Связанные одной целью

Итак, завтра, в 1:23:45 произойдёт событие, сорок лет назад "подарившее" нам вселенную S.T.A.L.K.E.R. Однако вместе с тем унёсшее сотни жизней и нанёсшее вред огромным территориям, его последствия ощущаются до сих пор. Эта глава никак не связана с событиями фанфика, её сюжет буквально пришёл автору во сне. Поэтому сразу предупреждаю, что события излишне драматизированы и я опробовала здесь немного иной стиль. Надеюсь, вы оцените. В память о пожарных.

      Я бегала по больнице, как угорелая. В основном, как и большинство медсестёр, помогала носить одежду пожарных в подвал, сбрасывала там и бежала обратно. Врачи пытались разобраться, что же такое там на вызове тушили, что кожа пострадавших буквально вскипала и покрывалась ужасными язвами. Я ещё не видела этого, но определила по запаху.       Кто-то подумал о радиации и раздал всем таблетки йода. Вспоминая пары в университете, я знала, что у нас было что-то о радиационном заражении, но вскользь и мало. Однако йод там точно был, хотя не помню, помогал ли он при больших дозах. Мне всучили чуть ли не под нос две маленькие таблетки и сказали глотать прям так, без воды. Противно. Затем знакомая попросила меня помочь ей с очередным пожарником. Он так же, как и остальные, сам снять с себя одежду не мог. А когда мы начали делать это за него, закричал так сильно, что задребезжали стёкла. Вместе с одеждой мы стягивали с него кожу. Напарница не выдержала: сначала ей стало плохо, и она ушла помогать уносить одежду, а позже я узнала, что она упала в обморок. Но я слишком хорошо училась на медицинскую сестру, меня это не пугало. Меня пугало то, что что-то невидимое и неизвестное, но очень страшное и смертельное заставляло его так истошно кричать.       Я, как и прилежная ученица в школе, вспоминала физику. На тот момент Советский союз только начал строить ядерные реакторы, но уже очень гордился этим. Ведь мирный атом может дать колоссальное количество энергии. Атом... Ядерный реактор работает по принципу разделения ядра, что логично. Атомного ядра. При делении выделяется энергия, её и используют в мирных целях. А какие ядра делятся? Урана. Это радиация. И если взорвался реактор, то по всей видимости огромная. Такая, какая не снилась Марии Кьюри даже в самом страшном кошмаре. И вот я бегу с каталкой, на которой корчится мой пациент, пытаясь найти свободную палату. Не нахожу. Тогда везу его в хранилище лекарств с холодильниками.       Места здесь немного, но зато мы одни, и есть некоторые препараты, которые возможно могут помочь. И прохладно. Не знаю, поможет ли это пожарнику, но лично мне стало чуть легче. Хотя именно так началась моя неделя ада.       Пациент мне достался красивый, да простит господь Бог меня за подобные мысли и партия за упоминание веры. Но вот партии кажется было всё равно на этих пожарных — она не знала, что делать. Они "сгорали" заживо изнутри, обезболивающее не помогало, потому что его попросту бесполезно было вводить в разрушенные кровеносные сосуды. Но это я узнала потом.       Сейчас я смотрела, как этот юноша... Да что уж, почти мальчик кричит и плачет от боли. Я даю ему обезболивающие таблетки, но они едва ли оказывают на него какой-либо эффект. Пытаюсь осторожно протирать салфетками, как нам сказали это делать. Не помню зачем, юноша постоянно кричал. Он блондин с модной стрижкой, которую не совсем одобряет всё та же партия. Очень хорошо сложен, глаза голубые, почти модельное лицо. Ему бы спасать людей на пляже от воды, а он спасает их от того, от чего на тот момент спастись было невозможно. И дело было не только в том, что медицина не знала подобных случаев и не разрабатывала соответствующих лекарств. Она ведь не знала, что эти случаи в принципе могут быть, что реактор может взорваться, что огромная доза радиации первой сожрёт ничего не подозревающих пожарных. Всё это выяснится потом, когда вскроется, что некоторые важные документы засекретили, как обычно, а катастрофу скрывали ещё несколько месяцев. И её последствия растянутся ещё на десятки тысяч лет. Но это всё потом, я до этого не доживу.       