THE GIFT OF LOVE

Серёжа отстранился через несколько минут, потому что лёгкие начало жечь от нехватки кислорода, а потом медленно разомкнул объятия, оставляя ладони на её спине. Аня глубоко дышала, восстанавливая потерянное дыхание, и ещё не открыла глаз, ещё не до конца вернулась из того состояния, в которое её увёл этот поцелуй. — Прости, — Серёжа улыбнулся и провёл языком по губам, пряча за этим нервным жестом свою растерянность перед тем, насколько сильно его самого затянуло. Аня слабо покачала головой и улыбнулась, а, когда он провёл языком по своим губам, она невольно коснулась их своими, зацепив только нижнюю губу. От этого мимолётного прикосновения по телу Серёжи пробежала короткая дрожь. Он довольно улыбнулся, не сдержав этого проявления собственнического удовлетворения, и погладил девушку по затылку, пропуская пряди её волос между пальцами. Девушка посмотрела в его глаза, чувствуя жар внутри, который заставляя кожу гореть, и она знала, что он чувствовал то же самое, поэтому придвинулся ближе. Она опустила взгляд на его губы, но тут же подняла обратно, потому что в его глазах было что-то, от чего не хотелось отвлекаться даже на губы. Её ладони, лежавшие на его плечах, медленно скользнули вниз, к ключицам. Серёжа выдохнул, и она поняла, что ему приятно. Она улыбнулась ему в ответ и облизнула губы, потому что во рту вдруг пересохло. Её руки скользнули ниже и невесомо, с сомнением, которое она не пыталась скрыть, легли ему на грудь, а потом Аня провела ладонями по водолазке и старалась смотреть ему в глаза, чтобы он видел её искренние намерения. Серёжа прикрыл глаза, и в его голове пронеслась единственная мысль: «приятно», а потом он выдохнул и уткнулся лбом в её плечо, Аня, чувствуя, как он расслабился под её прикосновениями, спустила руки на его торс и задержала их там на несколько секунд, а потом перевела обратно на спину и принялась гладить лопатки, место, которое отзывалось в нём особенно остро. Серёжа прерывисто выдохнул, когда её пальцы коснулись лопаток, и подался вперёд, ластясь к ней всем телом. Она улыбнулась, продолжая гладить его спину, лопатки, мягко постукивая пальцами по его спине. Серёжа крепче обнял её, сжимая пальцами ткань её толстовки на спине, и прикусил губу, выдохнув сквозь зубы. Этот выдох был и выражением удовольствия, и попыткой удержать себя в руках, потому что каждое её прикосновение отзывалось в нём волной тепла, которая грозила захлестнуть с головой. Аня, услышав этот выдох, прервала свои действия и шёпотом спросила: — Всё хорошо? — Да, всё нормально, — Серёжа улыбнулся уголком губ и поцеловал её в щёку. Аня кивнула на его слова и снова положила ладони ему на спину, продолжая гладить и стараясь не задеть те места, которые могли бы отозваться слишком остро. Она всё ещё чувствовала лёгкую неуверенность, боялась сделать что-то не так, но он не отстранялся, и это придавало ей смелости. Ей нравилось касаться его, ощущать под пальцами тепло его тела, замечать, как менялось его дыхание от каждого движения её рук. Серёжа, пристроив голову на её плече, выдохнул и погладил её по талии, чувствуя, как постепенно отпускало напряжение. Её пальцы скользили по всей его спине, то поднимаясь к лопаткам, то спускаясь к пояснице, и каждое прикосновение отдавалось в теле приглушённым эхом, словно кто-то трогал струны натянутого до предела инструмента. Он тихо мурлыкал, прерывисто вдыхая всякий раз, когда девушка касалась особенно чувствительных мест. Он уже не пытался сдерживать эти звуки, понимая, что она не осуждала, и от этого осознания внутри разливалось почти болезненное облегчение. Аня, услышав его прерывистый вздох и почувствовав, как он чуть дрогнул под её пальцами, на мгновение замерла, а потом невесомо поцеловала его около уха, одновременно продолжая гладить и постукивать кончиками пальцев по всей длине спины. Она действовала интуитивно, не зная точно, что именно делала, но чувствуя, что попадала в цель, и это чувство было опьяняющим. Серёжа дрогнул всем телом и прикусил губу, когда её губы коснулись кожи за ухом. По телу пробежала короткая, едва заметная дрожь, которую он не сумел скрыть. «Сдерживаем себя...» — мелькнуло в голове, и он заставил себя дышать ровнее, хотя получалось плохо. Аня поняла, что Серёжа такой же чувствительный, как и она сама. Она мягко улыбнулась, осознавая, что всё делала правильно, что он не отталкивал её, не замыкался, и это придало ей ещё больше уверенности. С той же лёгкостью и нежностью она поцеловала его в скулу, едва касаясь губами. Серёжа провёл ногтями по спине девушки, слегка царапая ткань её толстовки, и облизнул пересохшие губы. От её поцелуев, от её прикосновений голова шла кругом, и он уже не понимал, как долго сможет держать себя в руках. Аня немного выпрямилась, когда его ногти прошлись по её спине, и перевела руки с его поясницы на торс, невесомо проведя пальцами по животу и бокам. Ей хотелось трогать его, изучать, запоминать каждый изгиб, и она позволяла себе эту смелость с осторожностью, боясь спугнуть. Он снова дрогнул и, обняв её за шею, уткнулся лбом в грудь, пряча лицо и пытаясь восстановить дыхание. Его пальцы одобрительно погладили её по щеке. Было приятно, невыносимо хорошо, и главное сейчас не потерять голову, не дать себе зайти дальше, чем он мог контролировать. Аня видела, что ему хорошо, чувствовала это по тому, как он прижимался, как гладил её, и постепенно начала приобретать уверенность, поэтому поцеловала его несколько раз в щёку. Серёжа погладил её по талии и подумал о том, сколько ещё можно продержаться в таком положении. Он был слишком чувствительным, слишком отзывчивым на каждое её прикосновение, и молчать, когда внутри всё звенело от переполнявших эмоций, было почти пыткой. Но вместе с тем ему было стыдно перед ней, перед собой за то, что его тело реагировало так остро, так неконтролируемо. «Не думай об этом», — приказал он себе, но думать сейчас было трудно о чём бы то ни было. Он взялся за ткань её толстовки на спине и потянул в сторону, словно пытаясь удержаться за что-то реальное. Он выдохнул и, наконец, поднял глаза. Взгляд его был затуманенным, лихорадочно блестящим, щёки пылали, а всё тело обдало жаром. Поправив растрёпанные волосы, он опустил глаза вниз, чувствуя, как горели кончики ушей, и не зная, куда деться от этого смущения, смешанного с желанием. Аня пробежалась взглядом по его лицу, поджала губы и прошептала с искренним беспокойством: — Ты в порядке..? — Да, всё хорошо, — он погладил её по плечу, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она погладила его по щеке, и от одного его вида, раскрасневшегося, с блестящими глазами и сбившимся дыханием, её собственное сердце забилось быстрее. Серёжа податливо потёрся щекой о её ладонь и тихо выдохнул, позволяя себе эту маленькую слабость. Аня заправила его волосы за уши, открывая лицо, и быстро чмокнула его в краешек губ. Он тихо мурлыкнул в ответ и поцеловал её в щёку, чувствуя, как внутри отпускало, как жар начинал спадать, уступая место тёплой, уютной нежности. Она улыбнулась, прижимаясь лбом к его лбу и глядя в голубые глаза. Они просидели так несколько минут, и Серёжа наконец отстранился. Нежности — это прекрасно, но в штанах было тесно, причём уже давно, и с этим надо было что-то делать. Он встал с дивана и, чувствуя, как запылали щёки, пробормотал: — Мне нужно... отойти, — и закусил губу. Аня удивлённо вскинула брови, а потом сощурила глаза. — Зачем? Куда? Тебе плохо? — Ну... Нет, сне просто нужно в туалет... Я б-быстро, — выпалил он и пулей помчался к лифту, нажимая кнопку и молясь, чтобы она ничего не заметила. Он поднялся в ванную на верхнем этаже, чтобы было не так стыдно, и, закрыв за собой дверь, прижался лбом к холодной плитке. Сердце колотилось где-то в горле, а тело всё ещё горело от её прикосновений. Ему нужно было несколько минут, чтобы прийти в себя, умыться холодной водой и убедиться, что он сможет вернуться к ней, не выдав своего состояния. Аня проводила взглядом закрывшиеся двери лифта и осталась лежать на диване, сложив руки в замок на животе. Тишина, наступившая после его ухода, казалась слишком гулкой и неестественно плотной. