Наша соната неправильна, но…

Утро встретило Казутору серой пеленой, пробивающейся сквозь щели в занавесках. Тело ныло от каждой малейшей попытки пошевелиться. Стычки, крики, запах крови и пота – всё это, казалось, въелось в кожу, в волосы, в самое нутро. Он не спал, скорее, проваливался в короткие, обрывочные сны, где мелькали лица тех, кого он ранил, или тех, кто издевался над ним после. Вкус железа во рту был не только от крови, но и от горького привкуса поражения и стыда. Его обычно буйная энергия иссякла, оставив после себя лишь тупую, давящую пустоту. Он чувствовал себя выжатым, как старая тряпка, брошенная в грязь. Мысли были хаотичны, как осколки разбитого зеркала: обрывки фраз, невысказанные угрозы, образы прошлого, которые теперь казались насмешкой. Появилась жуткая жажда. Искривляя опухшее ото сна и ноющей боли лицо, Ханемия по инерции протянул руку к рядом стоящей тумбочке у его кровати. Бутылка с водой – обязательный аксессуар на фоне всего, что лежало помимо и, честно говоря, парень всегда хвалил себя за это, а в такой случай, как сейчас – даже боготворил. Но ничего похожего на твердую поверхность с мелкими на ней предметами не почувствовал.       — Что за..? — распахнув тяжелые глаза, измученно прошептал. Его настиг пронзительный холод. Не тот, что бывает зимой, а внутренний, пронизывающий до костей. Тот самый, что сковывал его, когда Ханемия был всего лишь ребёнком. Серая пелена утра, которую он видел до этого, внезапно потеряла свою силу. Взгляд уперся в пыльное окно, сквозь которое пробивался такой знакомый, унылый свет. Комната. Эта комната. Обои с каким-то дурацким, выцветшим рисунком, который Казутора помнил наизусть. Потертый пол, скрипучий старый шкаф, где он раньше прятался, будто мог защититься с помощью его от чего-то. Запах. Этот затхлый, знакомый запах, который, казалось, был впитан самими стенами. Запах пыли, чего-то старого, и где-то там, совсем близко, – запах перегара, который он так отчетливо ассоциировал с ним. Ненависть, которая всегда тлела где-то глубоко, вдруг вспыхнула, обжигая изнутри. Но за ней, как всегда, пришел он – парализующий, животный страх. Руки инстинктивно сжались в кулаки, пальцы впились в кожу, но тело казалось чужим, скованным. Ноги желали вскочить, вырваться, но оставались прикованными к этой чертовой кровати. Кровать. На которой он просыпался под его крики. Которая всегда прогибалась, когда его били. Которая была свидетелем бессилия. Отодвинув всю боль и жуткую усталость на второй план, Казутора вскочил с кровати, оглядываясь. Его телефон. Раскрыл шторы, впуская утренний свет в комнату и замер на месте. Это не иллюзия, не сон. Он действительно здесь. В той самой квартире, в которую обещал больше никогда не возвращаться. Прислушался. Тишина. Но это была не та тишина, что дает отдых. Это была тишина, предвещающая удар. Та самая, когда весь дом замирал, ожидая, когда он сорвется. Где она? Где они сейчас? Это единственное, что билось в голове, заглушая всё остальное. Он не хотел их видеть и одновременно ненавидел себя за этот страх. За то, что до сих пор, даже после всего, что было, Ханемия снова оказался здесь, но не тем, кем был сейчас, а всё тем же ребенком, что был заперт в собственном кошмаре, в этой гребанной комнате. Истерически хватаясь за голову, краем глаза он заметил свой телефон. Метнулся в его сторону. Убедившись, что мобильное устройство работает, он тут же набрал Чифую.       — Аргх... Казу, ты уебался мне в такую рань трезвонить? — сонным, хриплым голосом.       — Ты ублюдок! — сходу проявил агрессию, продолжая: — Какая извилина твоего крохотного мозга решила, что отправить меня к мамке домой – пиздатая идея?! — вкладывая в этот вопрос как можно больше эмоций вперемешку со страхом, Ханемия приступил к поиску своих вещей для того, чтобы свалить отсюда по скорее.       — Во-первых, ты проебал ключи от своей хаты, — тому, кажется, было всё равно на крики друга. Зевнув, Мацуно выдавил небольшую паузу, смешивая её с измученным выдохом. — А во-вторых, за тобой сейчас нужен глаз да глаз, ну... Уход, забота там. В общем то, что...       — И ты, блять, считаешь, что этот человек – моя тупорылая ма...       — Сына? В этот миг в проеме дверей появилась женщина средних лет. Темные волосы были собраны в растрепанный высокий хвост, а выражение лица выражало эмоцию небольшого испуга вперемешку с сонным состоянием. Пазл в миг сложился. Тишина, растрепанные волосы – все это время она также, как и Чифую, спала.       — Почему ты кричишь? Тебе плохо? Казутора вновь замер на месте. Эти черты лица, небольшой рост, такой же цвет волос, тональность речи. Несмотря на время, проведённое в разлуке, она ничуть не изменилась. Он помнил только её надоедливый голос по ту сторону телефона и просьбы навестить её. Сейчас всё иначе. И он даже рад её видеть. Но он никогда не признает это для себя и не скажет ей. Маме. Ханемия ненавидел думать об этом и считал лучшим решением этой проблемы – забыть, что когда-то этот человек играл в эту гребаную игру под названием «Семья». Она – чужой человек, что-то очень далёкое. То, что нельзя назвать матерью. Почему она никогда не понимала его? Почему выбирала роль пассивной жертвы и тоже страдала от кулаков того ублюдка? Почему не смогла защитить своё чадо и дать хоть какую-то эмоциональную поддержку? С каждым годом осознание случившегося и обида разрасталась всё сильней. И он по-прежнему не понимал, почему она поступала именно так.       — Сорян, — отвернувшись, Казутора сжал губы в тонкую линию и приступил заправлять постель. — Подумал, что дома никого нет, раз так тихо.       — Ты так вырос, — послышались шаги в его сторону. — Можно я взгляну на тебя чуть ближе? Дыхание затаилось. Пульс в миг усилился, почувствовав трепетное прикосновение к его ладони. Руки матери ощущались грубыми от наверняка постоянной физической работы, но и такими же мягкими, родными. Теми руками, что он когда-то чувствовал в далеком прошлом. В том самом детстве, даже не представляя, что случиться с его семьёй после. Ханемия молча обернулся на зов мамы, измученно отводя взгляд в сторону. Тяжело выдохнул скопившийся воздух, прикрыл глаза. Нужно посмотреть на неё. Сдержать себя, свои чувства и наконец поговорить. Поднял взгляд. Навстречу тому, который так долго избегал и пытался стереть из памяти. В ее серых глазах, тех самых, которые он знал как зеркало равнодушия, теперь плескалось что-то другое. Ненависть? Нет. Сожаление? Может быть. Но это было не то, чего он ждал, не то, что могло бы смягчить застывшую в его груди глыбу льда. Она попросила его посмотреть на нее. И он смотрел. Но в ее глазах он видел не отражение сына, а скорее чужую, незнакомую женщину, пытающуюся примерить на себя роль матери. В них была та же невыносимая отстраненность, которая преследовала его с детства, только теперь она была приправлена новой, более отчаянной попыткой. Попыткой наверстать упущенное, исправить то, что, как он знал, исправить было уже невозможно. Пауза между ними была наполнена всем тем, что он так старательно запихивал в самые дальние уголки своей души. Каждое слово, которое она не сказала тогда, когда он нуждался в ней больше всего, каждое молчание, когда отец поднимал на него руку, – все это сейчас кричало между ними, создавая непроницаемую стену. Он видел, как она пыталась, как ее губы чуть дрогнули, словно она собиралась что-то сказать. Но вместо слов, которые могли бы хоть как-то смягчить его гнев, он увидел лишь тень чего-то знакомого, чего-то, что вызывало в нем приступ тошноты. Ее попытка прикоснуться, ее слова – всё это казалось ему жалкой манипуляцией. Словно она, наконец, поняла, что теперь у нее нет никого, кто бы защищал ее, и теперь ей нужен был он. Ее сын. Но он не был игрушкой, которую можно было отложить на полку, а потом достать, когда понадобится. Его сердце превратилось в камень, который уже не таял от прикосновений. Он видел, как она смотрит на него, и чувствовал лишь отвращение. Отвращение к ее попыткам, к ее слабости, к той роли, которую она так тщательно поддерживала. Он видел в ее глазах не мать, а призрак прошлого. Человека, который предал его, оставил одного перед лицом жестокости. И он не хотел ничего иметь общего с этим.       — Я же просила тебя закончить с этой дурацкой группировкой... — рассматривая изуродованное лицо напротив, прошептала женщина. — Я очень перепугалась, когда твой друг затащил тебя среди ночи в дом без сознания! — тон голоса был слегка повышен, а брови в миг были сведены к переносице. Казутора отвернулся, оттолкнув ее руку от себя. Слова, которые он не произнес, были громче любых криков, а отвращение, которое он испытывал, было единственным искренним чувством, что оставалось в нем по отношению к ней. Он не мог простить. Он не хотел пытаться. Для него она была прошлым, которого больше не существовало. Однако...       — А ты слышала меня, когда я просил помощи у тебя перед тем, как отец поднимет руку? Женщина застыла на месте. Серые глаза в миг округлились, выражая безумное удивление.       — Я... Не смей меня винить!       — Тогда и ты будь добра закрыть рот по поводу того, чем я занимаюсь.       — Но я ведь забочусь о тебе!       — Поздно. — выражая полное безразличие, Ханемия вовсе отвлекся на поиски своей одежды. Всё время, что Казутора потратил на сборы, женщина стояла на месте. Растерянность окутала тело матери своими крепкими объятиями нажимая на грудь так, что та не могла вымолвить и слова. Лишь через пару мгновений её тело сдвинулось с места, аккуратно опускаясь на кровать, а ладонь легла на лицо, протирая глаза. Она держалась до последнего, наблюдая за тем, как единственный родной человек, что остался в её жизни, опять сбегает.       — Денег перешлю чуть позже, — тихо произнес Ханемия, останавливаясь у выхода из собственной комнаты. — И не говори отцу. Я устал обхаживать и тебя, и его, — он не поворачивался. Стоял также, смотря в пустоту, а затем переступил порог. Он действительно в какой-то степени содержал оба родителя. Конечно, рассчитывал только на мать, ведь та осталась одна, разведясь с его отцом. Но тот всячески появлялся на пороге её квартиры. По его словам, он заходил для того, чтобы проконтролировать состояние той и поинтересоваться жизнью Казу, ведь с того переломного момента даже не пытался видеться с ним. А его главный аргумент периодического появления здесь — она и их совместное прошлое. Их семья. Однако, прощались они криками и борьбой за деньги, что давал Казутора.       — Постой, Казутора! — женщина последовала за парнем и, догнав, схватила за плечо. — Неужели ты думаешь, что мне нужны твои чертовы бумажки?! — из серых глаз полились первые слезы, предвкушая истерику.       — Деньги нужны всем.       — Я делаю это лишь для того, чтобы удерживать нашу крохотную связь и...       — А с чего ты вообще взяла, что эта крохотная связь нужна мне?! — в ответ взорвался тот, выдергивая руку. — Ты знаешь, сколько ночей я просыпался в холодном поту от кошмаров? Сколько раз я пытался забыть запах этого дома, твои безвольные слезы, отцовские побои?! То, что вы, суки, оба допустили?! Его голос сорвался, превращаясь в хрип. Лицо исказилось гримасой боли и ненависти. Он отшатнулся, словно обжегся.       — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Что вы сделали? Ты была моей матерью! Должна была защищать меня, любить меня, оберегать, а ты просто стояла в стороне и смотрела, как меня ломают. Смотрела, как меня уничтожают, а потом, после развода, поставила перед выбором, как будто это хоть что-то значило! — Ханемия задыхался, слова вырывались из него потоком, выплескивая всю накопившуюся за годы боль.       — Ты говоришь о связи? — горько усмехнулся, поднимая голову вверх. Протирая глаза, он выдержал небольшую паузу. — Ты даже не знаешь, что со мной происходит сейчас... Тебя волнует лишь, как я выгляжу в глазах общества. Волнуют деньги, которые я зарабатываю, чтобы ты могла жить в достатке, в то время как я гнию изнутри. Казутора указал пальцем на ее лицо, его голос грохотал в пустой комнате.       — А теперь подумай сама, хочу ли я иметь даже эту крохотную связь, — бросил он через плечо, прежде чем захлопнуть дверь, оставив мать в одиночестве, утопающую в собственных слезах и осознании всего, что было разрушено. Однако, уже на выходе он заметил ещё одну знакомую фигуру, что выходила из лифта.       — Ты ещё... Двери разъехались, и на площадке появился отец. Мужчина выглядел усталым, его лицо было осунувшимся, а глаза потухли. Он явно не ожидал увидеть сына. На губах мелькнула презрительная ухмылка, словно он собирался сказать что-то едкое, но Ханемия не дал ему шанса. Не раздумывая, он шагнул вперед и с размаху врезал отцу в челюсть. Удар был сильным, злость, копившаяся годами, выплеснулась в этом одном движении. Отец пошатнулся, схватившись за челюсть, из уголка его рта сочилась кровь. Казутора навис над ним, его взгляд был смертельно холодным.       — Никак не поменялся, — прошипел он, — Ну, сынок вырос, поэтому решил издеваться над мамкой? — Он говорил тихо, но каждое слово звучало как приговор. — Хоть пальцем тронешь её... — Казутора сделал паузу, давая понять, что он не шутит. — Я буду делать это каждый день, пока ты не сдохнешь. Отец, с трудом держась на ногах, кивнул, его глаза бегали, выдавая страх.       — Понравилось в..? — ему не дали договорить, хватая и дергая за шиворот.       — А вот тут ты проебался, — усмехаясь, прошептал Ханемия. — Я не боюсь тебя и ареста. Скорее, даже буду рад тому, что ты поведешь себя как пидор, заводя очередное дело на собственного сына. — Казутора наклонился к нему, его лицо было в паре сантиметров от лица отца. — В этот раз я молчать не буду, папуль... У меня есть всё, чтобы посадить твою ущербную задницу, — заметив ужас в глазах отца, он лишь победно ухмыльнулся, отпуская вовсе.       — И чтобы я больше не видел, как ты забираешь у нее деньги. Те деньги, которые даю ей я, — стоя напротив отца, продолжил. — Она для тебя больше не кормушка. — Он отступил, презрительно сплюнув под ноги отцу. Ханемия развернулся и пошел к выходу, оставив отца стоять в одиночестве, с разбитой челюстью и осознанием того, что сейчас произошло. Быстрые шаги эхом разносились по пустому коридору, а злоба окончательно заглушала всё, что хранилось внутри. Спуск по лестнице ощущался как спуск в ад. Каждый шаг отдавался эхом в его голове, усугубляя безумную, всепоглощающую злобу. Ярость бурлила в венах, настолько сильная, что он чувствовал, как тело наливается кипящей энергией. Он едва сдерживался, чтобы не врезаться в стены, не сорвать с петель двери. В порыве гнева, когда очередная ступенька показалась ему особенно насмешливой, он с силой ударил кулаком по металлическому перилу. Звонкий, резкий звук пронесся по лестничному пролету, но даже он не смог заглушить тот внутренний рев. Выбежав на улицу, холодный воздух показался спасительным, но лишь на мгновение. Безумная злость, которая только что была его движущей силой, начала как-то сдуваться. Не отступала, нет, она просто отходила на второй план, словно отодвигаемая чем-то более страшным. Что-то, что раньше он умело подавлял, теперь прорывалось наружу - истерика. Голова шла кругом. Он схватился за нее обеими руками, пальцы впились в виски, пытаясь удержать ускользающую реальность. Он чувствовал, как к горлу подступает комок, как дрожат губы. Слезы. Он не мог заплакать. Не здесь. Не сейчас. Эта мысль была как последняя линия обороны. Он стиснул зубы, пытаясь перекричать этот внутренний надлом, но силы покидали. Он бросился прочь от дома, не разбирая дороги. Каждый шаг казался отдельным усилием. Он бежал, но не от цели, а от самого себя, от того, что разрывало его изнутри. И вот, когда силы окончательно оставили его, он увидел ее – лавочку, скрытую густой зеленью деревьев. Идеальное место, чтобы спрятаться. Он упал на нее, как мешок с камнями. И тут, когда он понял, что никто его не видит, никто не слышит, оборона рухнула. Слёзы хлынули по щекам, неконтролируемые, словно прорвало плотину. Боль, которая до этого была лишь тупой, ноющей, теперь стала острой, пронзающей. Не выдержав, сдавленный, животный вой вырвался из груди, потерявшись в шелесте листвы. Этот звук был настолько болезненным, настолько полным отчаяния, что, казалось, сам мир вокруг него остановился. Дав слабины, парня накрыло опустошение. Все чувства, вся энергия, вся боль – все исчезло. Осталась лишь абсолютная пустота, как выжженная земля после пожара. Он встал, чувствуя себя пустым сосудом. Ни мыслей, ни желаний, ни даже боли. Просто движение. Он пошёл вновь. Куда – неважно. Просто шел. По улицам, мимо людей, которые жили своей жизнью, не подозревая о его внутреннем крахе. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные цвета, но он не видел. Он просто шел, позволяя ногам нести его, пока вечер не окутал город своей тенью. Он был потерян, но в этой потере, как ни странно, было какое-то подобие покоя. Почувствовал голод. Задумался, а когда он последний раз нормально ел? Тяжело выдохнув, ладонь скользнула в карман штанов, вытаскивая телефон для того, чтобы проверить баланс. Отлично, хоть немного, но денег хватит на небольшой перекус, дабы заглушить это отвратительное состояние. Однако, купленную еду он так и не попробовал. А всё из-за того, что раннее события и нынешнее положение давило и крутилось в голове настолько отчетливо и ярко, что даже кусок не лез. Хотелось уйти, раствориться или даже сгнить. Хотелось домой. Ханемия вспомнил о словах Чифую. Он сказал, что ключи потеряны, однако он отчетливо помнил, что последний раз складывал их в байк, где обычно и хранил такие вещи, как связку ключей, но... Где же сам байк? Всё там же? В её дворе? Маловероятно. Но он отправился туда.

