И пусть я всё ещё монстр в глазах деревни — сегодня я сама дала себе имя.

***

      Коноха медленно просыпается, улицы ещё полны утренней прохлады, и люди идут по делам — кто на работу, кто выгулять животных, кто-то просто гуляет. Никто не кричит. Никто не смеётся. И никто не смотрит мне в глаза. Как будто, если взглянешь — окаменеешь. А может, они боятся, что я это сделаю с ними. Я иду медленно. Изношенная форма шиноби без брони, с длинным воротом. Волосы — распущенные, расчёсанные, блестящие после источников — свободно лежат на плечах, стекают по спине. Я иду — и чувствую, как пространство вокруг дрожит от напряжения. — Это она… — Она убила… — Монстр… — Она чудовище. — Никогда не подходи к ней… Все слова — словно в ухе. Я слышу их раньше, чем они сами успевают подумать. Но я продолжаю идти. Потому что мне нужен подарок для него.

***

Лавка одежды — небольшая, старомодная. Деревянные стены, раздвижные ширмы, шёлковые завесы на входе. За прилавком — пожилая женщина с тонкими губами, руки в перчатках. Она сразу замечает меня — и её пальцы замирают на ткани. Молчание — почти как нож. — Доброе утро. — говорю я, голос мягкий, ровный. Женщина кивает. Медленно. Челюсти сжаты. Не говорит ни слова. Я делаю вид, что не замечаю. Подхожу к стойке с одеждой. Взглядом скольжу по тканям — бледно-сиреневое кимоно с серебряным узором. Не слишком броское, но в нем что-то есть. Правда не мой стиль… А вот это… Это подойдет. — Можно примерить? Она не отвечает. Просто кивает — и указывает в сторону примерочной. За мной уже кто-то зашёл. Девушка, кажется она училась вместе с Куренай, за ней входят и её подруги. — Ты видела, кто зашёл?.. — Зачем она пришла сюда? Она вообще… носит одежду?.. — Лучше выйдем, пока она не… заразит чем-то. Шаги — торопливые, почти бег. Дверь хлопает. Женщина за прилавком будто только тогда начинает дышать. Я всё равно иду в примерочную. Переодеваюсь. Медленно. Ткань касается кожи мягко, почти интимно. Я смотрю на себя в зеркало — и вижу не чудовище. Я вижу девушку. Слишком сильную. Слишком одинокую. Слишком опасную, чтобы её просто любили. Ткань почти не шелестит, когда я выхожу из примерочной. Каждый элемент нового образа словно собирает меня из осколков — шаг за шагом. На мне чёрный укороченный топ, открывающий живот и подчёркивающий знак Химэ на коже. Ворот из сетки под горло добавляет боевой строгости, не нарушая женственности силуэта. По крайней мере мне так кажется… Приталенные брюки идеально садятся по фигуре, не сковывая движений — с укреплёнными вставками и ремешками, привычными для шиноби. На бедре закреплена сумка, рядом — свиток. Всё на своём месте. Не декоративно — функционально. Рукав накидки свободно спадает с плеча, закрепленную на плече. Волосы каскадом ниспадают до пояса. Один серьёзный взгляд — и я снова Аризу Кумори. Не пленница прошлого, не тень настоящего — но рок будущего. Краем глаза замечаю, как девочка у прилавка замирает, сжимая ткань в руках. Взгляд взрослой продавщицы — исподлобья. Боязнь осталась. Но теперь в ней проскакивает и что-то ещё… что-то похожее на восхищение. Или хотя бы зависть. Пусть боятся. Пусть шепчутся. — Это вам идёт… — несмело произносит девушка, не решаясь посмотреть в лицо. Я не отвечаю. Просто расплачиваюсь, бросая поверх купюр ещё несколько монет. Одежда облегает тело, как вторая кожа. Я ощущаю каждое движение, как будто снова обрела контроль над собой. В этот момент я понимаю: подарок Какаши может быть любым — неважно, что это. Главное, чтобы он видел меня именно такой. Не беззащитной. Не уязвлённой. А уверенной. Настоящей. Химэ выходит на охоту не для убийства. Сегодня — ради ощущения жизни. И ради того, кто придает мне её вкус. — Я возьму это. Женщина долго молчит, затем, почти не глядя, произносит: — …пятьдесят восемь тысяч. Без скидок. Сумма завышена. В раза два. Я подхожу ближе. — До сих пор я была вежлива, не заставляйте меня пожалеть об этом. Всегда работает.

