Люди любят

У студенческих тусовок определенно есть свой вайб, то уникальное ощущение единения, когда делаешь глоток чего-то высокоградусного и неприлично разбавленного колой, а потом медленно обводишь глазами комнату, наблюдая, как веселятся твои опьяневшие друзья. Арсений отставляет опустевший пластиковый стаканчик на столик, когда-то кофейный, а сейчас алкогольно-вейпово-телефонный, и чуть щурится, всматриваясь, как Олеся показывает какую-то карту окружившим её девчонкам. Он в этом особо не разбирается, помнит только, что у него какой-то там аркан, отвечающий за шило в заднице. В первоначальном варианте звучало изящнее, но потом Олеся объяснила в своей привычной манере, и стало понятнее. Шило так шило, кто он, в конце концов, чтобы спорить с картами. Спорить — это больше по части Позова. Вот уж кто главный душнила компании. Впору было бы открыть форточку, но к той не пройти: оконное стекло подпирает плечом Гаус, уверенно что-то втолковывающий и одетый слишком официально для студенческой тусы. Он в рейтинге душноты Арсения занимает второе место, балансируя между приятным собеседником и отличником с первой парты и то и дело оказываясь на одной из сторон. Но Позова все равно не передушнить, это аксиома, что, впрочем, не означает, что Арсений собирается сдаваться и уступать. Он делает это из спортивного интереса. Или, скорее, в научных целях (почти как Олеся!): надо же выяснить, как человек с почти оконченной медицинской вышкой и сарказмом, разбавляющим кровь, смог не просто поладить, а прямо-таки подружиться с полной своей противоположностью — Шастуном. Антон, он… Какой-то особенный совершенно. Смешной и смешливый, помнящий все тексты песен двухтысячных наизусть, а из менеджмента знающий только, что мэн — это тот, который Спайдер, к которому большая сила приходит с большой ответственностью, а мент — это тот, от кого он бегал по всему району в Воронеже, когда в свои пятнадцать слишком долго упрашивал продавщицу в киоске продать ему «Балтику». Буквы между, для которых ассоциаций не нашлось, Арсений игнорирует. Он бы вообще все игнорировал: и унылый экономический, и орущего из колонки Моргенштерна — почему бы ни включить, например, «Продиджи», — а вот Антона не может. У того глаза зеленые, теплые такие, похожи на листовой чай, который в деревне Арсению заваривала бабушка, когда тому было пять. Он тогда старался рвать листья малины, смородины и мяты поровну, чтобы никому обидно не было, а сливу игнорировал принципиально: та была до обидного рослая и возвышалась над Арсением слишком уж напыщенно. Вот и выкуси, думал он многими годами позже, когда сам стал сто девяносто эс эм. Но Антон все равно выше, на целых семь сантиметров — вот уж на кого слива бы косилась завистливо. Зачем Арсений помнит про их разницу в росте, воронежскую продавщицу и аллергию Шастуна на рис, он сам не знает, но принимает как данность: вот есть Антон с его бесконечными историями и есть память Арсения, в которой для любимого Шастуном Роналду всегда найдется место, а для экономической теории Лужина — не факт. Еще места не находится в комнате. Вернее, оно есть, центр зала свободен практически, но появившийся за спиной Антон оказывается слишком близко, и Арсений перестает обращать внимание на условности. Ему не то чтобы нравится, когда его тянут куда-то в угол и он не то чтобы фанатеет от ручки серванта, впившейся в поясницу, но, видимо, все-таки да, потому что когда чужое лицо оказывается слишком близко, выдыхая сладкие алкогольные пары прямо в губы, Арсений не имеет никаких претензий. — Холодно, пиздец, — Антон говорит громко, стараясь перекричать вещающего из чьей-то колонки Моргена. Арсений не дышит, залипая на чужие светлые ресницы и надеясь, что собственные расширяющиеся зрачки не выдают его с потрохами. Пусть лучше Антон спишет их на ЛСД, чем узнает правду. — Мы пока от остановки дошли, окоченели в конец. — Мы? — Арсений моргает, всматриваясь в лицо напротив. Антон так близко, что достаточно встать на носочки и чуть потянуться, и эту близость так не хочется списывать на шум. — Ну, с Ирой. И Арсений сдувается, словно воздушный шарик или лопнувший из-за осколка на берегу мяч, над которым не станет лить слезы ни одна Танечка. И Ирочка тоже не станет. Зачем ей плакать, у нее же есть Антон. Это та причина, почему Арсений не встает на носочки и никуда не тянется, а наоборот тушуется и утыкается взглядом в свои носки. Он хотел надеть прикольные, с лисами, Антон как-то сказал, что они крутые, но решил, что наряжаться ради парня, который даже не твой — это уже чересчур, есть же у него гордость, и выбрал обычные серые. Невзрачные, как утро понедельника, и предсказуемые, как аргументы отца, что актер — это не профессия. Но хотя бы без дырки. — М… — тянет он многозначительно, не зная, что еще сказать. Ты мне нравишься? Она тебя не заслуживает? Я завидую ей больше, чем самой высокой сливе и всем поступившим в питерский театральный вместе взятым? Я тебя лю… — Арс, ну чего ты? — у Антона взгляд такой, что разрыдаться хочется. Арсений даже чувствует, как щекочет в носу. Антон добрый и интересный, смешной, умный и харизматичный просто до чертиков, талантливый и удивительно красивый с этими своими чайными глазами и прыгающей челкой, а еще он совершенно не любит Арсения, и вот с этим уже нельзя сделать ровным счетом ничего. Арсений пробовал. Задавал неоднозначные вопросы про Роналду, включал Лазарева и выбирал особые эпизоды «Друзей», но все, что он выяснил: Антон не гомофоб, но гетеро. Вот тебе и расследование, вот тебе и научный интерес. Кот Шредингера еще никогда не был так жив и так мертв одновременно. Арсений кота понимает, хотя и не особо уверен, возможно ли такое в случае с людьми. Это вопрос к Позову, который смотрит в его сторону внимательно, а после отворачивается, продолжая болтать с Артемом и подошедшей к ним Катей. Как такой роковой красотке может быть интересно в обществе двух душнил, остается вопросом. — Да я че-то это, — отмахивается он, боясь снова смотреть Антону в глаза. От чужого лица пахнет алкоголем, февральским холодом и сигаретами, но исходящее от Арсения отчаяние затмевает эту смесь в два счета. — Перебрал, походу. — Вывести на балкон? — Антон смотрит внимательно, в душу заглядывает, ответа ждет, а сам, наверное, уже прикидывает, как в горе разномастной одежды отыскать чужой пуховик. От этой заботы мажет и плавит, Антон хороший такой, что невозможно просто, и настолько не его, что больно тянет где-то в груди. Шастун не тот самый папа из песни, да и Арсений не лирическая героиня Монеточки, чтобы быть его любовницей и прятаться от Кузнецовой по углам, но иногда Арсению кажется, что он согласился бы. Позволил бы втянуть себя в эту грязь из измен и вороха чужих секретов, согласился бы молчать, не звонить после девяти и останавливать себя от засосов. Согласился бы на что угодно, говоря откровенно. Если бы только Антону это было хоть капельку нужно. Но ему — нет. — Не, я в порядке. Иди, тебя Ира ищет, — и выскальзывает из узкого пространства между сервантом и Антоном, никак не касаясь последнего и снова ударяясь о ручку поясницей. Неважно, синяк пройдет, а ожоги от чужого раскаленного тела останутся. И пантенол здесь будет бессилен. Кухня встречает его паром от электронки под потолком, рассеивающимся в свете желтоватого стекла люстры, разбросанными на столе картами «Уно» и Дроном, сидящим на стуле с гитарой и сосредоточенно бормочущим себе что-то под нос. Он странный, таких обычно причисляют либо к персонам нон грата, либо к городским сумасшедшим, но тот вроде не жалуется, сидит себе, струны перебирает. Арсений решает его не беспокоить. Он вытаскивает второй стул из-за стола, отсаживается к окну и кинематографично вглядывается в падающий под фонарным светом снег. По закону жанра здесь должны быть дождь, сигаретный дым, грустная фоновая музыка и обязательно черно-белый фильтр в лучших традициях нуара, но реальность снова подводит, и за стеной кто-то взрывается хохотом. Спасибо, что хоть шампанское торжественно не открывают, есть все-таки свои плюсы в водке с колой. Старенькая джибиэлька пиликает, сообщая, что к ней подключился кто-то другой, и Дрон со вздохом откладывает гитару, примиряясь, должно быть, с тем, что упражняться в музыке на чьей-то студенческой хате в разгар шумной тусовки — дело неблагодарное и заранее обреченное на провал. У него забавные очки, как у деда, растянутый свитер и недельная щетина — то ли будущая легенда поп-индустрии, то ли некто, обитающий под мостом. Возвращаясь к выбору между персоной нон грата и городским сумасшедшим, Арсений нехотя отдает голос за последнего. Дрон вздыхает снова и поднимается со стула, направляясь не совсем уверенной, но все еще вполне приемлемой походкой к остальным. Человек прямоходящий, проходящий мимо нужной двери, в естественной среде обитания. Кухня пустеет, и теперь разбросанные по столу карты и желтоватый свет только вызывают уныние. В таком антураже принято либо говорить о высоком и философском, либо сосаться до покрасневших губ и шальных улыбок. Арсений же не делает ни того, ни другого, мрачно глядя на картонку «реверс», на которую что-то пролили, и отворачиваясь к окну. Снег все так же идет, отягчая и без того гадкое настроение излишней лирикой. Слушая льющуюся из чужой колонки песню, Арсений кивает: люди и правда любят. Просто почему-то не его. Вернее, не то чтобы его никогда не любили. Девочки улыбались ему и подбрасывали валентинки, некоторые парни смотрели слишком долго и сложно, а потом на волне пьяной решимости спрашивали, не из этих ли он случайно, но это все было не то. Тем был Антон. Двухметровое попадание в десятку на мишени арсеньевских фантазий. Перфект мэтч. Та самая большая и светлая. Они любили одни и те же фильмы, по ролям удивительно синхронно отыгрывали мемы, с Антоном Арсений не стеснялся своего кривого вокала и подвывал отвратительно наивным песням, а тот сыпался, лбом утыкаясь ему в плечо, а потом вытирал из уголков глаз слезы и смотрел этим своим сияющим взглядом. Так смотрят на салют, когда тебе пять и мама впервые разрешила не спать в Новогоднюю ночь. На рассвет, когда рыдал в подушку и не верил, что ночь когда-то закончится. Так смотрят на свою самую большую любовь и на самое болезненно разбитое сердце. Так Арсений смотрит на Антона. А Антон, получается, на Иру? — Че, как? — Позов заваливается на кухню и сразу идет к холодильнику, открывая морозильное отделение: наверное, лед ищет. Арсений тут же чуть морщится и поджимает под себя ноги. Вообще водку принято пить с соком, а колу — с виски, но когда ты студент и просить денег у родителей уже не хочется, а стипендии хватает примерно на шиш с маслом, приходится импровизировать. Шиш. Арсений как-то придумал шутку к этому слову, но ее он никому не расскажет. Вторая сторона не оценит, и от аббревиатуры, смущенно хмурясь, отвалится вторая Ш. — Да вот, сижу в центре комнаты, не шевелясь, — выпаливает глупость зачем-то, но Позов не выглядит удивленным. То ли привык, то ли не услышал. Арсений сам не знает, почему он такой и почему не может ответить нормально на обычный вопрос. Дима ему не враг и явно не планирует использовать эту информацию против него, но быть прямым и честным все равно сложно. Арсению кажется, что правда делает его уязвимым, он думает, что однажды кто-то соберет из деталей о нем целый пазл и выставит на всеобщее обозрение. Арсений очень этого боится. Сережа как-то сказал, что он ебанутый. Антон говорит — с нюансами. Антон вообще честный настолько, что это граничит с непозволительным, и Арсений надеется, что если достаточно долго будет рядом, хотя бы немного научится быть таким же. Но рядом — это понятие эфемерное, это недостаточно близко. Арсений хотел бы, чтобы Антон, вжимая его в дверцу серванта, целовал жарко и пьяно, а не говорил об Ире. Арсений хотел бы, чтобы их отношения оказались фейком или прикрытием. Арсений хотел бы, чтобы на самом деле Антон любил его. Но Антон не любит. Он везет Иру в Воронеж, чтобы познакомить с мамой, играет там с собакой, а после репостит все Ирины сторис с отметкой к себе. Он берет ее с собой на тусовки, покупает букет клубники в шоколаде на день рождения (бля, Арс, ну дорого, конечно, но она так хотела) и планирует жениться через пару лет после выпуска. Люди любят. Антон — Иру, Позов — водку с колой со льдом, а Арсений — Антона и мечты о параллельной вселенной, где они вместе. Там Арсений все-таки стал актером, а не зассал, послушав отца. Там Антон ушел с менеджмента и выбрал путь комика, или футболиста, или стримера-летсплейщика. Там они успешные и счастливые. У них большая светлая квартира, две зубные щетки в стаканчике и парные украшения. Там они даже могут работать вместе, неловко пряча улыбки под камерами и делая отсылки друг к другу в соцсетях. В этом мире Антона можно обнять, пряча лицо в изгибе чужой шеи и гладя по лопаткам. Или поцеловать, игриво кусая за губу, но несильно, чтобы не было больно. Признаваться во всем и сразу, раскрывать все секреты, не боясь быть осмеянным или опозоренным. Рассказывать обо всем, что так долго сидело внутри. Там они вместе, и там Антон его любит. Там — это не здесь. Здесь — это на кухне малознакомого чувака из универа, который позвал самых близких в количестве почти двадцати человек. Арсений даже не уверен, что знает, как его зовут. Зато он знает, какие на ощупь руки Антона: у него самого кисти отмерзают каждый раз, как только температура опускается чуть ниже нуля, а Шастун, слишком внимательный и прямой, как-то просто взял их в свои огромные ладони, поднес к губам, выдыхая облако пара, и бережно сжал, сохраняя тепло. Арсений этот момент в сердце бережет, как самое сокровенное, хранит под подушкой и никому не показывает. Знает — нельзя. Чужие помыслы разрушают все, к чему прикасаются, поэтому он молчит. Скрывает даже от себя, не говоря уж об Антоне. Того явно не обрадует мысль, что близкий друг уже долгое время смотрит в том самом смысле. — Арсюх, не хочешь поговорить? — Позов, все-таки отыскавший в недрах морозилки лед, садится на свободный стул за столом. Арсений внутренне собирается, глядя на еще даже не начавшие таять льдинки. Дима, конечно, душнила редкостный, но еще умный. Проницательный настолько, что хочется убежать и спрятаться, лишь бы не разглядел чего лишнего. Арсений скрещивает руки на груди и хмурится: он не лед, он не растает. — Я же вижу, что тебя гложет что-то, — продолжает Дима, глядя прямо в глаза. — Ты выговорись, сразу легче станет. Это я тебе как врач говорю. — С чего ты решил, что я захочу откровенничать с тобой? Вот это уже совсем некрасиво. Арсений вообще-то довольно вежливый, мама растила его воспитанным мальчиком, но трудно сохранять спокойствие, когда любовь всей твоей жизни наверняка танцует за стенкой с кем-то другим, пока ваш общий друг настойчиво лезет в душу. Хотя не так уж и настойчиво, если посудить. Позов всего лишь посочувствовал и предложил выслушать, все равно мало что вспомнит на утро, а Арсений сразу иголки выпустил и спрятал голову. Антон как-то сказал, что он похож на ежа, но мысль развивать не стал. Кажется, там было что-то про фырканье. Арсений очень надеется, что это метафора, и за колючками его характера и загонов Антон видит что-то мягкое, нежное и теплое, потому что если нет, он расстроится: реальные ежи ему не нравятся совсем. Они грязные, плохо пахнут и могут переносить всякую заразу. Арсений не хочет, чтобы Антон считал его таким. — Ну, хочешь, Шаста позову? — Дима плечами жмет, будто был готов к такому ответу, и даже не обижается. Может, в этом дело? Поэтому они с Антоном подружились? Просто оба слишком наблюдательные и эмпатичные. Антон в этом деле вообще одна сплошная двухметровая несостыковка: у него то водолазки черные, бесконечные кольца-цепи и взгляд хмурый, заставляющий каяться, то заливистый смех, цветные шмотки и особый сюсюкающий голос для собачек. Слишком воронежский с этими своими пивом, футболом и рэпом, и одновременно по-столичному деликатный, тактичный и располагающий. Есть еще одна грань: Антон серьезный, думающий о чем-то, погруженный куда-то глубоко, куда Арсению не добраться. Такой он обычно в ночной тишине балкона, когда слепящий фарами город засыпает, а сигаретный дым загрязняет воздух, но, как ни парадоксально, прочищает голову. В такие моменты он настукивает что-то пальцами, — может, в душе пишет песни? — строчит что-то в заметках, — чеховский талант подмечать делали и говорить о них с иронией в каком-то тгк? — или просто залипает вникуда, слишком поглощенный чем-то неназванным. Арсений влюблен во всех Антонов одновременно и в каждого по отдельности. Антон не любит ни одну из его масок. — И почему я должен захотеть разговаривать с ним? Вообще-то это детский прием, как если бы тебя спросили, нравится ли тебе одноклассница, в которую ты влюблен уже второй год, а ты демонстративно фыркнул и типа беспалевно поинтересовался: да с чего ты это взял вообще? А сам в тайне думаешь: что меня выдало? — Это же с ним ты в подъездах сосешься, — Позов отвечает прямо и честно, без увиливаний, и оттого, как легко он об этом говорит, хочется сжаться до размера молекулы от стыда. — Или еще с кем-то, а я просто не знаю? — Ни с кем я не… — Ага-ага, — Позов хлопает его по плечу, поднимаясь из-за стола, — как скажешь. Он берет ледницу, в которой кубики, говнюки, подтаяли лишь самую малость, и с ней удаляется в комнату. Арсению хочется засунуть голову в морозилку и посильнее хлопнуть дверцей. Стыд разрушает. Он даже не знает, за что конкретно ему стыдно. Поз не похож на трепло, рассказывающее чужие секреты на каждом шагу, если он знал о поцелуе все это время, но слухи так и не не поползли, а сам Арсений даже ни о чем не догадался, публичного разоблачения можно не ждать. Вскрылось, что он гей? Так Арсений и не скрывает особо. Он просто умалчивает об этом, как, например, о шраме от аппендицита или о том, что его любимый цвет — зеленый: секрета в этом нет, но всем знать не обязательно. Меньше знаешь — крепче спишь, как говорит бабушка, и неважно, кто с кем спит, главное, чтобы все выспались, как пишут в твиттере. Арсений просто хочет, чтобы человечество получило свою порцию мелатонина. То, что произошло у них с Антоном… Арсений не знает, как так вышло. Это было поздней осенью, очередная тусовка, одна из многих, на самом деле. Антон не мог найти Позова, чтобы вместе выйти покурить, а Арсений… Арсений хороший друг, который вызвался составить компанию, хотя особо и не курит. Не то что бы Шастун мог потеряться среди лестничных пролетов или был настолько пьян, что не поднялся бы по ступенькам без ущерба для здоровья, но с ним хотелось быть рядом столько, сколько возможно. Хотя бы пару секунд наедине, украденных у Кузнецовой и самой вселенной. И Арсений повелся, позволил себе эту слабость. Наскоро влез в осеннюю куртку, не удосужившись застегнуть, и захлопнул за собой входную дверь, загипнотизированный чужой широкой спиной, поднимающийся на пролет выше. У Антона куртка смешная, черная такая, дутая, похожая на мусорный пакет, и он смеется заливисто, голову запрокинув, когда Арсений ему об этом говорит. У Шастуна челка растрепанная, длинная белая шея и затуманенный алкоголем взгляд, кажущийся при перегоревшей лампочке совсем темным. Арсений что-то ему рассказывает, чувствуя, как поток ветра из форточки задувает ему в куртку, а Антон молча дымит в форточку и смотрит, кивая изредка. Иногда Арсению кажется, что настоящий Антон вот такой: больше слушающий, чем говорящий, задумчивый и печальный где-то очень глубоко. Как алмаз в ювелирном мире. На первый взгляд кажется, что обычное стекло, а не деле непробиваемая прочность и миллион сверкающих при солнечном свете граней. Антон очень красивый, когда улыбается, но когда он вот такой, Арсений чувствует себя ближе к нему, чем когда-либо до. — Замерзнешь, — он бросает окурок куда-то в форточку и тянет руки к чужой расстегнутой куртке. Арсений мог бы и сам, он не настолько пьяный или замерзший, чтобы пальцы не гнулись, но он молчит, наблюдая. Антон делает шаг вперед, плечом закрывая падающий из окна свет, и сосредоточенно въезжает молнией в собачку, от усердия прикусывая кончик языка. Арсений чувствует, как горит где-то под ребрами, и пытается склеить влюбленно растекающееся лицо. Ненормально так улыбаться, когда твой дружеский друг всего лишь застегивает тебе куртку. — Бля, — Антон снова дергает за собачку, но та заела на середине молнии и отказывается ехать дальше. — Чего там? — Арсений наклоняет голову, откровенно залипая на сжимающих замок руках. Руки у Антона очень красивые, худые, но жилистые, а пальцы — это вообще что-то на порнушном. Но Арсению почему-то не идет в голову грязь. Ему видится солнечный зеленый парк, где они гуляют и он переплетает свои пальцы с антоновыми, или полумрак кинотеатра, где они досматривают ромком на последнем ряду, потому что Арсений ни за что бы не потащил Антона на ужасы, и тянет его руку к губам, оставляя теплый поцелуй на тыльной стороне ладони. Ему видится жизнь, где они влюблены и счастливы. Быт, который приятно разделить с другим человеком, потому что любовь слепа к разбросанным носкам и забытым в раковине тарелкам. Ему видится то, чего у него нет и никогда не будет. А еще ему видится очень серьезный взгляд Антона, когда Арсений поднимает голову и они сталкиваются лбами. Дружеские друзья в такие моменты ойкают, или смеются, или на худой конец бодаются и называют друг друга «баранами». Но Антон просто смотрит, и Арсений позволяет себе скосить взгляд ниже, куда-то в район чужой грудной клетки, чуть опуская голову, чтобы не разорвать касание. Если Антон спросит, он скажет, что у него тактильный голод. Или какая-то очень редкая мигрень, которая лечится контактом с чужой кожей. Или что тот так сильно перебрал, что, отстранись Арсений хоть на секунду, пошатнется и покатится с лестницы прямиком в травмпункт, и это при удачном стечении обстоятельств. Или сымпровизирует что-то еще. Но Антон не спрашивает. Он смотрит, а потом молча целует. Губы у него теплые, но шершавые: видимо, крутые воронежские пацаны еще не настолько преисполнились, чтобы снизойти до «Кармекса» или хотя бы дешевой гигиенички из аптеки. Он Арсения не касается больше ничем, не обнимает за талию и не взъерошивает волосы, зато эти губы вовлекают в поцелуй так, что Арсений интуитивно тянется за прикосновением и делает шаг вперед, касаясь своей грудной клеткой чужой. У Арсения сердце колотится настолько, что вот-вот выпрыгнет, он до Антона дотронуться хочет, но очень боится спугнуть. Как раскаленное жерло вулкана, к которому хочется прикоснуться, но страшно обжечь руки, однако тебя так тянет, что ты решаешь дотянуться хотя бы ногой, даже если ее лишишься. Следуя этой логике, Арсений скользит пальцами по чужим подбородку и щекам, чувствуя покалывание щетины подушечками. И это восторг. Лучше, чем салют, когда тебе пять и мама впервые разрешила не спать в Новогоднюю ночь. Или рассвет, когда рыдал в подушку и не верил, что ночь когда-то закончится. Это самая большая любовь и самое болезненно разбитое сердце. Вот, что осознает Арсений, чувствуя, как Антон скользит своим языком по его и проталкивает глубже. И в этом снова нет пошлости, никаких хватаний за горло, попыток сожрать друг друга или порвать чужую челюсть в порыве страсти. Только какая-то болезненная нежность. Медленный, тягучий поцелуй и выдох прямо в губы. Арсений не отрывается, потому что знает, что второго раза не будет. — Пацаны, а че вы… — Бля, да у Арса замок заклинил, — Антон отшагивает на полметра за секунду и силой дергает чужую молнию. Позов смотрит внимательно, переводя взгляд с одного на другого. Понимает? — В пизду, он скорее сломается, чем сдвинется, еще и не видно нихера. Поз, возьми сиги. И уходит. Нервный и матерящийся, практически сбегает по лестнице, словно мгновенно протрезвев, и скрывается в квартире. Позов смотрит внимательно, но ничего не говорит. Арсений ничего не говорит тоже. Он кивает на оставленную у форточки пачку и уходит в тепло дома, оправдываясь сквозняком и расстегнутой курткой. Димка тогда, получается, обо всем догадался, потому что Антон вряд ли решился бы завести этот разговор. Или он только с ним предпочел ничего не обсуждать? Оставшиеся полчаса они не говорили. Антон не отходил от Иры ни на шаг, методично набухиваясь всем, до чего мог дотянуться, не отпуская при этом руки своей девушки, а потом они ушли, попрощавшись быстро и скомканно. Словно Антон больше не мог здесь находиться. Словно он жалел. Они не говорили несколько дней, а потом встретились перед общей потоковой лекцией. Антон вместо приветствия заявил, что в рот ебал матанализ, и был таков. Арсений понял и просто подстроился. Ему не то чтобы сильно хотелось обсуждать произошедшее, но чего-то он все же ждал. Если бы Антон, пьяный вусмерть, оказался под его дверью в общаге, или резко начал