Ничего личного

      Тодд Сандерс грохнул пластиковый ящик об столешницу с такой силой, что вещи внутри подпрыгнули, едва не выскочив на пол. В ожидании реакции Тодд смотрел пристально, в лицо. Но реакции не последовало.       — Проверяй, — сказал, наконец, Сандерс.       Поляризационные очки Ray-Ban, золотой перстень-печатка, часы Rolex, лопатник с пятьюстами долларов и мелочью — надо же, не тронули. Ключи от квартиры, из которой арендодатель наверняка давно вышвырнул вещи. Кожаный ремень Boss, дорогой, добротный — залепить бы пряжкой этого ремня Сандерсу прямо в морду. Но Гэрри знал, что терпение сейчас на вес тысячи золотых печаток, тысячи Rolex, сотен тысяч ремней Boss или очков Ray-Ban. Времени осталось совсем немного. Обратный отсчёт. Десять, девять…       — Так что, в камере не убирать? — спросил Тодд. — Как скоро к нам вернёшься?       — Не в этой жизни, — спокойно ответил ему Гэрри, надев перстень на мизинец правой руки и застегнув часы на левом запястье.       — Собираешься встать на путь праведника?       — А разве тюрьмы не называют исправительными учреждениями? — Тодд просто поливал ядом, но Гэрри ждал сегодняшнего дня слишком долго. — Что такого, если я захочу встать на путь праведника?       Тюремщик даже рассмеялся:       — Ты преступник, Сингер. Мерзавец до мозга костей. Вы не молитесь.       — Не соглашусь, — Гэрри демонстративно медленно пересчитал каждый цент, хотя совершенно не помнил, сколько денег было в кошельке. — Ты застал Джонни Эндрюса?       Тодд, кажется, немного удивился вопросу.       — Тот рослый бугай, насиловавший и убивавший проституток, и заваливший собственную мать? Да, я его застал. Немного, он вздёрнулся как раз через пару недель после того, как я сюда устроился, не в мою смену, правда. С чего вдруг ты его вспомнил?       — Он сидел в соседней со мной камере. Когда его посадили, он скулил каждую ночь, я слышал его за стенкой. Он так мешал спать, что мне хотелось его убить — когда он меня опередил, я даже обрадовался. Но до самой своей смерти Джонни каждую ночь говорил с Богом, думая, что только тот его и слышит. Джонни Эндрюс убивал женщин, он убил родную мать, но всё равно плакал и молился, думая, что получит отпущение грехов. Так что, Сандерс, ты не прав, нет в мире более религиозных людей, чем преступники. Ожидая конца и гарантированного ада, трудно вести себя спокойно и не идти на сделку.       — Такие, как ты, Сингер — особая категория. — Тодд вернулся к привычной язвительности. — Такие не заключают сделок и стреляют до последнего патрона. Я вообще удивлён, что тебя взяли. Что случилось, а? Всё равно выходишь, расскажи что ли. Мне так интересно.       В ответ на оскал надзирателя Гэрри отреагировал всё с тем же слоновьим спокойствием.       — Не пытайся меня спровоцировать, за четыре года у тебя это не получилось ни разу.       — Да, — снова осклабился Тодд. — А до того у Пола.       — Пол тоже любил действовать на нервы, но мне всё равно не хватает этого парня. Очень жаль, что ребята из банды Мучо до смерти изнасиловали его шваброй, согласен?       Звериный, обезьяний оскал Тодда Сандерса немного утих, а на лице появились признаки злости. Гэрри задел за живое. Тюрьма — опасное место. С людьми тут всякое случается. Но иногда всякое случается и с надзирателями.       — Нет, Сингер, тебя не вывести из равновесия простым разговором, — мотнул Тодд головой. — И ты не станешь, как Джонни Эндрюс, плакать ночами о содеянном. Ты из тех ублюдков, которые не доставляют проблем, не затевают драк, не устраивают бунтов. У вас другая философия, вы действуете иначе, глобальнее. Строите план. От вас можно ждать, чего угодно. Да, Сингер, я таких, как ты, за милю чую.       Мощный чёрный палец едва не ткнул Гэрри в грудь.       Гэрри посмотрел Тодду в угольки глаз. Пристально. Ладонь поглаживала надпись «Boss» на пряжке. Резкий выпад, выбитый зуб…       Обратный отсчёт. Восемь, семь, шесть.       — А знаешь, — ответил, наконец, Гэрри, вставляя ремень в брюки, так и не ударив, — сегодня жарковато для ноября. Я, пожалуй, зайду в бар и выпью столько холодного пива, сколько в меня влезет. И после этого весь мир может катиться нахер.       — Слишком часто ты посылаешь этот мир нахер, Сингер, — Тодд вновь продемонстрировал крупные белые зубы. — Не забывай, это раньше ты что-то значил, не теперь. Если до тюрьмы ты был всем, а в тюрьме был хоть кем-то, то теперь ты — никто.       Пять, четыре.       Терпение на весь золота. Никаких просчётов. Никаких эмоций.       — Лагер, — Гэрри криво улыбнулся. — Пожалуй, это будет лагер.       — Проваливай, Сингер, — выдохнул Тодд с неприкрытым раздражением.       — Прощай, Сандерс, — ответил Гэрри, мысленно добавив: «И пошёл нахуй».       Три, два, один.       Ворота открываются.       Свобода.       Сандерс отчасти прав: сложно заставить молиться закоренелого негодяя, должно случиться что-то из ряда вон. В основной же своей массе преступники верят лишь в удачу, Госпожу Фортуну, и других богов для них не существует. Во всяком случае, так говорит себе каждый подонок ровно до тех пор, пока жизнь не прижмёт за яйца. А когда прижмёт, то невозможно найти более набожных людей.       Вот только для себя Гэрри уяснил: молятся виноватые либо те, кто считает себя таковыми. У каждого своя грань, никогда не знаешь, когда дойдёшь до ручки. К примеру, католическая церковь внушает, что все грешны лишь за то, что появились на свет, и особо набожные действительно верят в это дерьмо. Другим же нипочём и убийства проституток, а крышу срывает только в тот момент, когда вместо жрицы любви под молоток в руке подворачивается родная мать.       Гэрри не относил себя ни к первым, ни ко вторым. Ему незачем было винить себя за то, что он — это он. Жизнь дерьмо, приходилось крутиться. Но Гэрри себя и не оправдывал, от чего никогда не причинял другим вреда без явной на то причины. На каждый сделанный им когда-либо выстрел, Гэрри имел полное право.       Он имел право на тот последний выстрел. И отмаливать этот грех не собирался.       Но вслух говорил совершенно иное.       — Я уже плохо понимал, что происходит. Было больно, страшно. Я не хотел стрелять, но то, что он сделал… я не ожидал. Я не помню, как это произошло, но это произошло.       Такие красивые слова, Гэрри заливался соловьём. Будь в тот момент рядом присяжные, то могли и оправдать. Но Гэрри в оправданиях не нуждался, не к чему было оправдываться. Поэтому, как на духу:       — Виновен, ваша честь.       Шесть лет, как целая жизнь. Год за десять — по ощущениям. А на деле могло быть хуже. Ранение сделало своё дело.       — Мои услуги недёшевы, но у вас верная подруга, мистер Сингер, — говорил адвокат сквозь мутную пелену, навеянную опиатами. — У меня есть стратегия защиты, будем напирать на шок. По камере наблюдения в «Ундине» видно, что стрелять начали не вы. Вы же, напротив, явно оглушены, вас чуть не убили. В вашей медицинской карте, помимо прочего, указана контузия — ваши три выстрела в магазине постараюсь списать на неё. Да, хочу обозначить сразу, что я не волшебник, — адвокат развёл руками. — Вы совершили преступление, за это преступление вам придётся ответить по закону. Моя задача в том, чтобы сделать срок как можно меньше. Но шансы у вас есть, вас привлекали очень давно и лишь условно…       Адвокат ярко расписывал перспективы, вплоть до УДО или даже общественных работ. Счастливый финал, как в мультфильмах Дисней. Но по итогу шесть лет, включая полгода в больнице — всё, на что адвокат оказался способен, всё, чем он смог помочь. А если б не смог, срок бы вырос до десяти или пятнадцати, или пожизненного. Смертной казни.       Хватало причин.       Вооружённое ограбление. Угон автомобиля. Убийство с целью самообороны.       — Самое для вас неприятное и самое сложное для меня, — сказал тогда адвокат, — причинение тяжкого вреда здоровью и покушение на убийство. Сделаю всё, что в моих силах, есть шансы списать на ранение и состояние аффекта. Предоставлю суду ваши выписки…       — Стой, погоди. Тяжкого вреда? — хрипло перебил Гэрри. — Покушение? Мне шьют покушение?       — Хотите спросить, почему не убийство?       — Да. Я выстрелил ему в голову. Так какого хера?!       — Он выжил, — адвокат не поменялся в лице. Просто констатировал факт, и было не ясно, что лично он сам обо всём этом думал. — Вы не знали?       Гэрри не ответил. Всё думал, осознавал. А когда осознал, то расхохотался и послал адвоката нахер, сжимаясь в комок на больничной постели и стараясь не кричать.       — Я зайду завтра, мистер Сингер, — адвокат собирал документы в папку, пока Гэрри давился болью и истерикой. — Вижу, вы ещё не вполне пришли в себя после ранения.       Огнестрел — за месяц до того разговора врачи вытащили из Гэрри четыре пули. Две прилетели ему в грудную клетку, на пару дюймов ниже сердца. Одна в живот, в желудок. И ещё одна в левое плечо: пуля раздробила кость и едва не оставила калекой. Даже спустя шесть лет и курс какой-никакой реабилитации руку всё равно нельзя было поднять достаточно высоко, чтобы не дёрнуло током от боли. Бонусом к покалеченной руке шла пятая пуля, прошедшая почти по касательной: оторвала фалангу на мизинце левой руки, но Гэрри про это ранение даже не вспоминал.       