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди и уставилась в тёмное панорамное окно, за которым ночной Петербург жил своей жизнью. В голове медленно проворачивались мысли, которые она до этого отгоняла, но в одиночестве они навалились с новой силой. Второй раз. Он уходил от неё уже во второй раз, и она не могла не заметить закономерности. Первый раз это случилось тогда, когда она, увлёкшись, провела ладонями по его спине и он, вздрогнув всем телом, выдохнул что-то невнятное и почти бегом скрылся в ванной. Тогда она списала это на неловкость, на то, что он просто не привык к такой тактильности, на то, что она сама, возможно, перешла какую-то невидимую черту, о которой он не успел предупредить. Но сейчас, когда ситуация повторилась почти в точности, простое объяснение перестало казаться достаточным. Она вспомнила его лицо перед тем, как он сорвался с места: раскрасневшиеся щёки, затуманенный, лихорадочно блестящий взгляд, прерывистое дыхание, которое он пытался выровнять и не мог. Вспомнила, как его пальцы сжимали ткань её толстовки на спине, как он прикусывал губу и отводил глаза. Это не было похоже на обычную неловкость, за этим стояло что-то более глубокое, что-то, с чем он не мог справиться и, возможно, стыдился этого настолько, что предпочитал сбежать, лишь бы она не увидела. Аня села, обхватив колени руками. Мысль, которая постепенно оформлялась в её голове, была одновременно простой и пугающей, потому что она никогда прежде не сталкивалась с такой реакцией мужчины на её прикосновения. Она не была наивной: она понимала физиологию, понимала, что происходило с телом, когда двое людей испытывали друг к другу сильное влечение, но теоретическое знание и столкновение с реальностью, когда любимый человек в панике покидал комнату — это были совершенно разные вещи. «А если я что-то делаю не так?» — пронеслось в голове, и она тут же одёрнула себя. Нет, он не выглядел так, будто ему было неприятно. Наоборот, каждая его реакция, выдох, полуприкрытый взгляд говорили о том, что ему было слишком хорошо. Может быть, именно в этом и заключалась проблема: ему было настолько хорошо, что он терял контроль над собой, а потеря контроля для Серёжи с его травмами и страхом быть отвергнутым, казалась чем-то непозволительным. Или, что было ещё более вероятно, он просто не знал, что с этим делать, и стыдился собственных реакций. Она вздохнула и снова легла, натягивая плед до подбородка. Спать не хотелось, но тело, пережившее за последний час столько эмоций, требовало покоя. Она прикрыла глаза, чтобы дать мыслям улечься. Она не собиралась его допрашивать и не собиралась на него давить. Если он захочет, расскажет, если нет, она подождёт. В конце концов, у неё у самой уходило время на то, чтобы привыкнуть к этой новой близости, и она не имела права торопить его.

***

Серёжа закрылся в ванной на верхнем этаже, щёлкнув замком с излишней поспешностью, и в первую секунду просто прижался спиной к двери, закрывая лицо ладонями. В тишине его собственное дыхание казалось оглушительно громким, а тело всё ещё горело, не желая возвращаться в спокойное состояние. Каждое прикосновение Ани, каждый её поцелуй, каждое движение пальцев по его спине впечатались в память, и теперь, в одиночестве, эти воспоминания накатывали волнами, заставляя сердце биться быстрее, а кровь приливать туда, куда сейчас меньше всего нужно было приливать. Он оторвал ладони от лица и включил холодную воду, плеская её в лицо несколько раз. Капли стекали по шее за воротник водолазки, но не приносили облегчения. Он вытер лицо полотенцем и, уперевшись ладонями в раковину, заглянул в собственное отражение: бледное лицо с красными пятнами на щеках, расширенные зрачки, искусанная нижняя губа... Он выглядел так, будто только что пережил настоящий эмоциональный шторм, и, по сути, так оно и было. «Может, если подождать некоторое время, то оно само всё пройдёт», — мелькнула наивная мысль, и он ухватился за неё, как утопающий за соломинку. Он просидел в ванной больше двадцати минут, сначала стоя у раковины, потом опустившись на закрытый стульчак и обхватив голову руками, но результата не было. Возбуждение, вызванное её руками, её дыханием, её тихим мычанием в поцелуй, не желало отступать. Оно пульсировало внизу живота ноющим напряжением, от которого сводило мышцы и сбивалось дыхание. Он заскулил, уткнувшись лбом в колени. Осознание того, что ждать бесполезно, навалилось с горькой неизбежностью. Ему придётся это сделать, и от этой мысли к щекам прилила новая волна жара, на этот раз окрашенная не возбуждением, а жгучим, унизительным стыдом. «Чёрт бы побрал мою чувствительность», — мысленно выругался он, хотя злился не столько на свою физиологию, сколько на неспособность контролировать то, что, казалось бы, должен был контролировать взрослый человек. Он встал, глубоко вздохнул и, зажмурившись, начал расстёгивать ремень. Каждое движение казалось ему чем-то постыдным и запретным, словно он преодолевал невидимый барьер. «Боже мой, я испорченный человек», — мысль пронеслась в голове и застряла там, отдаваясь глухой болью где-то под рёбрами. Он вдруг остро, до физического спазма в горле, испугался, что не оправдает её ожиданий, что она, узнав, каков он на самом деле, отвернётся, разочаруется, уйдёт. Но тело требовало разрядки, и он больше не мог ему противиться. Он закрыл глаза и представил её: её руки, скользящие по его плечам, её губы, касающиеся его щеки, её пальцы, выстукивающие ритм по его позвоночнику. Он начал проводить ладонями по собственному телу так, как это делала она, сначала по плечам, потом по груди, нажимая на те самые точки, которые она обнаружила почти случайно и которые теперь отзывались остро, как оголённый нерв. Дыхание сбилось, из горла вырвался хриплый, сдавленный стон. Он стянул водолазку через голову и бросил её на пол, даже не заметив этого, а затем продолжил, копируя каждое её прикосновение, каждое движение, которое впечаталось в память. «Больше... Прикоснись ко мне ещё раз», — мысль пульсировала в голове, и он сам не знал, к кому обращался, к ней или к себе. Его пальцы скользили по своей разгорячённой коже, находя те места, которые она гладила с осторожной нежностью, и надавливали сильнее, жёстче, чем это делала она, но сейчас ему нужно было именно это. Зрачки расширились, пальцы ног поджались, дыхание стало рваным, прерывистым. В какой-то момент тело содрогнулось, выгибаясь дугой, и с губ сорвался долгий, судорожный выдох облегчения. Несколько минут он сидел неподвижно, откинув голову назад и прикрыв глаза. Дыхание постепенно выравнивалось. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так бешено, как раньше. Он чувствовал себя опустошённым, выжатым до последней капли, и вместе с этим опустошением пришло знакомое чувство вины, липкое, противное, заставляющее избегать собственного отражения. Но он заставил себя подняться, включить воду и привести себя в порядок. Умылся ещё раз, натянул водолазку, проверил, не осталось ли следов на лице. Через десять минут, собравшись с духом, он нажал кнопку лифта и спустился обратно в офис. Аня почти уснула, пригревшись на диване после того, как Серёжа ушёл. Глаза уже слипались, и сквозь дрёму она слышала только тихий гул системы отопления, а собственные мысли замедлились. Услышав шаги, она приоткрыла глаза и, увидев его силуэт в полумраке, сонно, ещё не до конца проснувшись, улыбнулась ему одними уголками губ. — Прости, что так долго, — Серёжа опустился рядом и погладил её по голове, убирая упавшие на лицо пряди. Аня махнула рукой и зевнула, прикрывая рот тыльной стороной ладони. — Устала? Пойдёшь спать? — Не устала, но спать хочу, — она приняла сидячее положение, стянула резинку с хвоста и начала неторопливо заплетать волосы в свободную косу, чтобы не мешали ночью. — Собираешься сейчас спать? — Серёжа наблюдал за её движениями, невольно засматриваясь на то, как ловко её пальцы перебирали пряди. — Думаю, да, — она улыбнулась, закончив с косой и поднимая на него глаза. — Комнату какую-нибудь могу оккупировать? — Конечно. На верхнем этаже выбирай любую. — В душ не пойду, с утра ходила уже, — она потянулась всем телом и, не удержавшись, запустила руку в его волосы, взъерошивая их с ласковой бесцеремонностью, которая появилась у неё только сегодня. — А можно... Могу футболку твою оккупировать? У меня же ничего своего здесь нет. — Конечно можно, — он улыбнулся, и в его голосе прозвучала искренняя теплота, словно он был почти благодарен за эту простую, но такую домашнюю просьбу. — Тогда пойдём? — она встала с дивана и протянула ему руку. — Пойдём. Он взял её за руку и повёл в спальню, где, открыв шкаф, достал белую футболку с каким-то минималистичным принтом, протягивая ей. Аня взяла её и, посмотрев на него снизу вверх, смущённо улыбнулась. — Раздеваю миллиардера. — Точнее и не скажешь, — он тихо усмехнулся, опуская глаза, но в его усмешке не было привычной неловкости. — Не волнуйся, мне не жалко. Она прижала футболку к себе и, направившись к выходу, обернулась в дверях. — Комнату найду сама. Обнимать не буду, сам понимаешь, — она тихо рассмеялась с мягкой иронией, которая не была обидной. — Спокойной ночи, — он улыбнулся ей вслед. — Спокойной, Серёж. Аня вышла из его спальни и, пройдя по коридору, заглянула в третью комнату, включая неяркий свет. Просторная гостевая спальня. Она положила футболку на кровать и зевнула, потянувшись всем телом так, что хрустнули суставы. Серёжа, оставшись один, выдохнул, провёл ладонями по лицу и, взяв с полки чистую домашнюю футболку и свободные штаны, направился в душ. Горячая вода смыла остатки напряжения, но не смогла смыть того стыдного чувства, которое поселилось внутри после того, что он делал в ванной. Он стоял под струями, упираясь ладонями в стену, и смотрел, как вода стекала по плитке. Перед глазами мелькали сегодняшние события: её руки на его плечах, её губы, касающиеся его кожи, её тихое мычание удовольствия, когда он поцеловал её глубже. И следом — его собственное бегство, дрожащие пальцы, расстёгивающие ремень, и тот момент, когда тело содрогнулось, а он сам, сгорая от стыда, не мог отвести взгляд от собственного отражения. Выйдя из душа, он переоделся и лёг в кровать, натягивая одеяло до самого подбородка. Он прикрыл глаза, но сон не шёл, а перед внутренним взором снова вспыхивали обрывки воспоминаний. Он тихо захныкал, уткнувшись лицом в подушку, и слабо, почти беззвучно постучал кулаком по матрасу. Это был жест бессилия, адресованный самому себе. Собственное тело, собственные реакции, собственные желания казались ему чем-то чуждым и неподконтрольным, и он не знал, как с этим жить дальше. Аня в гостевой спальне сняла с себя кофту и джинсы, оставшись в нижнем белье. Она встала перед большим зеркалом, встроенным в дверцу шкафа, и несколько секунд разглядывала своё отражение. На её лице не было следов недосыпа, и она тихо усмехнулась, покачав головой. В этом смехе не было ни самокритики, ни недовольства, скорее задумчивость. Она надела футболку Серёжи, которая не доходила до бёдер, и, забравшись под одеяло, ещё долго лежала, глядя в потолок и перебирая в голове сегодняшние события. Мысли крутились вокруг одного и того же: его побег. Она снова и снова возвращалась к тому, как он вздрогнул, как закусил губу, как пробормотал что-то невнятное и почти бегом скрылся за дверями лифта. Она понимала, что между ними происходило что-то, что выходило за рамки простых объятий, и что его тело, как и её, реагировало на эту близость. Аня не злилась и не обижалась, но где-то глубоко внутри поселилась тревога. Она не хотела, чтобы он стыдился того, что чувствовал, не хотела, чтобы он думал, будто с ним что-то не так. Просто он был другим, более чувствительным, более ранимым, более отзывчивым на любое прикосновение. И, возможно, именно это и делало его тем, кого она полюбила. Она прикрыла глаза и дала себе слово: в следующий раз, если такое повторится, она спросит, чтобы он почувствовал, что мог ей доверять. Уснула она только через полчаса. Серёжа же провалился в сон только под утро, когда за окнами начало сереть. Он ворочался, перебирал в голове одно и то же, корил себя за несдержанность, за то, что не мог контролировать собственное тело, как это делали, наверное, нормальные люди. Ему казалось, что он испорченный, сломанный, что в нём живёт что-то тёмное и постыдное, что однажды отпугнёт её.

***

Аня проснулась около десяти и потянулась, чувствуя, как приятно ныло тело после сна в непривычной, но удивительно удобной кровати. Не вставая, взяла телефон с тумбочки, чтобы пролистнуть сообщения и новости. Ничего нового не писали, поэтому девушка поспешила подняться с кровати и решила сначала умыться, привести себя в порядок, а потом уже переодеться. Так и сделала: умылась, собрала волосы в хвост, надела свою кофту и джинсы, после чего аккуратно сложила футболку Серёжи, положив её на край кровати. На мгновение она замерла, обняла себя за плечи, и перед глазами всплыли вчерашние объятия, его ладони на её спине, его дыхание, касающееся её шеи. Она улыбнулась своим мыслям и, выдохнув, вышла из комнаты, направляясь в офис. Серёжа проснулся ещё в пять утра. Он зевнул, потянулся, разминая затёкшие плечи, и, сунув ноги в тапочки, побрёл в ванную умываться. Через пять минут он уже вышел, накинул свой любимый халат и направился на кухню, чтобы приготовить завтрак. Он сидел в офисе на диване и завтракал приготовленными оладьями, запивая их горячим кофе. Жуя, он думал о чём-то своём, рассеянно глядя в одну точку. — Как ты вкусно ешь... — она улыбнулась, и в её улыбке читалась ласковая насмешка. — С пробуждением, спящая красавица, — он хмыкнул, поднимая на неё глаза, в которых мелькнуло что-то неуловимое. — Я-то думал, что ты до обеда продрыхнешь. — Бывает такое, организм готовится к рабочим дням, — она подошла к окну и посмотрела на город, просыпающийся внизу. — Возможно и бывает, — он пожал плечами, доел последний оладь и, взяв грязную посуду, поднялся с места. — Ты на кухню? — Да, — он направился к лифту. — Я с тобой, — она отошла от окна и пошла за ним. — Кофе хочется. — Как скажешь. На кухне он сразу включил воду и принялся мыть посуду. Аня, достав турку, начала готовить себе кофе. Она мельком взглянула на него, пытаясь понять, кто сейчас был перед ней: Серёжа или Птица? Но его спина была расслаблена, движения плавные. Решив пока не делать выводов, она дождалась, пока кофе закипит, налила его в кружку и осторожно сделала первый глоток. Серёжа тем временем домыл посуду и пересел на диван, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку. Аня повернулась к нему, облокотившись бёдрами о край стола, и тут он заговорил: — Здорово вчера время провели, правда? — он улыбнулся, но это была не та застенчивая и робкая улыбка, которую она привыкла видеть у Серёжи. Его улыбка была более уверенной, с лёгким оттенком снисходительности. — Птица... — выдохнула она, и плечи её чуть опустились, но не от страха или разочарования, а от того странного облегчения, которое всегда наступало, когда она понимала, с кем именно говорила. — Ну вот... Меня раскусили, — он театрально вздохнул, прижимая ладонь к груди, но уже через секунду ухмыльнулся широко и хищно. — Хорошо вы вчера посидели, и ты молодец, хвалю. — За что хвалишь? — она посмотрела в его янтарные глаза, стараясь понять, что скрывалось за этой похвалой. — Ну как за что? — он похлопал глазами с выражением наигранной невинности. — За то, что довела Серёжу. Так держать. Аня опустила глаза и задумалась, переваривая услышанное. Слово «довела» резануло слух, хотя она понимала, что Птица вкладывал в него какой-то свой, извращённый смысл. — Довела? Ему плохо? — она опустила глаза, и пальцы её, сжимавшие кружку, чуть побелели. Птица негромко засмеялся, но в этом смехе было столько искреннего, почти мальчишеского веселья, что Аня растерялась ещё больше. — Нет, ему хорошо, даже очень. Он у нас вообще очень чувствительный, — добавил он последнее, понизив голос до интимного, мурлыкающего тембра, и в его глазах мелькнуло что-то собственническое и гордое. — Сарказм? — она подняла глаза, поджав губы. — Нет, — Птица ухмыльнулся без тени фальши. Он действительно не врал. Он видел вчера всё: то, как Серёжа дрожал под её прикосновениями, то, как он потом бежал в ванную, и то, как долго не мог прийти в себя. В этом зрелище для Птицы не было ничего постыдного, наоборот, он испытывал странное удовольствие от того, что кто-то ещё увидел Серёжу таким, каким он был на самом деле: не гением, не миллиардером, а просто человеком из плоти и крови, способным терять контроль. И то, что Аня не испугалась, а