избегать, или демонстративно засасывал Кузнецову везде, где можно и нельзя, — это бы что-то значило. Давало бы надежду, что Антон к нему что-то чувствует, что ему тоже сложно. Что существует хотя бы мизерный шанс, что однажды Арсений сможет взять его за руку без страха, что тепло чужой кожи рассеется вместе со звоном будильника. Шанс, что Антон его любит. Но Антон — нет. Арсений не думает, что у того в порядке вещей целоваться с друзьями в импровизированной подъездной курилке, но и в образ мужественного мужика не верит. У Антона, конечно, есть та алмазная грань личности, которая Арсения одним взглядом может валить и трахать, но еще у него есть домашние заколочки-крабики для отросших кудрей и привычка здороваться с растущим в проходной универа фикусом. Парадокс: мастером загадок все считают Арсения, флер загадочности приписывают тоже ему, но двухметровой головоломкой с неприличным количеством колец остается именно Антон. И вот они оба здесь. Антон где-то за стенкой: танцует с Ирой, либо болтает с Позовым, а может ставит всю еще даже не полученную стипендию в покер. А Арсений на кухне: наблюдает, как карточка «реверс» окончательно промокает, напитываясь чем-то сладко пахнущим и наверняка липким. Со вздохом, свой обреченностью напоминающим тот, что издал Дрон, Арсений поднимается и возвращается в гостиную. Из колонки играет что-то незнакомое, Олеся смеется над какой-то историей Зайца, а Стас отрывается на танцполе, кринжовый и прекрасный в этом порыве. Цитата про «пой, будто никто не слышит, и танцуй, будто никто не видит» вспоминается сама собой. Антон сидит, провалившись в кресло, и мрачно втыкает в телефон, как бывает, когда ему уже не особо интересно оставаться на тусовке, но уходить самым первым не хочется. Голубоватый свет экрана снизу вверх падает ему лицо, делая его смутно похожим на постер. Такой кадр мог бы стать обложкой для кого-то смешного шоу, где надо звонить друзьям и просить их ответить на вопросы. Снова что-то из параллельной вселенной, где он не зассал и поступил в театральный, а Дарина не надоумила Стаса познакомить Кузнецову с Антоном. Арсений подходит и молча садится на его подлокотник, не выдавливая из себя смолл ток. Еще одна причина, почему Антон для него тот самый: с ним абсолютно комфортно молчать. Он Арсения с его шилом в заднице заземляет ненавязчиво, но ощутимо: не давит негативом, не обрезает крылья и не говорит, что жизнь тлен, но как-то незаметно стягивает маску шута. Позволяет Арсению быть просто человеком: немного пьяным и уставшим от шумной компании и собственных мыслей, не выдающим шутки одна за другой автоматной очередью, лишь бы заполнить тишину. Сквозь джинсы чувствуется тепло чужого предплечья, все так же лежащего на подлокотнике, и, наверное, дружеские друзья так близко не сидят. Но они и не сосутся в подъездах, как справедливо заметил Позов. Поэтому когда чужой палец начинать ковырять разрез на коленке его джинс, Арсений даже не вздрагивает. — Арс, — голос Антона звучит устало и как-то вымученно. — Я не хочу, чтобы ты на ней женился. Вот он и выдал. Смотрите, дети, это Арсений и его любовь к плоттвистам. Антон откидывается на спинку кресла, убирает телефон и свободной рукой шарит по карманам: ищет ашку. Арсений это знает, но боится на Антона оборачиваться, не уверенный, что сможет посмотреть в глаза. Хороший дружеский друг должен уметь принимать чужое «нет» и спокойно относиться к тому, что чувства не всегда бывают взаимными. Он должен радоваться, что его дружеский друг нашел свою любовь и ему не светит унылое будущее холостяка, в ипотечной однушке коротающего вечера за «Балтикой» и плойкой. Он должен. Но не делает этого. Потому что Арсений ни разу не дружеский друг. Он безответно влюбленный дурак, одновременно боящийся и того, что его чувства раскроют, и того, что Антон не узнает о них никогда. Арсений хотел бы определиться, но он правда не знает, что из этого хуже. Антон молчит еще минуты две, отрывая от арсеньевской коленки и вторую руку и роясь по карманам в поисках ашки уже двумя, а потом выдыхает тихое «бля» и кивает в сторону входной двери. Этот коридор вообще не похож на тот, из которого они выходили пару месяцев назад. Он кажется более просторным и одновременно заполненным странным декором типа торчащих из стены оленьих рогов, разноцветного коврика и подставки под ключи в виде призывно раскрытой ладони. Ну, хотя бы не сабля, висящая посреди родительской гостиной в омской квартире. Арсений такое не особо понимает. Но как бы ни отличалась планировка коридора, хлопок входной двери, раздавшийся среди плохо покрашенных бетонных стен, звучит точно так же. Как удар гонка или щелчок таймера. Он звучит, как начало чего-то неотвратимого. Антон протягивает ему раскрытую сигаретную пачку, взятую взамен утерянной ашки, и Арсений знает, чем все это закончится. Он хочет, что бы все закончилось именно так. Но Антон — нет. Он кивает не вверх, как в прошлый раз, а на несколько пролетов ниже, и они спускаются на первый этаж. Домофон знакомо пиликает, Антон пыхтит, подпирая подъездную дверь хранящимся как раз на такой случай кирпичом, выпрямляется и вновь предлагает раскрытую пачку. Арсений не знает, стоит ли вытягивать сигарету, у него даже для такого простого выбора есть десять аргументов «за» и столько же «против», но в итоге соглашается. Антон протягивает ему зажигалку и затягивается первым, выдыхая дым в потолок. И это так глупо, на самом деле. Они могли бы курить на балконе, как все нормальные люди, или хотя бы в форточку, могли бы выйти на улицу и даже не заметить никотиновые пары за морозной свежестью, но они ни тут, ни там. Они здесь, застряли где-то между: стоят на пороге, зная, что так провоняет и подъезд, и одежда, но не шагают ни вперед, ни назад. Кот Шредингера, который одновременно и тупой, и трусливый. — Наверное, все-таки стоило поговорить тогда, — Антон выдыхает в сторону и поворачивается к Арсению. Смотрит прямо и бесконечно устало. Смотрит так же, как Арсений смотрел на себя в зеркало, когда зассал и не подал заявление в театральный, согласившись на судьбу офисного планктона с высшим экономическим образованием. — Наверное, — выдыхает тоже, ежась от задувающего ветра. Еще не настолько