Ничего личного

      — Иногда это чувство тебя поглощает, уничтожает.       На улице лило, как из ведра, и диктор в прогнозе погоды по телевизору говорил что-то про пониженное атмосферное давление и про осадки до конца недели, а тупая, ноющая боль у Гэрри в левом плече вторила его словам. Чёртова рука всегда реагировала на перемены погоды, а уж после недавней травмы и говорить нечего. И вроде можно заглотить обезболивающее — плевать на рецепт доктора Хиллса, таблеток теперь столько, что ими можно смело устроить себе не то чтобы передоз, но как минимум яркие мультики, — однако обжираться фармакологией Гэрри не хотел. Наелся в своё время до тошноты. А потому просто сидел в кресле у телика, осторожно разминая область сустава и едва начавшие восстанавливаться связки.       — Херня, — ответил он на сказанное ранее утверждение, и Винни, словно оправдываясь, заговорила снова:       — Нет же, я не вру. Такое возможно. Ты ревнуешь, ни с кем не хочешь делить человека.       Винни лежала на кровати, закинув костлявые ноги на стену. У неё розовые рваные колготки. На её тонких запястьях — кожаные браслеты, браслеты-бусы, фенечки из бисера и из цветных ниток. На длинных пальцах — пластмассовые детские колечки из пачек хлопьев. Винни лежит в одноместном номере дешёвого мотеля, что их компания сняла на ночь. Одноразовая стоянка, чтобы просто пересчитать всё, что у них есть — Винни в таких местах чувствует себя, как дома. Винни в таких местах бывала слишком часто. Часть её жизни.       Почти все кофты, блузки и платья девушки обнажают её шею и плечи. Почти все её юбки и шорты едва доходят длиной до середины бёдер. Винни не шлюха, но одевается именно так. Намеренно. Это часть её общего принципа саморазрушения, показать миру, что не болезнь делает её похожей на пугало, а она сама так решила.       Но сейчас с Винни, за исключением её имиджа, всё в порядке, в больнице её привели в норму, хотя какое-то время она ещё будет чувствовать слабость. У неё будет кружиться голова — из-за пониженного артериального давления. Именно из-за этого ей приходилось держать ноги высоко. По её словам, так всегда бывает, и беспокоиться тут не о чем.       Но Гэрри и не беспокоился.       Что до разговора, это не бред и не последствия таблеток — Винни подобную чушь несла постоянно, её голос звучал фоном, как голос диктора в телевизоре, только чуть более громко. Гэрри хотел было прибавить звук — у телика, не у Винни, — да забыл, куда бросил пульт. Особо и не помнил, если честно. Вот и приходилось слушать трёп девушки обо всём и обо всех, сдерживаться от того, чтобы послать её в пекло, да лишь изредка давать сухие комментарии.       Гэрри знал Винни два дня. Остальные знали девушку значительно дольше, а потому на её речь реагировали флегматично. Патрик слушал внимательно, но молчаливо, только периодически кашлял, сухо и с надрывом. Он, может, потому и молчал — тяжело говорить. Иногда Гэрри замечал на его платке тонкие прожилки крови. Поначалу напрягся — мало ли, какой ещё хернёй болен этот мужик! Но потом, глядя, как спокойны остальные, успокоился и сам — видимо, Патрик просто дошёл до финала игры и заживо разлагался.       Чарли сегодня занят больше всех: в их честно́й компании только у него и у Гэрри голова соображала ясно, но Гэрри нихрена не понимал в фармакологии. В отличие от Чарли. Больше всего на свете Гэрри хотел бы никогда не встречать этого человека на своём пути, но в то же время он и признавал, что сейчас Чарли — необходимое звено в цепочке, ведь каждую из украденных таблеток тот знал наизусть: форму, цвет, размер. Они, как фотороботы в полицейском управлении, все у Чарли в голове. Поэтому трёп Винни парень, кажется, не то чтобы не слушал — не слышал вовсе. Недвижим, как статуя, сосредоточенный, немигающий взгляд. Только длинные пальцы шевелились, пока отсчитывал дозы лекарств на продажу. Только неровно подстриженные тёмно-русые волосы падали на глаза, скрывая лицо почти полностью — рваные пряди Чарли уже давно предпочитал укорачивать сам. По словам Винни, лишь ей он иногда доверял уход за своей головой. В такие дни его стрижка выглядела почти аккуратно.       Ветер снаружи взвыл раненым зверем и бросил в окно большую ветку, заставив всех в номере подскочить на месте, а Чарли — ещё и едва не рассыпать таблетки на пол.       — Чёрт, — ругнулся Гэрри и снова откинулся на спинку кресла, — чуть стекло не рассадила. Сраная погода.       — Мы же в Эл-Эй, — пожал плечами Патрик, снова закашлявшись.       — А я согласна с Гэрри, — подхватила Винни. — Ещё только февраль, а дождливо ведь будет до самого апреля, это уж точно. Вам, парни, нас не понять. Гэрри, ты ведь тоже не местный?       — С чего взяла? — коротко отозвался тот.       — Иначе с чего ты клянёшь дождь? — ответила ему Винни. — Зимние дожди тут постоянно, но если ты вырос там, где есть смена сезонов, для тебя февральский дождь — извращение. Таким, как мы, нужен снег. Много снега. Ёлка на Рождество, настоящая, не из пластика, ненавижу искусственные ёлки! Когда гирлянда нагревается, пластик плавится. Мы этого не видим и не ощущаем, но он начинает испускать ядовитые пары и вонять. И мы дышим этим! Слышишь, Патрик, тебе пластиковые ёлки просто противопоказаны!       