осталась, вызывало в нём уважение. Аня вздохнула и сделала глоток кофе, пытаясь успокоить мысли, которые метались в голове. Она всё ещё не до конца понимала, что именно произошло вчера, но слова Птицы, хоть и произнесённые в его обычной насмешливой манере, поселили в ней робкую уверенность, что она не сделала ничего плохого. — Ты вчера некоторое время был с нами, да? — нарушила она тишину, и голос её прозвучал тише, чем обычно, словно она теряла часть своей смелости, находясь с ним наедине. — Верно, — он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде читался вопрос, ответ на который он, казалось, уже знал. — И что с того? — Ничего, — она отмахнулась и отвернулась к окну, допивая кофе. — Ничего так ничего, — Птица ухмыльнулся, но внутренне ждал, что она спросит ещё что-то, что захочет узнать больше о том, что он видел, о чём думал, но она молчала. Аня выпила кофе и, стараясь не смотреть на него, вымыла кружку. Он наблюдал за ней с ленивым интересом, и когда она поставила кружку на сушилку, громко вздохнул. Аня чувствовала на себе этот взгляд и понимала, что он ждал, но слова не шли. В присутствии Птицы она всегда теряла часть своей уверенности, словно он одним своим видом напоминал ей, что она вторглась на территорию, куда её не звали, и теперь должна была доказывать своё право здесь находиться. — Ну и скукотень... Вот бы чем-нибудь интересным заняться или поболтать хотя бы. — Моей компании против? — она улыбнулась, поворачиваясь к нему, и в её голосе проскользнула знакомая теплота. — Совсем не против, — Птица качнул головой, и на мгновение его янтарные глаза смягчились. — Иногда кажется, что я тебе чем-то не нравлюсь, — она пробормотала это себе под нос, скорее в пространство, чем ему, и принялась закатывать рукава кофты. Птица замер, и на секунду его лицо утратило привычное насмешливое выражение, сменившись лёгким удивлением. Он думал, что его отношение к ней очевидно: он терпел её присутствие, иногда даже находил в нём развлечение, и уж точно не считал нужным демонстрировать какую-то особую симпатию. — Да? Интересно... И почему же тебе так кажется? — он подался вперёд, голос стал ниже, глубже, а взгляд цепким, изучающим. Она подняла на него глаза и на несколько секунд замерла, не зная, как ответить. Ей казалось, что он всегда держал её на расстоянии вытянутой руки: не прогонял, но и не подпускал ближе, позволяя быть рядом с Серёжей. Она не понимала, чем заслужила эту отстранённость, и не знала, как спросить, чтобы не показаться навязчивой или, хуже того, жалкой. Но отступать было поздно: он спросил, и теперь ждал ответа, и в его глазах горел тот самый огонёк, который заставлял её сердце биться чаще. Птица посмотрел ей прямо в глаза, чуть склонив голову набок, словно он действительно хотел услышать ответ. Аня почти уверенно выдержала его взгляд, потому что под конец всё же опустила глаза, чувствуя, как чужое внимание давило на неё. — Бывают такие моменты, — она пожала плечами, поднимая взгляд и тут же снова опуская. — У меня нет причин испытывать к тебе неприязнь, по крайней мере пока что, — он постучал пальцем по колену, и в этом размеренном и ленивом жесте было что-то успокаивающее. — Пока что? — она подняла глаза, и в них мелькнул вызов, который она сама от себя не ожидала. — Всё зависит от тебя и твоих действий, — он сощурился, усмехнувшись краешком губ почти одобрительно. — На данный момент мне всё очень даже нравится, — он задумался, цокнул языком и, словно решившись, добавил: — Ладно, ради бонуса я могу ответить на три твоих любых вопроса. Можешь спрашивать о Разумовском и так далее, — он облокотился о спинку дивана, всем своим видом показывая, что готов к разговору. — Любых? — она вскинула брови, садясь рядом и уже прикидывая в голове, о чём можно спросить у того, кто, казалось, знал о Серёже больше, чем сам Серёжа. — Любых, — повторил он медленно и чётко, уже отрезая ей путь к отступлению. Аня задумалась, перебирая в голове сотню вопросов, которые роились там с самого их знакомства. Что-то о его детстве? О том, как он появился? О том, что между ними произошло, почему Серёжа так боялся его и одновременно тянулся? Но вместо всего этого она задала тот, что беспокоил её прямо сейчас. — Не знаю, может, я надумываю, но Серёжа пару раз подозрительно уходил... — она облокотилась о спинку, глядя в его янтарные глаза и пытаясь понять, не переступала ли она черту. — Скорее всего, в этом ничего нет, но вдруг я делаю что-то не так и он... Можешь ответить? — Ты сейчас серьёзно? Не понимаешь? — он усмехнулся, и в его голосе прозвучало столько искреннего изумления, что она на мгновение растерялась. Она задумалась, пытаясь расшифровать эту усмешку, но ответ не приходил, и она, качнув головой, пробормотала: — Ладно, не отвечай. Птица закусил губу, а в его янтарных глазах мелькнул азартный блеск. Аня неосознанно опустила взгляд на его губы, задержалась на них на долю секунды и тут же отвела глаза в сторону, ругая себя за эту глупую, совершенно неконтролируемую реакцию. Это ведь был не Серёжа. — Я могу навести тебя на мысль, почему он уходил, — в его голосе появилась та самая мурлыкающая интонация, от которой у неё по спине бежали мурашки. — Попробуй, — она посмотрела ему в глаза, принимая вызов. Птица поднялся с дивана плавным, кошачьим движением и встал напротив неё, глядя сверху вниз с выражением лёгкого превосходства. — Ну, смотри: вы оба взрослые люди, тем более встречаетесь, и иногда вам хочется большего, чем просто поцелуи в щёку и обнимашки, верно я говорю? Аня прикрыла глаза и опустила голову, чувствуя, как к щекам прилила кровь. Она и сама догадывалась об этом, но услышать подтверждение из уст Птицы, произнесённое так прямо и без обиняков, было совсем другим. — Всё, поняла, — выдохнула она приглушённым голосом. — Вот именно, что понятно, — он усмехнулся и, обойдя диван, встал у неё за спиной, и Аня кожей почувствовала исходящий от него жар ещё до того, как его дыхание коснулось её уха. — Ты с ним играешь, играешь, доводишь до крайности и целуешь в конце в щёку, а он очень чувствительный, — последнее слово он прошептал, растягивая его, и горячий воздух опалил кожу за ухом, заставляя её непроизвольно дёрнуть плечом. — Получается в итоге: возбудим, но не дадим, — он усмехнулся, и в этой короткой усмешке Аня расслышала не только привычный сарказм, но и какое-то искорёженное подобие заботы, которое Птица выражал единственным доступным ему способом: через грубоватую прямоту и отсутствие стеснения, — и ему приходится доводить всё до конца самому. Аня повернула голову, и её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. Янтарные глаза смотрели на неё в упор, и в них плясали искорки, которые показывали: «проверка — выдержишь ли?» Она выдержала, хотя сердце колотилось, а ладони чуть вспотели. — Можно и не уходить... — прошептала она тихо и одновременно слишком смело. — Как будто я знаю, как действовать. В этих словах была вся её нынешняя растерянность: двадцать три года, ни одних серьёзных отношений до Серёжи, полное отсутствие опыта и при этом острое желание сделать всё правильно, не спугнуть, не навредить. Она действительно не знала, как действовать, и признаваться в этом Птице было странно, но почему-то легче, чем если бы она сказала это самому Серёже. — Тогда у тебя есть все шансы научиться, — Птица похлопал её по плечу, а его тяжёлая и горячая ладонь на секунду задержалась, прежде чем он убрал руку и, обойдя диван, опустился на своё место. Аня проводила его взглядом и, оставшись сидеть, провела ладонью по лицу, чувствуя, как горели щёки. Глубокий, почти судорожный вздох вырвался из груди. Догадаться было не сложно, она и сама уже начала подозревать, что причина его побегов лежала где-то в этой плоскости, но услышать подтверждение, да ещё и в такой форме, от того, кто знал Серёжу лучше всех... Это было отрезвляюще. И вместе с тем перед ней вставал закономерный, пугающий вопрос: что теперь делать ей? Действовать — иного выхода Птица ей не оставил, да она и сама хотела этого, и Серёжа, судя по всему, тоже. От одной этой мысли внутри всё сжималось в тугой, тревожный узел, который не имел ничего общего со страхом. — Наверное... — она повела плечом и машинально потёрла то место, где только что