***

Рей лежала на полу. В темноте и абсолютной тишине. Мир вокруг сузился до размеров этой комнаты, до царящего в ней полумрака и запаха пыли. Голова была тяжелой, как будто на нее положили гирю, а тело – наоборот, казалось невесомым, но настолько слабым, что даже движение пальцем требовало неимоверных усилий. «Что… что это было?» Эта мысль пульсировала в висках, настойчиво напоминая о последних событиях. Этот план, ночь, их с Майки выход, а потом погоня... Его прикосновение губами. Обрывки фраз, его взгляд, наполненный такой смесью боли и ярости, что она до сих пор чувствовала его отголоски кожей. Она пыталась прокрутить события заново, разобрать их по частям, но каждая попытка заканчивалась лишь новым приступом тошноты и какой-то глухой, всепоглощающей тоской. Время текло незаметно, или, скорее, совсем не текло. Оно застыло, как вода в стакане, забытом на солнце. Она просто лежала, погруженная в это вязкое болото собственных мыслей, ощущая, как реальность ускользает, рассыпается на мелкие, невидимые осколки. Вдруг, словно что-то щелкнуло, она почувствовала внезапное, необъяснимое желание подышать свежим воздухом. Просто поглазеть в темноту улицы, жадно глотая холодный воздух. С неимоверным усилием она поднялась, ноги подкашивались, как у новорожденного теленка. Добравшись до балкона, она прислонилась к холодной стене, пытаясь отдышаться. Она не сразу его увидела. Сначала был просто силуэт, мелькнувший вдалеке, одна из множества теней, скользящих по вечерним улицам. Но что-то в этой тени, в ее неуверенной, спотыкающейся походке, заставило ее замереть. Сердце, до этого бившееся вяло и прерывисто, вдруг заколотилось быстрее. Она прислонилась к прохладному стеклу балконной двери, пытаясь различить, кто это. Фигура остановилась, потом снова двинулась, медленно, словно каждый шаг давался ей с неимоверным трудом. И тогда Рей узнала его. Казутора. Ее взгляд невольно впился в него, как будто пытаясь прожечь расстояние, разделяющее их. Она наблюдала, как он идет, как его плечи опущены, как голова кажется неестественно тяжелой. Он двигался как загнанное животное, потерявшее всякую связь с реальностью. В нем не было той силы, той дерзости, которая обычно исходила от него. Сейчас он был просто оболочкой, тенью самого себя. Рей не могла отвести глаз. Она видела, как он останавливается, как хватается за голову, словно пытаясь удержать что-то, что вот-вот вырвется наружу. Наблюдала за его тщетной попыткой сохранить самообладание. В этот момент ей стало так его жаль, что собственная боль как будто отступила, уступая место чему-то другому – смеси сочувствия и чего-то еще, более сложного, чего она пока не могла определить. Казутора медленно шагал по улице, его взгляд лихорадочно сканировал всю местность, что окружала его. Едва заметная надежда, которая еще теплилась в нем, гасла с каждым ложным объектом. Друзья. Они забрали его байк. И ключи вместе с ним. Пустая улица, холодный вечер, опустошенная душа. Мир казался серым и безрадостным. Он чувствовал себя загнанным в угол, лишенным последнего козыря, последнего шанса сбежать. Все, что он мог – это идти. Бесцельно, словно марионетка, чьи нити обрубили. Он проходил мимо дома, не обращая внимания на окна, на их тусклый свет. Его взгляд скользнул по балкону на втором этаже, скорее по привычке, чем из реального интереса.       — Ты в порядке? — Он замер, как будто его ударили. Не мог поверить своим ушам. Он поднял голову, и его взгляд зацепился за силуэт на балконе. Она. Ее голос, немного дрожащий, прозвучал так тихо, будто она вовсе не хотела этого разговора. Он не знал, что ответить. Его рот был сухим, мысли – спутанными. Он просто стоял, глядя на нее, и чувствовал, как внутри что-то медленно начинает оживать. Не злость, не ярость, а что-то иное. Что-то, что было там до всего этого. Что-то, связанное только с ней.