***

На выходе я почти сталкиваюсь с ребёнком. Девочка. Маленькая. Красные щёки, в руках — игрушечная кунай-подушка. Она замирает, взглянув на меня. Её мать — чуть дальше — с ужасом рвётся вперёд, но не успевает. Девочка тянет свою руку к моему животу, заинтересовавшись знаком на нём, но я перехватывают её. — Красиво… Мама, я тоже такое хочу! Но женщина поспешно оттягивает ребенка от меня, стремительно удаляясь. Что ж, оно и к лучшему. Красиво, да?       Медленно прогуливаясь улицами деревни в сторону дома замечаю всё те же картины, те же люди, лица которых уже почти не различаются, ведь выражение одно и то же. Просто интересно… Зачем так ярко выражать свои эмоции? Они надеются что-то донести до меня этим? Оскорбить? Может быть ранить? Или это спасение от бессилия? Ведь меня боятся не из-за того, что я ем людей, меня боятся из-за моей силы… Ну а потом уже из-за рациона питания, наверное. Страх уродует людей, превращает их в неразумных животных, нивелируя все этапы эволюции, через которые прошел их род. Ну и пусть, если бы все они скрывали чувства и эмоции как Итачи, мне было бы куда сложнее. Открыв дверь, вхожу на кухню… И все же непривычно носить такое, ему понравится? А если нет? Может мне ещё научиться делать макияж? Ногти у меня и так глянцево черные, может и глаза подчеркнуть? Жаль Кушина не успела меня научить, жаль, что я сопротивлялась ей… Значит вот, что имеют ввиду люди, говоря: «Ценить начинаешь, когда теряешь».       Тем временем подхожу к зеркалу во весь рост, снова осматривая себя, взгляд опускается на сетку, которая тянется от груди к шее. Рука сама поднимается вверх и я осторожно прикасаюсь пальцем к правой груди… — Они нормально выглядят? — О чем я вообще сейчас думаю… Время тянется медленно. Я стою перед зеркалом уже несколько минут, не отрывая взгляда от собственного отражения. Сначала просто смотрела, потом — приседала, выгибала спину, пробовала обернуться под разными углами. Сейчас — снова стою прямо. Грудь… выглядит как грудь. Я… не знаю. Она разве должна как-то выглядеть «иначе»? Я прижимаю ладони к бокам, как делала Кушина, когда объясняла что-то про осанку. Чуть выпрямляю плечи. От этого форма будто становится чётче… или мне кажется? Проклятие. Всё кажется. Пальцы сжимают край топа. Он идеален по размеру — не жмёт, но и не болтается. Ткань прилегает плотно, подчёркивая то, что раньше я бы просто проигнорировала. Но теперь… Теперь я знаю, что кто-то будет смотреть. И не просто смотреть. Он — видит. Я наклоняюсь ближе, присматриваюсь к линии кожи, к шее, к ложбинке между ключицами. — Слишком светлая? — шепчу себе. — Или наоборот? Где-то на полке я нахожу ту самую маленькую баночку масла — та, что пахнет пряно, тепло, как осень. Капля — и я пальцем провожу по изгибу плеча, размазываю. Кожа становится чуть более сияющей… Теплее. Я провожу так по ключице. Потом чуть ниже. Смотрю снова. — Нет… Не достаточно… — Я не знаю, недостаточно чего, но точно недостаточно. Пальцы касаются края сетки. Она не совсем прозрачная, но достаточно, чтобы намекать. А может, это уже слишком? Или… недостаточно? Я резко отворачиваюсь от зеркала, будто сама себя ловлю на чем-то постыдном. Но не ухожу. Подхожу снова. Меняю угол. Приподнимаю волосы. Заметнее ли шея? Слишком длинные? Или наоборот — красиво обрамляют лицо? — Чёрт… — выдыхаю. — Я становлюсь… такой же, как они? Но мысли не успевают сформироваться — щелчок замка. Тихий. Он дома. Я слегка выглядываю из ванной в сторону входной двери. И понимаю, что не готова. Или, может быть, никогда не буду — по-настоящему. — Главное… не сутулься. — бормочу. — Дыши. Медленно. Не пялься. Не подавай виду. И в следующую секунду — шаги в коридоре. Его тень скользит по полу. Я снова застываю перед зеркалом, дыша чаще, чем должна. Сейчас он увидит. Такой, какой я стала. Или хотя бы — такой, какой пытаюсь быть. А значит — уже нельзя отступать. …Шаги становятся ближе. По полу — легко, привычно. Не торопясь, не шумя. Он всегда так ходит. Я слышу ровный стук его сердца, как он открывает дверь в кухню. Я отступаю на шаг от зеркала. Пряди волос ложатся на плечи так, как мне нужно. Топ — ровный. Штанины — обтягивают как нужно. Пояс на месте. Знак Химэ открыт, едва поблёскивает в утреннем свете. И всё же, кажется, я не в своём теле. Я не дышу. — Я дома, — спокойно говорит он откуда-то из прихожей. И… замолкает. Шаг. Второй. Он чувствует что-то. Я знаю, что он чувствует. — Аризу? — Голос мягкий. Сдержанный, но с примесью чего-то осторожного. Интереса? Волнения? Я делаю вид, что ничего не происходит. — Здесь. — Отвечаю почти отстранённо, будто просто занята чем-то скучным. — В ванной, привожу себя в порядок. И тогда — я вижу, как он появляется в дверном проёме. Секунда. Другая. Его взгляд замирает. Серый глаз чуть расширяется — мгновение безоружной паузы, в которой я слышу, как у него замирает дыхание. Он смотрит. Всё, что я скрывала, теперь выставлено. Я чувствую каждую ткань на себе, каждый сантиметр кожи, каждый миллиметр, который стал слишком открытым. — Ты… — Какаши будто теряет слова. Медленно моргает. Потом делает вдох. — Ты изменилась. — Не нравится? — отвечаю я, как могу — холодно, сдержанно. Но голос выдаёт — в нём дрожит напряжённая, натянутая надежда. Какаши медленно качает головой. — Нет. — говорит Хатаке. — Это… красиво. Мой взгляд скользит в сторону. Я не выдерживаю его прямоты. Это не в его стиле. Это должно быть шуткой. Это должно быть облегчённым сарказмом, каким он спасается. Но он просто стоит, и смотрит. Словно… рассматривает. Почти впитывает. — Кушина-сама гордилась бы. — тихо говорит он. Мои пальцы непроизвольно сжимаются. Сердце бьётся где-то в горле. — Мне просто захотелось выглядеть по-другому. Просто… — Тихо выдыхаю. — Это мой подарок тебе. Он медленно подходит ближе. Без лишних слов. В его взгляде — ни жалости, ни вины. Только спокойствие. Только человеческое тепло. С каждым его шагом мои мысли всё сильнее путаются и искажаются, эмоции сменяются одна за другой, разрывая изнутри. — Ты выглядишь как та, кем всегда была, — произносит он, почти не касаясь воздуха. — Я просто раньше был слишком слеп, чтобы видеть это. И я… не выдерживаю. Я отворачиваюсь. Не потому что не верю. А потому что слишком верю. — Какаши, если ты скажешь ещё хоть одно слово… — шепчу я, пряча лицо. — …я, возможно, сломаю что-нибудь. Или тебя, или себя. Он тихо смеётся. И, подойдя ближе, делает то, чего я не ожидала. Он просто обнимает. Простое прикосновение… Но что же изменилось во мне, раз этого достаточно чтобы я начала дрожать. Почему я дрожу? Мне страшно? Я не чувствую страха. Что происходит? Ноги сами собой подкашиваются, я моментально провожу аналогию с усталостью после битвы с десятью тысячами шиноби… Что со мной не так? Он держит меня за плечи — спокойно, уверенно, без давления. Его рука тёплая, а дыхание ровное. Я чувствую, как его сердце бьётся в странном ритме, странном, но очень сильном — как будто ничто в этом мире не способно его поколебать. Он якорь. А я… как будто волна, пытающаяся вспомнить, где берег. — Всё хорошо, Аризу. — Тихо. Почти шепотом. — Просто дыши. Я слушаю. Молча. Закрываю глаза. Сосредотачиваюсь на его дыхании. На том, как он держит меня. Как будто знает, что я сейчас — натянутая струна. Не прикоснись он мягко — и я порвусь. И всё же, внутри… что-то другое. Не боль. Не страх. Это не то чувство, что я знала раньше, в бою, в ловушке, в предательстве. Нет. Моё тело… горит. Кожа слишком чувствительна. Сердце бьётся не от паники — от чего-то другого. Где-то в груди рождается жар, сползая в живот, оттуда — в бёдра, в пальцы. Я впервые чувствую себя… живой? Или уязвимой? Я не знаю. Но внутри разрастается странное томление. Хочется прижаться ближе. Прильнуть к нему всем телом. Почувствовать — не просто тепло… а прикосновение. Силу. Его. Но… Что это? Я не понимаю. Я Химэ. Я монстр. Я рождена для охоты, защиты, силы. Я убивала. Я защищала Коноху. Я не… — Какаши… — выдыхаю я, глядя на него снизу вверх. — Что со мной? Он смотрит внимательно. Не как на объект. Как на вопрос. — Это… нормально, Аризу. — отвечает он спокойно. — Иногда чувства накрывают так, что тело не знает, как реагировать. Это не слабость. — Но это не страх. И не ярость. Оно другое. Я не… — запинаюсь. — Я не хочу тебя убивать. Но хочу… ближе. Почему? — Почему-то в этот момент мне это показалось блестящей аналогией, но исправляться поздно… Он делает паузу. Медленно выдыхает. — Потому что ты взрослеешь. Потому что ты не только куноичи. Не только Кумори. Ты… живое существо. Девушка. Пусть даже не совсем обычная, в человеческих рамках. Я моргаю. Человека во мне немного. Но… быть девушкой? Такое ощущение, что я всю жизнь была чем угодно, только не этим. — И что теперь? Он улыбается. Так тепло, что у меня пересыхает во рту. — Теперь ты учишься. Как и все мы. Ты ничего не обязана понимать сейчас. Просто… будь честна с собой. Я делаю вдох. Впервые за несколько минут. — Я чувствую, что… если ты отойдёшь… мне будет плохо. — Я и не собирался. — отвечает он. Я отвожу взгляд. Вновь чувствую тепло — только теперь не в груди, а в щеках. Чёрт. — Ты только никому не говори… — бормочу. — Что я у тебя на глазах расту. А то подумают ещё, что ты плохой. Он тихо смеётся. — Слишком поздно. Я давно плохой. Я улыбаюсь. И, всё ещё дрожа, всё ещё не до конца понимая, что со мной происходит, делаю то, что могу. Просто остаюсь рядом.