Моего пациента звали Алексей и ему было двадцать лет. Он много разговаривал со мной в перерывах между приступами дикой боли. Сказал, что у него есть сестра, которую родители любят больше него, а он тоже всегда старался заслужить их любовь, поэтому пошёл в пожарники. Но сейчас он даже не знает, где они. Однажды он приехал навестить свой дом, но тот оказался заброшен. Родители не оставили ему никаких записок, просто бросили. Но не бросать же ему теперь из-за этого такую престижную работу?       Когда он сказал это своим очень красивым голосом и посмотрел на меня красными не то от слёз, не то от убивающей его радиации глазами, я сама заплакала. Он успокаивал меня, говорил что такие хорошенькие, как я, не должны плакать, потому что он начинал плакать вслед за мной. Буквально за сутки мы узнали друг друга вероятно лучше, чем супруги за двадцать лет совместной жизни. И за сутки выплакали вероятно "дозу" слёз обычного человека за год. Я до этого не знала, что можно так много плакать. Успевала только носить воду Алексею и мне. Он пил больше меня, намного больше. Кормила я его салатом из свеклы, вспоминая всё те же пары из университета. Он свеклу не любил, но молча ел с ложки. Говорил есть и мне, но я не успевала. Он плакал из-за моего ухудшающегося состояния.       Наши с ним истории похожи. Я тоже всегда старалась угодить матери, училась на отлично, хотя это плохо отражалось на моём психическом здоровье, но меня дополнительно "закалял" отец и вот я поступила в лучший медицинский университет Киева. Съехала от родителей и больше не поддерживала с ними связь. А направили меня в секретный и бурно развивающийся военный городок Припять, в котором жили работники АЭС и которые очень хорошо получали. Да и в ней, несмотря на её размеры и удалённость от более крупного города Чернобыля порой можно было найти такие товары, каких не было даже в Москве. Я же заняла должность медицинской сестры и пока только начинала свою карьеру, как и Алексей, но уже неплохо зарабатывала. Мне нравилась моя работа. До ночи двадцать шестого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года она мне точно нравилась.       Я думала, что только врачи открывают своё "кладбище". Мне до этого звания было далеко, и я надеялась, что пока смогу избежать этой страшной участи. А в идеале вообще не допустить её. Но вот передо мной Алексей, который спустя двое суток начал кричать ещё и по ночам и просить меня убить его, а я не могу ему помочь. Капельница ему не помогает, кровеносные сосуды уже разрушены. Его блестящие волосы начали выпадать, а оставшаяся кожа пузыриться. Но для меня он по-прежнему оставался самым красивым юношей, что я когда-либо видела в своей жизни. А из-за учёбы я их и не видела почти.       На четвёртый день принимают решение особо тяжёлых пожарных везти в Москву. Мой Лёша в этот список почему-то не входит, хотя выглядит он немногим лучше Игнатенко и Правика. Я от криков по ночам начинаю сходить с ума, да и вижу, как моя собственная кожа начинает превращаться в мясо. Но я держусь, скрываю всё под халатом и перчатками. Однако Лёшка всё видит, он видит меня насквозь.       Иду к главному врачу, прошу включить Алексея в список в Москву. Он ответил, что мой Алексей не капитан и не майор, он обычный рядовой, а потому остаётся здесь. Не знаю, закипела внутри меня кровь от злости или радиации, но я иду на радикальные меры. Лёшка по приказу пошёл тушить пожар и встал ближе всех к расплавленному реактору. Вода не успевала попадать на горячие обломки и испарялась. Как потом выяснится, нельзя тушить такой разлом водой, радиация только сильнее распространяется. Но мой Лёша дышал этим паром, вода попадала на его одежду, прожигая не только её, но и его лёгкие. И вот он лежит передо мной с умоляющим взглядом. Ему не нужно говорить, его глаза слишком красноречивы и я понимаю его без слов. Он просит меня закончить его страдания.       Я откладывала деньги на машину, и потому не задумываясь, взяла их все и принесла в кабинет. — Столько хватит?       Сухо спросила я, прожигая его взглядом. Он смотрит на меня, как на предателя во времена Великой Отечественной и восклицает: — Вера Сергеевна, как так можно?! Я вас уволю и рекомендации вы от меня не дождётесь! А если и дождётесь, то вас и в деревне в Сибири не возьмут работать! — Увольняйте. Пишите, что хотите. Я до новой работы не доживу. Только перевезите нас с Лёшей в Москву.       