лежала его ладонь. — У тебя рука тяжёлая. — Уж прости, какая есть, — Птица хмыкнул, откидываясь на спинку дивана, но извинения были фальшивые. Он чуть наклонил голову, посмотрев в её карие глаза. — Следующий вопрос. Аня выдохнула и, усилием воли взяв себя в руки, заставила мысли переключиться. У неё оставалось ещё два вопроса, два шанса узнать то, что она, возможно, никогда не решилась бы спросить у самого Серёжи. — После поимки Айры и его людей мы с Серёжей разговаривали об этом. Он сказал, что ты... — она запнулась, подбирая слова и чувствуя, как внутри снова поднималась волна противоречивых чувств: она знала, что Птица убивал, знала, что он делал это без жалости, и всё же не могла заставить себя осуждать его так, как осуждал бы любой нормальный человек, — сказал, что ты не оставляешь никого, кто опасен для вас, в живых... Но ты не убил Айру, его советника, и Владимира. Что там произошло? Птица тяжело и протяжно вздохнул с таким видом, будто услышал самый нудный вопрос на свете. — Эти идиоты ворвались в мой дом посреди ночи и хотели меня застрелить, да ещё и рылись в моих личных данных. Мне после этого надо было их всех обнять и мирно отпустить? — М-да, разумно, — она пожала плечами, но про себя подумала: «но слишком жестоко». — А тех я оставил в живых, потому что они мне показались интересными. Вот и всё, в принципе, — он пожал плечами и, бросив на неё короткий взгляд, напомнил: — Последний вопрос. — Да, Проценко умный парень, — она слегка улыбнулась, думая о том, как Володя, сам того не зная, попал в категорию «интересных» и благодаря этому остался жив. — Последний вопрос, хм... — она задумалась, перебирая варианты, но ни один не казался достаточно важным, чтобы тратить на него последнюю возможность. Птица, сцепив руки в замок, отвернулся к окну и принялся рассматривать заснеженный город, терпеливо ожидая. — А если нет больше вопросов? — Тогда могу дать небольшой совет вашим с Сергеем отношениям. Если хочешь, конечно, — он повернулся к ней, а в глазах мелькнул огонёк, который не предвещал ничего хорошего. — Слушаю, — она посмотрела ему прямо в глаза, готовая к чему угодно. — В плане постельных отношений Серёжа предпочитает быть с женщиной снизу, то есть принимающим. Это его маленькая секретная мечта, — Птица усмехнулся, наблюдая за тем, как её глаза расширились, а на щеках проступил румянец, и продолжил с той же лёгкой, почти невинной интонацией: — Не ловелас тебе, милая, попался, а скромный девственник. Аня чуть нахмурилась, брови сошлись на переносице. Она ожидала от Птицы чего угодно, но эти слова застали её врасплох, и она не успела скрыть своего удивления. — Подожди… То есть у него совсем никого не было? — вырвалось у неё раньше, чем она успела прикусить язык. — Я же сказал: дев-ствен-ник, — по слогам, смакуя каждый звук, повторил Птица, и в его голосе прозвучало столько же насмешки, сколько и неуловимого удовлетворения. — Что, удивлена? Аня опустила глаза. Удивлена — не то слово. Она переваривала услышанное, и внутри у неё смешалось сразу несколько чувств: растерянность, почти собственническое облегчение и одновременно с этим острый укол ответственности. Серёжа, взрослый мужчина, миллиардер, гений, в которого были влюблены, наверное, тысячи женщин по всей стране, не был близок ни с кем. Никогда. И она оказалась первой. — Я думала… — она запнулась, не зная, как сформулировать то, что крутилось в голове. — Ты говорил о его предпочтениях, и я решила, что у него был кто-то… до меня. — Не парься, никого у него до тебя не было. Я знаю о нём всё, что можно и что нельзя, — отрезал Птица с ноткой стали, которая тут же исчезла, сменившись привычной лёгкой насмешкой. — Так что, милая, поле непаханое. Осваивай. Буду надеяться, что вы оба не будете брёвнами в постели, иначе мне за вас будет очень стыдно, — слегка поддразнил, цокнув языком. — Во-вторых..? — она вздохнула, скрестив руки на груди, пытаясь скрыть за этим жестом свою растерянность. — Во-вторых, хоть кто-то из вас должен быть увереннее и делать первые шаги. Вы оба чего-то хотите, но оба тупите, — он произнёс это без насмешки, серьёзно, и от этого его слова прозвучали ещё убедительнее. — Не тупим, а ждём подходящего момента, — она отвернулась, пряча смущённую улыбку, но тут же снова посмотрела на него. — Я поняла тебя. — Ну и как бонус могу перечислить все слабые точки на его теле и немного извращённых фетишей, — он невинно похлопал глазами. Аня, сощурившись, отрезала: — Не надо. — Да ладно тебе, не скромничай. Сама-то кайфуешь при виде лихорадочно блестящих от возбуждения глаз и смущённого лица, — он хмыкнул и, чуть пожав плечами, добавил: — А может, я и не прав. — Может... — она поджала губы, поправляя рукава кофты и чувствуя, как кончики пальцев слегка подрагивали. — Странно обсуждать это с тобой. — А кто тебе ещё всё об этом расскажет, если не я? Он? — Птица усмехнулся, и в этой усмешке была целая гамма чувств: от снисходительности до странной заботы. — Да его распинать невозможно, он только покраснеет и начнёт заикаться. — Характер такой у него, — она вздохнула, признавая его правоту. — Так что? Согласна или нет? — Ты о чём? — она наклонила голову, не совсем понимая, к чему он клонит. — О его слабостях, — он хитро улыбнулся и, свесив голову с дивана вниз, посмотрел на неё снизу вверх с выражением мальчишеского озорства. — И ты так просто о них скажешь? — Аня чуть склонила голову, и в её голосе проскользнула осторожность, потому что она ещё не до конца верила, что этот разговор вообще происходит. — А кто сказал, что я раскрою все карты сразу? — Птица уже откинулся на спинку дивана и посмотрел на неё с выражением лёгкого превосходства. — Половина информации, а дальше ты действуешь самостоятельно. Он произнёс это так, будто оказывал ей величайшую услугу, хотя сам в глубине души ещё не решил, зачем вообще затеял этот разговор. Может, ему просто нравилось видеть, как она краснела и отводила глаза? А может, он устал наблюдать за тем, как эти двое ходили вокруг да около, мучая себя и друг друга, и решил, что небольшой толчок с его стороны не повредит? Аня пожала плечами, ведь действительно понятия не имела, как вести себя в такой ситуации. Вся её уверенность, когда дело касалось работы, друзей, семьи, куда-то испарялась, стоило ей остаться наедине с Серёжей и его реакциями на её прикосновения. А теперь ещё и Птица со своими советами... В янтарных глазах Птицы вспыхнул азартный блеск, и он придвинулся ближе, когда она села рядом с ним. Аня ощутила исходящий от него жар ещё до того, как его ладонь легла на её плечо. — Итак... — он наклонился к её уху, говоря тише, интимнее, с бархатной хрипотцой, от которой у неё мурашки бежали по спине. — Он очень любит, когда его гладят, обнимают и хвалят. Ему этого по жизни очень не хватает, так что в сексе без нежностей и сюсюканий не обойтись, — он сделал короткую паузу, проверяя её реакцию, и, заметив, как она замерла, продолжил с той же вкрадчивой, почти мурлыкающей интонацией: — У него очень чувствительная грудь и живот, так что если ты их нежно поцелуешь или погладишь, то увидишь, что его тело сразу покроется мурашками, а сам он сильно покраснеет и, очень возможно, застонет от того, насколько ему приятно. Он говорил это, а сам не до конца понимал, зачем. Хотел помочь развитию их отношений? Просто дразнил её интимными подробностями, зная, что она из верующей семьи и девственница, и получал от этого извращённое удовольствие? Может, лучше было промолчать? Зачем ей эта информация вообще? Эти двое вообще когда-нибудь до постельных отношений дойдут или будут только мямлить да за ручки держаться? Аня слушала, не отрывая взгляда от его лица. Она не пыталась скрыть своего смущения, это было бы бесполезно, но и не отшатнулась. Она впитывала его слова, как впитывала всё, что касалось Серёжи, потому что хотела понять его, хотела научиться быть для него тем, в ком он нуждался. И когда Птица закончил, она опустила глаза и хрустнула пальцами. Он усмехнулся, заметив этот жест. Усмешка вышла кривоватой, но в ней не было насмешки, скорее удовлетворение от того, что она восприняла его слова всерьёз. Приложив палец к губам, он подмигнул: — Только этот разговор будет нашим маленьким секретом. Она кивнула и выдохнула, чувствуя, как