Патрик только улыбнулся. У него жёлтые зубы. Несколько зубов разрушилось, и их удалил дантист — об этом Винни рассказала Гэрри вчера. Гэрри впервые увидел Винни вчера вечером, а девчонка уже наговорила о себе и сообщниках на целое полицейское досье и продолжала выдавать новые порции информации, как автомат очередь.       — Следующее Рождество я бы хотела отметить там, где много снега, — всё говорила Винни, — где есть дом с наряженной ёлкой и близкие люди, с которыми тебе хорошо. Люди, которые никогда не причинят боли.       — А такие люди бывают? — снова бросил Гэрри, не отрываясь от экрана телевизора и всё так же массируя больное плечо.       Винни в ответ хмыкнула.       — Довольно цинично, — сказала она. — Но если человек тебе дорог, ты не будешь замечать за ним глупых мелочей. Хотя… — протянула девушка, — порой, такое очень опасно игнорировать.       Гэрри только вздохнул:       — Ты опять за своё?       — Да правда, почему ты мне не веришь? Это факт! Иногда ты любишь кого-то так сильно, что любое действие этого человека причиняет тебе боль.       Хмыкнув, Гэрри промолчал. Но невольно вспомнил большие глаза, стоящие в них слёзы и сказанные ему последние в жизни слова.       «Прости меня».       «Пожалуйста».       Винни, ничего не зная о той истории, продолжала:       — Иногда боль такая сильная, что единственное, что ты можешь сделать — это попытаться уничтожить, чтобы спасти самого себя. Это не плохо. Это инстинкт. Некоторые животные, например, способны остановить беременность или сожрать потомство, если стоит вопрос о личном выживании. Это заложено природой. Чем человек хуже или лучше животного?       Гэрри чиркнул зажигалкой и закурил, а в ладони как будто снова пистолет. Щелчок кремниевого колёсика, как взведённый курок. Жаркое пламя зажигалки, как горячая кровь на руках. Гэрри здесь — Гэрри снова там. Пустой магазин, пуля в плече и крошево костей на грязном бетонном полу…       — Не думаю, что ты права. — Слова Патрика, прерываемые его же кашлем, не позволили в полной мере вернуться в прошлое. — Любовь всегда остаётся любовью. Она не имеет ничего общего с ненавистью. Ты никогда не сможешь навредить человеку, которого любишь по-настоящему.       Винни в ответ молчала. Долго. И вдруг ответила. Не Патрику даже, в пустоту:       — Мы с родной сестрой боролись за имя. Нас назвали в честь наших бабушек. Вайнона и Гвендолин. Бабушка Гвен была хорошей, чудесной, но моя сестра всё равно ненавидела своё имя. А именем Винни могли звать нас обеих. Это я была Винни, я была старшей. Но Гвен всегда откликалась, когда звали меня. Не её. Всё внимание всегда должно было принадлежать ей, и если Гвен решила, что она Винни — так и будет.       Винни бросала в атмосферу слова, которые никому и не нужны вовсе. Просто она привыкла ничего не скрывать. Она считала, что если не расскажет о себе всё, то после смерти никто ничего о ней не вспомнит, а значит, Винни умрёт окончательно.       — Я не уступала сестре. Но всё равно её любила, у меня не было никого ближе, чем она. Я готова была делить с ней что угодно, даже дурацкое имя. И я простила её, даже когда она увела у меня парня. Росс бросил меня незадолго до её выпускного в колледже, я узнала, что они встречаются, только когда пришла на вручение дипломов. Они встречались уже полгода, за моей спиной, а я узнала об этом на её грёбанном выпускном. Но я не хотела терять сестру. Только не из-за парня, нет, он того не стоил. Знаете такие огромные отели? — Винни вдруг спросила ни у кого и у всех разом. — Пять звёзд, позолота, стекло и мрамор, и обязательно слово «Плаза» в названии. Роскошные, сверкающие дворцы, в вестибюле всегда пахнет кондиционером, духами пафосных богачей и их же по́том — почему-то все богачи искренне уверенны, что они не воняют с дороги. Поэтому персонал ставит на ресепшн свежие цветы, это странно, но цветы реально перебивают, оставляют только приятный аромат. Чтобы снять на двоих номер-люкс в Плазе на сутки, нужна сумма больше той, что я зарабатывала в месяц — я тогда работала менеджером в отеле, но мой отель был намного проще. Через три года, когда Гвен и Росс объявили о помолвке, я предложила сыграть свадьбу в отеле, где работала я — он был неплох, красивый, с большим банкетным залом. Там на ресепшн тоже стояли цветы, но потных богачей было поменьше, поэтому и пахло куда лучше. Но Гвен посмеялась над моей идеей. По её мнению, свадьба мечты может быть только в Плазе, и мы уступили. Гвен вытрясла из меня и из родителей всё до цента. Она забронировала весь этаж и два банкетных зала. Целых два зала в Плазе, представляете? Боже, это были сумасшедшие деньги! Вам интересно, зачем ей два зала?       Гэрри не интересно. Боль в плече притуплялась, Гэрри начал задрёмывать, и сигарета почти выпала из пальцев, грозя поджечь убогий грязно-жёлто-зелёный ковёр. Но голос Винни предотвратил пожар, как и оборвал все дальнейшие попытки прикорнуть.       — