Ничего личного

«Рукопись — ужасная форма исповеди.

В чём-то она сродни изнасилованию».

Стивен Кинг — Зелёная миля

      Когда-то автомобиль вёл Лис. Подвёз до Уэстлейка. Ехал быстро и аккуратно, хорошо знал дорогу, знал, когда и куда надо свернуть, где притормозить, а где ускориться, чтобы поймать зелёную волну. Тогда Гэрри подумал, что как-то похоже должен действовать хирург, отсекая повреждения и сшивая нервы. Скорость и аккуратность. Но Лис, услышав эту озвученную мысль позднее, в другой день, лишь рассмеялся. Чёрт знает, почему, он вообще много улыбался. Как-то всё ещё по-юношески хитро и беззаботно. Может, именно эта беззаботность и заставила Гэрри ввязаться в гиблое дело. Заставила довериться. Поверить в хороший исход. А может, Гэрри просто вновь почувствовал себя молодым. На секунду. И эта секунда стоила ему свободы, здоровья, капитала и личной жизни. Да вообще всего.       Сейчас Гэрри гнал тачку вперёд почти так же, как Лис годы назад. С той лишь разницей, что Гэрри слабо представлял, куда лежит дальнейший путь. На полу у заднего сиденья валялась сумка с деньгами и пистолет. Радио молчало. Нога давила в пол так, будто шоссе впереди работало строго по часам и скоро могло исчезнуть.       Всё было честно. Пуля вошла в лицо, вышибая то, что было ранее. Зачищая до белого листа. Так история и закончилась.       Три недели, полгода, пять с половиной лет, три месяца, год и восемь месяцев — с того самого момента, как Хэнк впервые позвонил и предложил работу, вся жизнь была чередой цифр, бесконечным подсчётом дней, месяцев, лет. Часов и секунд. Контролем над цифрами, обратным отсчётом. Сперва Гэрри ждал дела. Потом, когда всё полетело к чёрту, вечность ждал час, обещанный Лису. Час истёк. Лиса больше нет.       Полгода в больнице. Операции, кома, дренажи в животе и в грудной клетке, остеосинтез плеча. Прикованный к постели день и ночь, ночь и день. Всё ждал, когда его снимут с растяжки, когда атрофированные мышцы смогут поднять искалеченное тело с кровати. Когда, едва переставляя ватные ноги, он сможет без посторонней помощи дойти до туалета. Затем ожидание приговора, дорога и запертая решётка двери. А затем считал, считал и считал, и считал. Пять с половиной грёбанных лет.       Потом счёт замер, и пришлось как-то искать способ всё заново переосмыслить, хотя уже вроде бы и не тот возраст, чтобы этим заниматься. Чтобы учиться радоваться разным мелочам, голубому небу над головой, хорошей погоде. Ровной, мать её, дороге на шоссе. Казалось, это должно было остаться в прошлом. Вместе с запахом пороха, вместе с четырьмя пулями в собственном теле и тремя — в теле напарника. Вместе с разряженным в друга магазином. Вместе с горстями выпитых таблеток и литрами вколотых инъекций. И если после всего этого ещё можно пытаться жить, то пистолет у лица должен был всё закончить.       Дуло прижато в упор между глаз, палец на спусковом крючке. Больше никаких осечек. Горячая чужая кровь на руках. И собственные слёзы — за них не стыдно. Не было ни тогда, ни сейчас.       Круг замкнулся. Теперь будущее снова стало надеждой. Тревожной, зыбкой. Но вновь реальной. Здесь сумка с деньгами, позади старые связи, а впереди — новая жизнь.       Вот только Гэрри не знал, любит ли он свою жизнь, сможет ли когда-нибудь полюбить. Но всё равно не собирался прекращать за эту жизнь бороться.       Потому что они боролись. До последнего. Дакота, Чарли, Патрик, Винни. Винни боролась до конца.       Винни любила его.       А Гэрри… он старался не думать о прошлом. Пытался забыться в чужих объятиях и больше всего боялся, что жизнь никогда не повернёт в прежнее стабильное русло. С Винни же было… легко. Винни нравилась вся эта чёртова жизнь, и единственным её страхом было просто исчезнуть.       Может поэтому она играла в дурацкую игру, пока они ехали по пути до Сиэтла, Сэнт-Луиса, Дулута. Ответственная, наверное, за пару тройку степных или лесных пожаров, Винни писала что-то в блокноте Чарли, вырывала лист, поджигала его и выбрасывала на ходу из окна автомобиля.       — Расскажи о том, в чём бы ты ни признался даже священнику. Напиши в блокноте, и всё будет прощено, — Винни играла в пастыря, в божью исповедь, в прощение.       Порой Гэрри хотелось ей за это врезать.       Но они всё равно писали. Разный бред, разную хрень. Гэрри ни разу не написал — честно говоря, он был уверен, что никто из них не написал — главных слов, но даже от того, что были написаны просто хоть какие-то слова, действительно как будто становилось легче.       Гэрри хотел бы написать о чём-то сейчас. О чём-то главном. Но не было Винни с зажигалкой, не было блокнота Чарли. Не было и Чарли. Некому рассказать. Некому исповедать.       К чёрту исповедь!       Он включил радио и наугад крутанул колёсико, но поймал лишь шипящие помехи. Нога всё сильнее жала педаль газа в пол.       Это теперь твоя жизнь, Гэрри.       Люби, цени и до последнего борись за эту чёртову жизнь, как боролись они. И не смей говорить, что это тяжело или невозможно.