напряжение медленно отпускало плечи: — Хорошо. — Вот и славно, — он поднялся с места и направился к лифту, нажимая на кнопку вызова. Аня встала с дивана, одёрнув край кофты, который задрался, пока она сидела, и посмотрела на Птицу, уже стоявшего у лифта с ленивым выражением лица. — Ты куда? — В свою спальню. Хочу почитать книгу, — он нажал кнопку вызова и, не оборачиваясь, шагнул в открывшиеся двери, даже не ожидая, пока она примет решение. — А с тобой можно? Рядом поваляться? — Можно, но только соблюдай тишину, — он прислонился плечом к прозрачной стене, глядя на неё сверху вниз с снисходительным ожиданием, которое заменяло ему приглашение. — Да, молчать буду, — она зашла следом, и двери лифта закрылись. — Я могила, можешь на меня положиться, рта не раскрою, — Аня улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку, хотя внутри ещё теплился осадок от их предыдущего разговора, когда Птица обсуждал её отношения с Серёжей и заставил краснеть до корней волос. — Я запомнил, — он хмыкнул с лёгкой долей ехидства. В офисе Птица, не замедляя шага, подошёл к полке, взял книгу в тёмном переплёте и, перекидывая её из руки в руку, направился в спальню. Там он сел на кровать, прислонившись спиной к изголовью, открыл на нужной странице и погрузился в чтение с тем сосредоточенным, почти отрешённым видом. Аня легла рядом, заложив руки за голову и прикрыв глаза. Она собиралась просто полежать, может, подремать, но тишина, которую Птица установил как непреложное правило, оказалась не такой уж и мёртвой. Шелест страниц, его размеренное дыхание, иногда были слышны тихие вздохи, когда он переворачивал страницу особенно осторожно, боясь помять уголок. Это успокаивало. — Не вслух? — тихо прошептала она, не открывая глаз. — Нет, — коротко ответил он, не отрываясь от текста. Но через некоторое время Аня услышала, как он зачитал какую-то особенно понравившуюся ему цитату глухим, низким голосом, который, казалось, совсем не предназначен для чтения вслух. Он делал это не для неё, скорее для себя, пробуя слова на вкус, но она всё равно слушала, затаив дыхание, и улыбалась краешком губ. Иногда она приоткрывала глаза и видела, как Птица, чуть нахмурившись, подчёркивал что-то карандашом на полях резким, отрывистым движением. Сначала Аня пыталась занять себя телефоном: пролистала новости, ответила на пару сообщений, но вскоре отложила его в сторону. Тишина, нарушаемая только его тихим голосом и шелестом страниц, оказалась куда более притягательной, чем любой контент. Иногда она приподнималась на локте и заглядывала в книгу, пробегая глазами несколько строчек, прежде чем он переворачивал страницу. Птица косился на неё, но ничего не говорил, просто не считая нужным комментировать. Один раз она хотела что-то сказать, но вовремя прикусила язык, вспомнив, что обещала быть тихой. Наконец Птица дочитал почти до конца, закрыл книгу с глухим стуком и, повернувшись к Ане, посмотрел на неё выжидающе. В его янтарных глазах плясали искорки, потому он он знал, что она всё это время не просто лежала, а слушала и ждала. — А теперь слушаю комментарии. — Ты страницы быстро перелистывал, — Аня улыбнулась, приподнимаясь на локтях. — Но я успевала. — И какой момент тебе понравился из тобой прочитанного сюжета? — Развязка. — С этим соглашусь, — его пальцы рассеянно погладили корешок книги. — В книгах мне нравятся развязки сюжета, там прям… бум! — она показала руками «взрыв» около головы, и этот десткий и непосредственный жест, вызвал у Птицы короткую усмешку. — А мне больше всего нравится середина, где всё самое интересное только начинается, особенно в детективах. Где герои ищут убийцу, улики и составляют его портрет, а ты уже давным-давно догадался и тебе остаётся только ждать развязки, чтобы подтвердить свои догадки. — Середина бывает настолько интригующей, что хочется перелистнуть сразу на последние страницы, — она взяла его книгу и принялась листать, пробегая глазами по строчкам, которые он читал ей вслух. — Люблю читать книги за один захват. — Я всегда читаю по большей половине книги за один раз, чтобы обдумать сюжет, героев и понять, нравится мне данное произведение или нет. — И сколько книг ты начал, но не дочитал? — она погладила страницы, чувствуя под пальцами шероховатость бумаги. — Дочитал абсолютно все, — он хмыкнул с оттенком гордости, который Птица не пытался скрыть. — Красавчик прям, — она улыбнулась, закрывая книгу и откладывая её в сторону. — Знаю, — он ухмыльнулся и потянулся всем телом, хрустнув суставами, а потом провёл пальцами по коже на руках и недовольно цокнул языком. Сухая кожа на костяшках раздражала его куда больше, чем он готов был признать. Он открыл ящик тумбы, достал оттуда тюбик с кремом для рук и начал наносить его, втирая короткими, уверенными движениями. — Разве не приятно услышать это от другого человека? — Аня протянула руку, кивнув на крем, и он, поняв её без слов, выдавил немного на её ладонь. — Приятно, приятно, — он поставил тюбик на тумбу и принялся растирать крем по своим рукам, а она последовала его примеру, чувствуя, как кожа впитывает прохладную влагу. — Он совсем за собой не ухаживает. Кожа сухая, как не знаю у кого. Птица проворчал это себе под нос, заканчивая втирать крем, и Аня вдруг поняла, что он говорил о Серёже. В его голосе не было злости, было какое-то лёгкое ворчание. — Для этого у него есть ты, — она потёрла руки и улыбнулась, а он закатил глаза. — Ему бы и самому надо за собой ухаживать, хотя ему это нахер не надо, сидит только за своим ноутбуком и тычется в экран. — Программист, — вставила она ещё одно оправдание, прекрасно понимая, что Птица прав, но чувствуя необходимость хоть немного защитить Серёжу. — Но ты прав, да, я помню, что ты всегда прав. — Ему пока подзатыльника не дашь, он будет за ноутом сидеть в одной позе и даже поесть забудет, — Птица лишь хмыкнул. — Без подзатыльника справлюсь, — она улыбнулась, и её пальцы на мгновение сжались в кулак. — Как скажешь, — он пожал плечами, но тут же добавил: — Но тогда надо его потрясти хотя бы, а то он так тебя не услышит. — Ой, не нагоняй жути, — она хмыкнула, хотя внутри что-то дрогнуло: она и сама не раз видела, что Серёжа иногда уходил в работу. — Я серьёзно. Он сильно погружается в работу, что не замечает никого и ничего вокруг. — М-да… Ну ничего страшного, — она улыбнулась, но улыбка вышла чуть натянутой, и Птица, кажется, это заметил, но комментировать не стал. Они замолчали. Аня, всё ещё лёжа на спине, разглядывала потолок, а Птица сидел, откинувшись на изголовье, и перебирал пальцами край одеяла. Через некоторое время она нарушила тишину: — Слушай, а тебе мюзиклы нравятся? — Нравятся, — он кивнул, отрываясь от своих мыслей, посмотрев с удивлением от того, что она вообще решила задать такой вопрос. — Хорошо… — она взяла телефон и принялась что-то искать, и по тому, как загорелись её глаза, Птица понял, что она что-то задумала. — И зачем ты это спросила? — он вопросительно поднял бровь. — Ага, интересно стало, — она посмотрела ему в глаза и улыбнулась. — Сегодня вечером будут мюзикл какой-то показывать. Метнёмся? — Я только за, надоело целыми днями дома сидеть. Аня листала ленту мюзиклов, и на её губах играла лёгкая усмешка, которая Птице показалась подозрительной. — Вот-вот, Серёжа, например, совсем как внешнее устройство дивана, — она тихо посмеялась, но, поймав его взгляд, тут же поправилась. — Ну, в хорошем смысле. Уютный. — Ха-ха, как смешно, — он фыркнул, хотя в глубине души не мог не признать, что насчёт Серёжи она попала в точку: тот действительно мог сутками не вставать с места, уткнувшись в монитор. Но на его, Птицы, счёт это сравнение точно не работало. — Только диванное устройство здесь одно, и это не я. — Ну, не скромничай, ты тоже любишь поваляться, — она улыбнулась, кивая на подушку, которую он всё ещё прижимал к себе. — Я люблю комфорт, а это разные вещи, — он лениво повёл плечом, давая понять, что дискуссия окончена. — Ладно-ладно, — Аня примирительно подняла ладони и, сменив тему, спросила с нотками ностальгии и азарта: — А помнишь, как мы с тобой тогда гоняли на машине? Вот уж где ты точно не был «устройством дивана». — Конечно помню, — он усмехнулся с явным удовольствием. — И сегодня тоже планирую погонять. Надеюсь, ты не