Несколько часов на столе у целой команды хирургов. Они резали, шили, штопали и кроили раненое тело, как лоскутное одеяло. Лили в вены донорскую кровь. Ставили дренажи и спицы. Кололи антибиотики и, когда Гэрри приходил в сознание, наркотические анальгетики. Давали через маску кислород. Что-то там всё промывали и подчищали. Тампонада сердца, гемоторакс, перитонит. В первый месяц после ранения у Гэрри дважды открывалось внутреннее кровотечение. После второго ему удалили часть желудка и ввели в медикаментозную кому, из которой Гэрри выбрался только чудом.       В больнице провёл полгода, и заседание суда так и не состоялось: он согласился на все условия, что предложил адвокат, потому что понимал, что шансов нет. Шесть лет, учитывая проведённое в стенах госпиталя время, без права на УДО — не самый плохой расклад. Судья объявил приговор прямо в больничной палате.       А Гэрри молча слушал, прокручивая в голове мантру: «Как ни крути, приятель, но ты — счастливый сукин сын. Ты выжил, потому что ни один ублюдок не имеет права отобрать у тебя жизнь. Потому что ты любишь жизнь и ценишь её, какой бы она ни была, иначе б ты за неё так не боролся. Пока ещё Фортуна на твоей стороне».       Так казалось все шесть лет, что Гэрри считал дни, недели и месяцы в камере.       Конец ноября, но тепло и очень солнечно. Почти как в тот день. Выпить холодного пива, особенно после шести лет воздержания — изумительная идея. Но, вопреки обещанию, данному Тодду, мелочь из кошелька Гэрри потратил не на бар, а на ближайший телефон-автомат.       Гудки, гудки, гудки.       — Гэрри?       Джесси Мэнтл, судя по голосу, удивился так, что Гэрри почудилось, будто круглые, выпученные глаза племянника Хэнка он увидел даже из телефонной будки.       — Я на ноги встал, — отвечая, Гэрри инстинктивно чуть прикрыл трубку рукой и огляделся. — Нужно встретиться.       — Подожди, друг, не торопись, — Джесси на том конце провода, кажется, запротестовал. Чем неслабо удивил. — Дай мне время, хорошо? Прошло столько лет после того дела…       — Джесси, ты знаешь, что там произошло, — перебил Гэрри. — Психопат слетел с катушек. Хэнк поручился за него, но ни словом не обмолвился о том, кто он такой. Уж если кому и злиться во всей этой ситуации, так это мне.       Потому что в день икс Гэрри понятия не имел о том, что Пёс, славный парень, охрененно надёжный парень, которого Хэнк поставил на толпу и которому бы доверил свою жизнь, год назад вышел из тюрьмы, где отсидел пятилетку за кражу со взломом и причинение тяжкого вреда здоровью — избил охранника до комы. И Гэрри понятия не имел о том, что что-то с этим парнем в тюрьме сделали, что-то, что точно говорило внутри него: «Больше никогда не вернусь за решётку». Так что, когда в ювелирном внезапно сработала сигнализация, Пёс не начал действовать согласно плану Хэнка. Вместо этого он направил пистолет в лицо менеджеру и спустил курок, обдав Гэрри брызгами крови, ошмётками мозгов и на полчаса оглушив на правое ухо.       Джесси об этом знал. Может, именно поэтому Джесси и не бросил трубку.       — Ничего не подумай, — сказал он, — я тебя не избегаю. Ни в коем случае. Но времена сейчас другие, ты не представляешь, как всё поменялось.       — Ты отошёл от дел?       — Не в этой жизни! — повторил Джесси слова, сказанные ранее самим Гэрри Тодду. — Но сейчас приходится сначала договариваться о встречах.       — Что за безумие? — Солнце жарило железную крышу телефонной будки так, что пот тёк у Гэрри по лбу, вискам и шее, и приходилось то и дело отирать лицо тыльной стороной ладони. — Есть работа, берёшь и делаешь. Какие ещё нужны встречи?       — Раньше, Гэрри. Но не теперь. Говорю же, всё круто поменялось. Слушай, потерпи неделю, окей? Я решу все вопросы и найду для тебя дело. К тому же, у тебя ведь наверняка и у самого есть, чем заняться. Квартира, колёса — имеются? Помощь нужна? Я могу одолжить денег на первое время…       Деньги нужны, очень — счета за лечение и за услуги адвоката вытянули из карманов и заначки всё до последнего цента, оставив только то, что на крайний-крайний случай. Но Гэрри перестанет быть собой, если начнёт брать подачки.       — Всё под контролем, — не моргнув глазом, соврал он, — не переживай обо мне. Я позвоню через неделю, а пока устроюсь.       Трубка грохнула в гнездо.