Он молчит. Долго молчит. Берёт деньги, как брал всегда до этого у других людей и пишет имя моего пациента в список. Мы прощаемся молча.       Всё время полёта я держу Лёшу за руку. Он меня так попросил, летать боится. По прилёту нас распределяют в отдельную палату и назначают какие-то лекарства, но я даже не иду расписываться за них. И за мной никто не следит, не до этого сейчас. Я подключаю Лёшу к ИВЛ и к аппарату жизнеобеспечения. Мне нужно только попасть на склад с препаратами.       Лозартан — сильное лекарство от давления. Одну таблетку можно пить только при очень повышенном давлении, а так нужно принимать половину, треть или четверть. Я взяла из одной банки четыре штуки и постаралась так же аккуратно закрыть её, как и вскрыла до этого. Всё равно, когда обнаружат пропажу и посмотрят камеры видеонаблюдения, меня уже не будет. Я вернулась к Лёше. — Верочка... Где ты была? Я подумал... — Всё хорошо, Лёша, я здесь. Я тебя не брошу.       Его нельзя было оставлять одного в палате с этого дня. Он начинал кричать сначала от боли, а потом звать меня. И просил всё время держать его за руку. Я отлучалась только чтобы сходить в туалет и на крайний случай отчитаться заведующему отделения. Всё время сидела с ним, держала за руку. И порой он сжимал меня во время очередного приступа так сильно, что чуть не ломал кости. Но я только целовала его в лоб, гладила и успокаивала. Помогало.       Когда я вошла и услышала его сипящий голос сквозь писк аппарата ИВЛ, он сразу нашёл меня взглядом. Я видела, как некоторые медсёстры пугаются при входе к пациенту, ведь буквально на них смотрит живой труп. Глазные яблоки вращаются в язвах и гангренах, они широко раскрыты и видно каждый пульсирующий капилляр. Я не боялась. Мой Лёша был самым хорошим и красивым.       Я подошла к его койке. Он не отрываясь следил за мной. Разжала ладонь с таблетками, чтобы он видел, и снова сжала в кулак. — Это поможет?       Прошептал он, понимая, что в углу висит камера. Я тихо отвечаю: — Да.       Я впервые вижу в его глазах облегчение. Он опять плачет. Я не могу на это смотреть. Беру две таблетки, кладу их себе в рот, Алексей внимательно смотрит на меня, хочет что-то сказать, но уже нет сил. Наклоняюсь к нему, закрываю глаза и целую.       О, он хорошо умел целоваться. Или это мне так кажется, потому что за двадцать четыре года своей жизни я ни разу не целовалась. Он обхватывает моё лицо руками, я не обращаю внимания на мерзкие прикосновения, для меня они приятные. Он целует меня жадно, неприлично, как бы сказали окружающие, а мне плевать. Плевать, что все потом скажут, меня уже не будет. Он оставляет на моих щеках кусочки кожи. Я проталкиваю таблетки ему в рот и медленно отстраняюсь. Даю ему воды. Помогаю ему попить, затем принимаю оставшиеся две таблетки сама. — Я тебя люблю...       Шепчет он и снова плачет. Я ложусь к нему на койку и он двигается, оставляя на клеёнке куски своей спины. Не издаёт не звука, только всё смотрит и смотрит на меня, тянет ко мне руки. Я положила голову ему на грудь, обняла его за торс, закрыла глаза. — Я тоже тебя люблю.       Отвечаю я. Через некоторое время слышу монотонный писк аппарата жизнеобеспечения. Пульса нет. Лёша умер. На его губах улыбка, глаза закрыты, а голова склонилась в мою сторону. Он крепко обнимает меня и прижимает к себе. Потом отключаюсь и я. И больше я никогда не проснусь. Мне хорошо. Хорошо Лёше. Мы счастливы. Больше ничего не болит и мы перестали плакать.       Нас похоронили вместе. Тела разъединять не стали, мы компактно уместились в один гроб и так. Хотя может, кто-то над нами сжалился, а может кто-то не хотел пачкать руки и ещё больше уродовать нас, разлепляя друг от друга. Спасибо ему. Но нам уже было всё равно, ведь с такими как мы, попрощаться родственникам не дают, да у нас никто и не приходил прощаться. Нас, как и всех, сначала положили в гроб, даже сделали мягкую обивку, чтобы наша любовь была воздушной, затем в деревянный ящик, потом в ещё один свинцовый гроб и наконец залили бетоном. Но похоронили нас отдельно. Нет, таких как мы и так хоронят в отдельную яму, но нам вырыли индивидуальную на краю какого-то красивого кладбища под раскидистым клёном, что успокаивающе шуршит на ветру. Закопали, нашли наших родственников. Они не плакали, и хорошо. Поставили памятники и оставили нас.