растеряла сноровку держаться за ручку двери? — Не растеряла, —она пробубнила это себе под нос, а потом резко оживилась, развернув телефон экраном к нему. — Смотри, что сегодня есть — мюзикл «Мастер и Маргарита». Птица прочитал описание, пробежал глазами по строчкам, и его губы дрогнули в той самой ухмылке, которая означала: «одобряю». — Я согласен. Аня отложила телефон в сторону и, сцепив руки на животе, уставилась в потолок, уже предвкушая вечер. — Осталось только подождать до семи часов. — Ты будешь заходить к себе домой, чтобы переодеться? — Да, скорее всего домой схожу, а ты заедешь, да? К семи? — Естественно. Ровно в семь уже буду у твоего дома, и ты должна уже быть готовой. — Что бы надеть?.. — тихо спросила она саму себя растерянно и одновременно предвкушающе. — Какое-нибудь элегантное платье, желательно чёрного цвета, — Птица произнёс это с такой уверенностью, словно точно знал, что ей пойдёт. — Спасибо за подсказку, быть может, я буду выглядеть моднее, чем ты, — она улыбнулась, посмотрев на него с лёгким вызовом в глазах. — Это мы ещё посмотрим, — он усмехнулся, сверкнув янтарными глаза в полумраке спальни. — Уверен в себе, да? — она наклонила голову набок, улыбаясь. — Конечно, как и всегда, — он хмыкнул. — А я тоже… Уверена. Она хрустнула пальцами, заставив этим жестом Птицу ухмыльнуться уголком губ. Аня, заметив это, улыбнулась шире и легла спиной на кровать, закинув руки за голову. Настроение почему-то поднялось. Птица лёг на кровать животом и тихо, почти неслышно мурлыкнул, подминая под себя подушку. Этот низкий, вибрирующий звук разнёсся по спальне, и Аня, услышав его, повернула голову. Он лежал расслабленный, уткнувшись лицом в подушку. Она смотрела на него и понимала, что провести рукой по этим волосам, как она сделала бы с Серёжей, сейчас не могла себе позволить, потому что с Птицей всё было иначе, и границы здесь были проведены жирной, несмываемой линией. — Как ты это делаешь? — Что именно? — он посмотрел на неё, подперев щёку кулаком. — Мурчишь, как кот, — она хмыкнула. — Не знаю, оно само как-то, — он пожал плечами и помотылял ногами в воздухе, и этот жест никак не вязался с образом опасного хищника, которым он был всего полчаса назад. — Коты мурчат от удовольствия, значит, тебе что-то до ужаса нравится, — она улыбнулась и прикрыла глаза. — И скорее всего, нравится эта мягкая кровать. — Да, нравится. Тут не поспоришь, — он положил голову на подушку и затих. Тишина, наступившая после этого короткого обмена репликами, была не напряжённой. Аня, глядя в потолок, думала о том, как странно переплелись их жизни: ещё недавно она боялась Птицу, а теперь лежала с ним в одной спальне, обсуждала мюзиклы и слушала, как он мурлычет в подушку. — А ты знаешь, почему в кино нельзя ходить одному? — нарушила тишину Аня. — Почему? — он вопросительно поднял бровь, уже предчувствуя какую-то глупость. — Если подавишься попкорном, некому будет делать приём… как там его… Приём Хеймлиха, — она улыбнулась. — Приём Геймлиха, — поправил он с лёгким раздражением. — На протяжении десяти лет ходим в кино одни и ещё ни разу не подавились попкорном, потому что не болтали во время просмотра. Аня тихо посмеялась, уткнувшись носом в своё плечо, заставив Птицу на мгновение замереть. Он не понимал, что смешного она нашла в его словах, но её смех почему-то не раздражал. — Над чем смеёшься? Мне тоже интересно, — он придвинулся ближе, и его янтарные глаза оказались совсем рядом. — Да неважно, сама себе пошутила, — она выдохнула, успокаиваясь. — Сама пошутила, сама посмеялась… Оригинально. — Очень, — она хмыкнула. Птица зевнул, прикрывая рот ладонью, и его веки чуть потяжелели. Скука, которая подкрадывалась к нему в те редкие моменты, когда не было ни опасности, ни развлечений, ни Серёжи, которого можно было бы подкалывать, сейчас навалилась с новой силой. Он лениво потянулся и, не скрывая зевоты, произнёс: — Мне ещё никогда не было так скучно… — Обидно слышать, конечно, — она вскинула брови, но в её голосе не было настоящей обиды, скорее удивление. — Да я не об этом, — он криво усмехнулся, словно сам не ожидал, что придётся объяснять. — Сам факт бездействия меня раздражает, а если мне скучно, мне нравится дразнить или доставать Разумовского. — А ему нравится, если ты его дразнишь? — Смотря в каких ситуациях, — он пожал плечами, задумчиво посмотрев в сторону. — Но, в основном, он не против. Он не стал уточнять, что именно подразумевал под этим «смотря в каких». Аня и сама уже видела достаточно, чтобы понять, что за колкостями и насмешками, которые Птица отпускал с таким самодовольным видом, скрывалось нечто большее, чем желание позлить. Иногда это были попытки привлечь к себе внимание, вырвать хоть какую-то реакцию, а порой, особенно в последние недели, когда между ними повисла старая и не зажившая рана, эти дразнилки становились острее, злее, словно Птица проверял границы дозволенного, нарываясь на ответный удар, чтобы хоть что-то почувствовать. Аня задумалась, переваривая услышанное. Она вспомнила, как Серёжа краснел и смущался, когда Птица появился в тот неподходящий момент, и как он потом, уже наедине с ней, вздыхал и говорил, что Птица «опять его доставал». — Странно… Мне бы не нравилось, не люблю, когда дразнят. — Но это ещё смотря как, — он хмыкнул. — Если вести себя как мудак, то и мне такое не понравится. Он не стал развивать мысль. Всё, что он делал, имело смысл и цель, и если его дразнилки иногда переходили черту, то лишь потому, что другой способ достучаться до Разумовского был ему недоступен. Это хорошо было видно в том, как он появился в ту ночь, чтобы защитить Серёжу от самого себя. Аня пожала плечами, не зная, что ответить, пытаясь понять природу их отношений. Птица посмотрел на время, и его брови чуть сдвинулись к переносице. — Всего лишь два часа дня… Как долго ещё ждать. — Нужно чем-то заняться, не хочется быть внешним устройством… кровати, — она улыбнулась, вспоминая свою же шутку про диван. — Согласен на что угодно, лишь бы не страдать от скуки. — Ну, давай подумаем, — она задумалась, перебирая в голове варианты. Птица тоже задумался, глядя вперёд невидящим взглядом. Идей не было. Абсолютно никаких. Скука, казалось, выжгла все мысли, оставив только раздражение от собственного бездействия. — Ну, смотри, — она размышляла вслух, загибая пальцы, — смотреть фильм скучно, шахматы или шашки скучно, книгу уже прочитали… — Бля, точно, надо нам еду приготовить. В доме жрать нечего, — в его глазах мелькнул азарт. — Оо! — она улыбнулась. — Знаешь, что хочу? Хочу салат с кальмаром. — Ну у тебя и хотелки. Сейчас закажу продукты, и сделаешь себе салат. — Хм, твоя фантазия в этом деле лучше, — она улыбнулась, признавая, что у Птицы, при всей его колючести, был талант организовывать всё быстро и чётко. Он набрал номер доставки и заказал нужные продукты, а потом отложил телефон и посмотрел на неё: — Через десять минут всё привезут. — Спасибо, — медленно произнесла Аня, беря телефон, чтобы освежить в памяти рецепт салата с кальмаром. Она готовила его всего пару раз, и то под маминым руководством, так что сейчас, открыв заметки, она чуть нахмурилась, вчитываясь в собственные прошлогодние пометки. Птица тем временем пробежался глазами по рецептам карбонары и лёгкого овощного супа. Не то чтобы он нуждался в инструкциях, но привычка проверять себя, заложенная ещё в те времена, когда он только начинал осваивать кухню, давала о себе знать. Убедившись, что ничего не забыл, он поднялся и направился к лифту, чтобы забрать заказанные продукты, а когда через несколько минут вернулся с ящиками, то принялся деловито расставлять ингредиенты на столешнице. Аня собрала волосы в небрежный пучок и вышла из комнаты, следуя на кухню. Птица уже разложил перед собой миски, кастрюлю и разделочную доску и теперь, закатав рукава чёрной рубахи, нарезал бекон для карбонары. Его пальцы двигались без суеты и лишних движений. Она что-то тихо пропела себе под нос, раскладывая перед собой всё необходимое для салата: яйца, уже отваренный кальмар, лук, майонез. Она взяла доску и принялась нарезать кальмар тонкими полукольцами, стараясь, чтобы они получались ровными. Птица во время готовки то и дело проговаривал вслух обрывки каких-то стихотворений, потому что ритм