поздно, чтобы на улице не было ни души, но двор совершенно пуст, различить скрип снега, чьи-то голоса или темную фигуру между стволов лысых деревьев не получается, даже если сильно постараться. Арсений всю жизнь только и делает, что старается: заканчивает музыкалку, приносит домой пятерки и не заявляется домой пьяным даже в расцвете подростковых лет, но мир почему-то остается к его достижениям равнодушен и не вешает медальку на грудь. Вернее, медальки есть, как есть грамоты и благодарственные письма, висящие где-то рядом с отцовской саблей на стене, но положенного счастья это не приносит. Просчитался, но где? — Я если тебя обидел как-то, — начинает Антон, и он смелый, самый смелый из всех, кого Арсений когда-либо встречал, — ну, когда полез в подъезде тогда, то прости, я… — Не в этом дело, — разговор встает где-то поперек горла, мешает нормально дышать. Собственная уязвимость колет и царапает, как шерстяной свитер родом откуда-то из детства. Арсению хочется обнять себя руками, а лучше — спрятаться. — К тебе у меня претензий нет. — К Ире есть, да? — Антон понятливо хмыкает, делая затяжку, и кивает сам себе. — Она хорошая, Арс. Заботится обо мне, поддерживает. Маме моей нравится. Арсению хочется спросить: а тебе самому? Он смотрит и думает о том, что хотел бы так же. Иметь право поправлять Антону шапку и смахивать упавшую на щеку ресничку, звонить, чтобы спросить, что он хочет на ужин, напоминать заказать маме подарок заранее и будить его, дурака, на пары, потому что опять всю ночь играл в этот свой «Мобайл Лэдженс» и теперь не может проснуться. Хотел бы гонять его по билетам перед сессией, слушать, как Антон ворчит по утрам, наблюдая за его сборами на пробежку, и коротко целовать в губы, расставаясь всего на час в коридоре съемной однушки. Той самой, где светло, просторно и две зубные щетки в стакане. Как в однушке может быть просторно, он не знает. И ничего из этого, конечно же, не говорит. — Она такая… — Арсений морщится и подбирает слова, стараясь звучать достаточно жестко, чтобы убедить, но тактично, потому что Антон Кузнецову ну… Встречается с ней. — Все эти парные костюсы на праздники, свиданки в гончарной мастерской, эти ее курсы по стилю еще. С точки зрения Арсения, здесь все предельно понятно, а аргументы если не железобетонные, то как минимимум из цемента, но Антон лишь хмурится: — Ну и что во всем этом плохого? И тогда Арсения прорывает: — Да не подходит она тебе, Шаст, вот что! — он дышит тяжело, загнанно, будто только что пробежал кросс, а не спустился с четвертого этажа на первый и перебросился парой фраз в перерывах между затяжками. — Вся такая цветочно-ванильно-милая. Ну не твое это, ты же ее не любишь. Это то, что он каждый раз проговаривает себе перед сном, чтобы успокоить ум и хоть немного выспаться. То, что помогает держаться, видя очередную отметку в сторис. Антон не любит ее. Он заблуждается, торопит события, сам не знает, чего хочет, тупо не разобрался в себе, но он точно ее не любит и настанет день, когда он опомнится, и вот тогда у них точно будет шанс. О том, что случится, если ошибается здесь только Арсений, он предпочитает не думать. — Что тогда «мое», Арс? — Антон злится, это видно не столько по складке между бровей и сжатым челюстам, сколько по той самой интонации, которая будто шепчет: я пока держусь, но если ты не перестанешь, лучше береги в сторону государственной границы. Арсений, конечно, и так туда собирался, но по другим причинам. — Кого мне тогда любить? Это явная провокация. Практически вызов. Арсений прячет глаза, на зная, что говорить. Он сказать правду хочет, но не может, а врать сейчас кажется бессмысленным. На помощь приходят врожденная сучливость и изящные формулировки их общего друга. Дурацкая привычка колоть в ответ, а не сглаживать углы. — Тох, не знаю даже, ты, может, еще с кем-то в подъездах сосешься? И Антон сдувается. Тушуется, бросает сигарету и ботинком вдавливает ее в пол. Сникает будто бы всем телом сразу. Арсению стыдно, но еще больше — страшно. Потому что он сказал это, сказал прямо и в лицо, и теперь все словно стало по-настоящему. Они упорно игнорировали произошедшее несколько месяцев, чтобы теперь озвучить это так: на эмоциях, под алкоголем, в подъезде хрущевки. И это пугает так же, как и пьянит. Или дело в никотине, усиливающем действие алкоголя. Арсений, может, и не поступил в театральный, но примерно представляет, как работает драматургия: теперь, когда все, что так долго таилось и оставалось за скобками, стало озвучено, сделать вид, что ничего не было, невозможно. Сюжетный поворот неминуем. Но с географией у него явно хуже, чем с литературой: потому что собственная жизнь — флюгер, а у Арсерия проблемы с ориентацией в сторонах света и с ориентацией в принципе. — Арс, — Антон смотрит на него беспомощно, — так нельзя. Он вытирает вспотевшие ладошки прямо о мешковатую куртку, и Арсений цепляет его пальцы своими, подходя ближе. Возможно, он сейчас усугубит ситуацию и окончательно все испортит, но… — Так? — на носочки встает, ведет носом по чужому виску, пальцы сжимает. Арсений хотел бы верить, что поймал волну хмельной решимости, но в нем говорит не столько алкоголь, сколько адреналин: бешеное количество, которым можно было бы подсветить город. — Или так? — целует куда-то за ухо, слыша прерывистый вздох. От Антона пахнет типичным гелем 3-в-1, топорно мужским, в котором хвоя, ментол и тестостерон намешаны в равных пропорциях, но Арсению все равно сносит башню. Он шагает ближе, целует куда-то в шею, смазанно, но так желанно, и чувствует, как чужие руки высвобождаются из хватки и ложатся на талию. Не обнимают, не тянут на себя, но обозначают свое присутствие в районе ребер и то и дело проскальзывают в растегнутые полы куртки. — Арс, — выдыхает Антон вымученно и будто бы обреченно. Словно тоже знает, чем все закончится, но не в силах сказать, что вряд ли их варианты совпадут. — Антон, пожалуйста, — практически в губы шепчет, руками касается шеи, лица, волос. Сам не знает, о чем просит. Трогает беспорядочно, целует виски, щеки, пытается впитать в себя. Одалживает эти секунды у какой-то другой вселенной, той, где, цитируя Нойза, сложилось все так, как надо. Так, как тут