нарезки овощей сам собой вызывал в памяти знакомые строки. Аня сначала не придавала этому значения, но потом, когда он в очередной раз пробормотал что-то себе под нос, оторвалась от салата и посмотрела на него вопросительно. Он хмыкнул, кидая макароны в закипевшую воду. — Если хочешь, то могу и прочитать, — и, не дожидаясь ответа, налил воду во вторую кастрюлю, включил плиту и принялся нарезать овощи для супа. — Хочу, читай, — она улыбнулась, почти закончив с салатом. И он начал негромко с чуть ленивой интонацией читать. «Мы любим тех, кто нас не любит, мы губим тех, кто в нас влюблён…» — его голос заполнил по кухне, смешиваясь с шипением масла на сковороде и стуком ножа о разделочную доску. Аня замерла, не донеся ложку до салата, и слушала, не перебивая. Когда он дошёл до последних строк — «Мы любим тех, кто нас не любит, что губим тех, кто в нас влюблён» — и замолчал, проверяя готовность макарон, она выдохнула и села за стол, пододвигая к себе небольшую порцию салата. — Красивый стих, спасибо, что прочитал. — Да не за что, — он переложил макароны в другую кастрюлю и добавил соус, а затем снова вернулся к плите, где уже закипал суп, и принялся нарезать помидоры и огурцы для овощного салата. Аня попробовала свой салат и, медленно прожевав, кивнула самой себе: неплохо, хотя в следующий раз стоило бы добавить чуть меньше лука. Она доела порцию и теперь просто сидела, наблюдая за Птицей, за тем, как он двигался по кухне, как его пальцы касались рукоятки ножа, как он пробовал бульон, чуть прищурившись, и добавлял ещё щепотку соли. Через час все блюда были готовы, и он, выдохнув с облегчением, опустился на стул, откидывая голову назад и прикрывая глаза. — Молодец, — Аня улыбнулась ему тепло и ласково. — Знаю, — он самоуверенно хмыкнул. — Теперь у нас еды хватит больше чем на одну неделю. Полуфабрикатами питаться полжизни уже надоело. — Не то что надоело, это вредно. — Ну, и это тоже, — он размял плечи и, бросив короткий взгляд на холодильник, поднялся. — Пожалуй, тоже поем. Он достал из холодильника кусок сырого мяса, тёмно-красного, уже нарезанного тонкими ломтями, и, не отходя от столешницы, откусил, убирая тыльной стороной ладони кровь, которая потекла по подбородку. — Птица, оно же… сырое, — Аня недоумённо посмотрела на него, чуть наклонив голову, а в голосе не было ни отвращения, ни осуждения, только искреннее удивление, смешанное с желанием понять. — Я знаю, — он облизнулся и, сверкнув клыками, оторвал ещё кусок. Мясо поддавалось легко, розоватый сок стекал по его пальцам, и он, не отрываясь от еды, слизнул его быстрым движением языка. «Оправдывает его имя…» — промелькнуло в голове у Ани, и она несколько секунд изучала взглядом его лицо, задерживаясь на том, как двигалась его челюсть, как напрягались желваки, когда он пережёвывал сырую плоть. В этом зрелище не было ничего показного: Птица не пытался её шокировать или впечатлить, он просто ел то, что было для него естественной пищей, и делал это со спокойным удовольствием, с каким обычный человек поглощал бы хорошо прожаренный стейк. Она отвернулась, уставившись в окно, чтобы не смущать его своим разглядыванием, но краем глаза всё равно продолжала наблюдать. Он убрал кровь с уголка губ, облизнув кончик пальца, и спокойно доел обед, тихо и довольно урча. В эти минуты его природа проступала особенно явно: жёлтые глаза с вытянутыми в тонкую щель зрачками, удлинённые клыки, которыми он без усилий разрывал мясо, едва уловимая вибрация в груди, сопровождавшая каждый выдох. Аня, покосившись на него, снова задержалась взглядом на этих глазах, и ей вдруг подумалось, что если бы она увидела их впервые сейчас, без всего того, что уже знала о нём, то, наверное, испугалась бы. Но сейчас, глядя, как он доедал, она испытывала скорее любопытство, смешанное с тем особенным чувством, какое бывало у человека, допущенного к чужой тайне. — Какой-то ты слишком необычный, — она уже не таилась, разглядывая его в упор с непосредственностью. Её карие глаза скользнули от его лица к рукам, потом снова поднялись к глазам, которые начинали возвращаться к своему привычному янтарному оттенку. — Глаза неземного цвета, мясо сырое с кровью только что съел, имя необычное, — она чуть нахмурилась, наклонив голову, и продолжила перечислять, загибая пальцы: — Клыки имеются… Он вытер уголки губ салфеткой, когда доел, и Аня увидела, как его глаза снова стали прежнего янтарного цвета, без той хищной желтизны, что пульсировала в них минуту назад, а зрачки пришли в норму. Клыки тоже сделались короче, почти как у обычного человека, лишь самую малость острее. Он посмотрел на неё и вопросительно поднял бровь. — Что? Я просто прокомментировала… — она пожала плечами без капли вызова. — Ну, не всему же в жизни быть обычному, — он налил себе стакан воды и отпил глоток, задумавшись на секунду. — Раз на то пошло, может, у тебя и крылья есть? — она спросила это осторожно, почти шёпотом, и мягко улыбнулась. — Может быть и есть, кто знает, — он ухмыльнулся и, допив воду, принялся мыть грязную посуду. Аня представила себе это зрелище: огромные чёрные крылья за его спиной, раскинувшиеся во всю ширь, с острыми, как лезвия, краями перьев, и ей вдруг стало почти обидно, что она, скорее всего, никогда их не увидит. — Мм… Было бы красиво, наверное, — она распустила волосы и принялась переделывать хвост, затягивая резинку потуже. — Не сомневаюсь в этом, — он вытер руки и посмотрел на время. — Уже почти пять часов вечера, я успел приготовить еду, поесть и с тобой поболтать. Просто отлично. — А дальше мюзикл, — она предвкушающе улыбнулась и встала со стула, разминая затёкшую спину. — Так, думаю, мне пора домой. — Давай, шуруй. Чтобы к семи была готова и одета с иголочки. — Слушаюсь, босс! — она посмеялась и направилась к выходу из кухни, а затем, забежав в офис, надела куртку и вышла из башни. Птица усмехнулся ей вслед и потянулся всем телом, разминая плечи и шею, а потом спустился в офис и принялся неспешно собираться. Если классика подразумевала собой чёрное и белое, то у него это было чёрное и красное. Внимательно пересмотрев содержимое гардероба, он остановил выбор на чёрной рубахе с длинными рукавами, чёрных официальных штанах и красном приталенном пиджаке, который сидел на нём идеально, подчёркивая линию плеч. Расстегнул рубаху на первые две пуговицы, поправил воротник, на запястье застегнул массивные золотые часы. Волосы собрал в небольшой хвост на затылке, оставив несколько прядей свободно спадать на лицо. В завершение нанёс одеколон и, обув чёрные лакированные туфли, по своему обычаю надел солнечные очки. Ровно в семь он уже ждал её у подъезда.

***

Аня стояла перед зеркалом в своей квартире и вглядывалась в отражение с тревожно-приятным волнением, какое всегда предшествовало её встречам с Птицей. Она перебрала почти всё, что висело в шкафу, прежде чем остановилась на чёрном, обтягивающем платье, чуть ниже колена, с длинными рукавами и открытой спиной, где по бокам разреза шли тонкие кружева. Она купила его в Москве, когда они летали в деревню, и тогда, глядя на себя в примерочной, подумала, что когда-нибудь обязательно его наденет. Этот день настал. С Серёжей можно было одеваться как угодно, он всё равно смотрел бы на неё с восхищением. Но Птица… Птица видел всё, и его взгляд требовал соответствия. Она распустила волосы и собрала лишь несколько прядей у висков, заколов их маленькой серебристой заколкой. На ноги надела туфли на небольшом каблуке. Макияж наносить не стала, только брызнула на запястья любимые духи с ванилью и шоколадом. Без двадцати семь она уже была готова. Накинув куртку поверх платья, она вышла из квартиры и спустилась по лестнице. Вечерний мороз обжёг щёки, едва она переступила порог подъезда. Она поёжилась и, найдя глазами знакомый красный спорткар, припаркованный у обочины, быстро зашагала к нему. Открыв переднюю дверцу, она скользнула на мягкое сиденье и захлопнула дверь, мелко задрожав, а потом выдохнула, откидываясь на спинку. Птица снял очки и скользнул взглядом по её фигуре от колен, обтянутых чёрной тканью колготок, до открытых плеч и ключиц, а потом задержал взгляд на вырезе на спине, который она невольно приоткрыла, пока садилась, и в его глазах мелькнуло выражение хищного одобрения.