никогда не случалось. Такие разговоры не должны вестись на эмоциях и уж точно их не стоит усугублять тактильным сумасшествием, но Арсений не может остановиться. Потому что дорвался. Потому что им двигают боль и отчаяние. Потому что знает, что больше возможности не будет. Он Антона любит так сильно, что это чувство медленно отравляет его изнутри, и каждое касание становится шовчиком, стягивающим рану где-то в грудной клетке. — Это неправильно, — Антон касается его плеч, отстраняя не грубо, но твердо. Арсений смотрит на него, не моргая, не упускает ни тени эмоции на лице напротив, но его мозг все равно отказывается вопринимать информацию. В том, как чужие руки сжимали его бока под курткой, не было ничего, что следовало прекратить. — Так брось ее уже и будет правильно, — негодование сменяет в нем былую растерянность. — В чем проблема-то, Шаст? — Да блять, Арс, мы два мужика, вот в чем проблема, — предсказуемо взрывается Антон. Олеся объяснила бы это тем, что он Овен. Арсений — тем, что терпение и стояк в принципе плохо совместимы. — Мне просто любопытно: ты это только сейчас понял, или когда мне гланды вылизывал в ноябре? — наверное, не время сучить, но Арсений правда по-другому не может. У него это защитная реакция. Чужую защитную эрекцию он игнорирует из последних сил. — Ты же не думал, что я в мужской туалет по приколу хожу? Антон вздыхает шумно, и желание ссориться гаснет так же резко, как и возникло. То, что подъездная дверь все это время была открыта, накрывает пониманием только сейчас. Арсений знает, что если он дернется, чтобы ее закрыть, Антона здесь уже не будет. Арсений молчит, глядя, как от старой батареи отваливается краска. — Я бы, может, и хотел попробовать, Арс, — Антон говорит тихо, практически неслышно, но Арсений ловит каждое слово, сужает сознание до одного источника, игнорируя завывания ветра и шум проезжающих вдалеке машин, — но для меня это слишком. Так не должно быть. Типа я не осуждаю других, знаю, что любовь у всех разная, но сам не могу. Арсений молчит. Арсений думает. Много думает. Для него чужое откровение — не новость, точно нет. Скорее сразу удар в нокаут. Потому что он ожидал услышать, что угодно, но не это. Грубое «нет», терпеливый отказ, обвинения, кулак в челюсть — что угодно, лишь бы не обессиленое «хотел бы попробовать». Признание, горчащее на кончике языка даже спустя минуту и повисшее смогом в воздухе. — Ты же понимаешь, — начинает он аккуратно, не зная, как подступиться. Его собственный кризис ориентации прошел за пару дней, устраненный простой логикой: Арсению нравятся мужские задницы и все, что к ним прилагается, а мужским задницам и иже с ними нравится Арсений, так зачем разводить драму, когда все так удачно совпало. Никаких тебе страданий и самоненависти, а из рефлексии только печаль, что от многих эту подробность придется скрыть. От очень многих. Но на этом все. — Антон, ты заслуживаешь счастья так же, как и все остальные. Если им можно попробовать, то почему нельзя тебе? — Потому что я видел, как за гаражами пиздят тех, у кого не по-пацански узкие джинсы, — Антон отвечает сухо, пялясь в одну точку куда-то перед собой. — Потому что не хочу видеть отвращение в глазах друзей. И представлять, как они обсуждают кента-пидора, тоже не хочу. Потому что если узнает мама — она не вынесет. А этого не вынесу уже я. Арсений слушает, не перебивая, и ему хочется выть от того, насколько несправедлив этот мир. Антон — сосредоточение тепла и солнца, заключенное в два метра роста и безразмерные худи, и он заслуживает быть залюбленным от кончиков пальцев до вихрастой челки больше, чем кто-либо еще. Чтобы приносили борщ из столовки, когда того задерживают на последней паре, и дарили самые всратые носки. Чтобы пересматривали с ним «Друзей», угорали над тупыми шоу, а по ночам на кухне предлагали шепотом: давай запустим свое? Чтобы говорили с ним столько, сколько потребуется, пока тревожные мысли не рассосутся, а сомнения — не исчезнут напрочь, потому что такой человек не должен сомневаться в себе ни за что и никогда. Вот чего заслуживает Антон. Любви и принятия. Не гомофобии, которая прицепилась, словно зараза, и из внешней стала внутренней. — Я пиздец много об этом думал, Арс, — он продолжает, мрачно втыкая на падающие снежные хлопья и машинально нащупывая смятую пачку в кармане. — Прикидывал разное. Типа, вдруг все сложится? Вдруг получится сохранить в секрете? Необязательно ж сразу вешать транспорант, что я теперь… Ну. Такой. Выбрал не пики, скажем так. Но ведь проблема не только в окружающих, и это сейчас пиздец жалко прозвучит, но дело реально во мне, Арс. Это я не хочу быть… таким. — Таким? — отзывается Арсений эхом. — Таким, — кивает Антон тверже. Делает вдох, выдох, затягивается и все-таки произносит. — Геем. Антон смелый. Самый смелый из всех, кого Арсений когда-либо видел. Его очень сильно хочется обнять. — Не то чтобы тут можно было выбрать. — Нельзя, но я выбрал, — упрямится тот. — Решил уйти от этого всего. Иру встретил. Ты сам сказал, она такая милая, любит там цветы-банты-конфеты, романтику всякую, пол степухи на новое платье потратит. Прикол, она вообще не матерится! Ничего даже отдаленно мужиковатого, ничего грубого, ничего из того, что вызывало бы подозрения. Нормальная девушка для нормальных отношений. Арсений не знает, что должен чувствовать. Это был бы отличный момент для внутренней «Эврики», для ехидного «Я же говорил!», но услышанное ощущается иначе. Оно не тешит эго верно разгаданной загадкой и не внушает надежду, зато бьет под дых. Арсений хотел, чтобы их отношения были прикрытием, хотел, чтобы Антон не любил Иру? Антон ее не любит. Получите, распишитесь. Только вместе с не-любовью к ней ему вручили ненависть к себе, а о таком вряд ли кто-то мечтает. — Она реально хорошая, Арс. Я бы смог быть с ней, даже себе на горло наступать бы не пришлось. Но ты… Блять, Арс, я не знаю. Пока есть ты, я с этой точки не сдвинусь. Умом сдвинусь, да, но отсюда — ни на шаг, — сигарету протягивает: — Будешь? Они курят молча, вслышиваясь, как падает снег и скрипит электричеством подъездная лампочка. Арсений не знает, что нужно сказать. Антону нужен хороший психолог, душевный разговор с мамой, побольше друзей типа Позова и поменьше — типа Макара, и ничего из этого он не может ему дать. Кроме, разве что, ответной искренности, и времени. Столько, сколько потребуется. — Ты мне нравишься, — Арсений выдыхает дым в сторону и, набравшись смелости, поднимает глаза. — И я тоже скорее поеду кукухой, чем посмотрю на кого-то другого. Но я и не хочу смотреть. — Я хочу, — Антон перебивает, и это больно. Больно быть причиной самоненависти того, кого ты любишь. Больно знать, что разведи вас жизнь по разным углам, Антон бы не выкуривал третью подряд вместо тусовки с друзьями. Был бы счастливее. — Хочу любить Иру. Или какую-то другую девушку. Хочу познакомить ее с мамой, жениться, завести детей. Хочу, чтобы это прошло. Но оно не проходит. Оно, блять, только крепнет. Я недавно посмотрел на Иру и подумал: вот было бы заебись, родись она голубоглазой. Как ты. Пиздец, я такой загруженный никогда не ходил. — Тебе нужно время, — Арсений озвучивает очевидное. Старается говорить так мягко, как только может. — Не ради меня даже, а ради себя, Антон. Просто пожить с пониманием, что парни тебе тоже нравятся, и не гнобить себя за это. — Но мне не нравятся парни, мне нравишься ты, — Антон срывается, и на это больно смотреть. — Вот конкретно ты, Арс. С твоими ебанутыми шутками, замашками всезнайки и какой-то другой планетой в голове. Ты. И я любил бы тебя, не будь ты мужиком. Но с этим нихуя не сделаешь. Арсений моргает, забывая дышать где-то между вторым и третьим хлопками ресницами. И я любил бы тебя, не будь ты мужиком. Что тут нужно ответить? Арсений никогда не был тем, кого вставляло с женских шмоток, париков или косметики: для выступления в унике — пойдет, но в жизни — не его, поэтому вариант с переодеванием не сработал бы. Да даже если бы и да, ни одна шмотка не сделает из него другого человека и не очистит Антону голову от тысячи предрассудков и всей той гомофобной грязи, которой он понахватался в юности. — Мы могли бы попробовать, — предлагает неуверенно, не зная, какую реакцию ожидать. Что бы ни рисовало его тревожное воображение, Антон все-таки не из тех, кто будет разбивать кулаки о подъездные стены или лицо ближнего своего, но есть риск, что неосторожное слово заставит его загнаться еще больше, а это даже хуже. Поэтому Арсений ловит его взгляд, объясняя практически по слогам: — Просто попробовать, Антон. Потому что оба это чувствуем. Вдруг все окажется не так страшно. Вдруг тебе это подойдет. И повичает пауза. Антон смотрит, серьезный, мрачный, уставший где-то очень глубоко, чужую радужку оцифровывает практически, и Арсений ловит себя на том, это это не приводит в ужас. Смотри на него так же внимательно кто-то другой — непременно загнался бы, решил, что все его изъяны заметили, слабые стороны обнаружили, а секреты — рассказали. Но с Антоном не так. Его взгляд скорее смущает, заставляет краснеть и пялиться на носки своих кроссовок, слишком легких для зимы, но не причиняет дискомфорт. Потому что Антон — это перфект мэтч. Большая и светлая. И эту большую и светлую у них забрала реальность, в которой за любовь тебя возненавидит либо мир, либо ты сам. Либо все-таки придется бежать в сторону госграницы. — Я думал об этом, — признается Антон. Стоит, сгорбившись, и смотрит. Говорит честно, хотя видно, что самому больно, но он все равно говорит. — Думать об этом, пока знакомишь девушку с мамой, пиздец странно, но я думал. И пришел к выводу, что это был бы перебор. Потому что пока оно только внутри моей головы — это еще нормально, с этим можно работать, но когда это полноценные отношения… — Слишком реально? — Арсений хмыкает, прикрывая глаза и запрокидывая голову к стене. — Слишком реально, — соглашается Антон. — Типа одно дело залипнуть на чьи-то глаза, запасть на шутки, а другое — начать отношения. Со всеми обязательствами, совместными планами, годовщинами. Это слишком серьезно, от этого не получится откреститься. Нельзя потом себе сказать: подумаешь, год с мужиком прожил, разве это делает меня геем? Да я самый натуральный натурал. Это как с ипотекой: можно бесконечно абсолютно безнаказанно фантазировать о том, какая у тебя большая и светлая хата, и ничего за это не будет, но как только подписал доки — это реальность, будь добр отсчитывать кровные ежемесячно ближайшие лет десять. Иначе все, пизда котенку. И уже не получится сделать вид, будто ничего не было. Понимаешь? Арсений не хочет, но понимает. Он бы многое Антону хотел сказать: о том, что ориентацию человека определяет биология, а не количество прожитых с кем-то лет, что быть «таким» — не стремно и не стыдно, что бы ни твердил мир вокруг, что большая и светлая совместная квартира — это буквально то, что он загадал на Новый год. Но вселенная, видимо, его не услышала: наверняка в праздничную ночь у нее огромный поток людских мечт. Поэтому все, что Арсений мог сделать, это прислушаться к чужим желаниям самостоятельно. — Если тебе нужно время, оно у тебя есть. Столько, сколько потребуется, — заверил он. — И ты всегда можешь со мной поговорить. О чем угодно, Антон. Но Антон молчит. Смотрит, не мигая, а во взгляде все та же обреченность, только теперь увеличенная вдвое. Потому что это только кажется, что страдать с кем-то — проще. На деле ты просто смотришь, как то, что мучает тебя самого, преврашает в фарш того, кого ты любишь. Вот и вся романтика. Вот и весь протест. Кот Шредингера еще никогда не был так жив и так мертв одновременно. — Арс, — зовет Антон, когда тот уже не ждет ответа, — я могу тебя попросить? — получив кивок, продолжает: — Закрой дверь в подъезд. Пожалуйста. Слишком долго на морозе стоим. Это небезопасно. Они оба знают, чем это закончится. В этот раз их варианты совпадают. Убирая кирпич, держащий дверь открытой, Арсений не торопится, оттягивая неизбежное. Это как перечитывать конспект за две минуты до экзамена: еще никого не спасало, но каждый раз кажется, что точно поможет. Или как прыгать с гаража на землю: толку орать в процессе, если все уже сделал, и подвернутая нога — вопрос времени в количестве десяти секунд. Арсений сам не прыгал, но ему рассказывали. Поэтому он не торопится и не оборачивается. Не надеется даже, знает наверняка: когда он обернется, Антона за его спиной уже не будет.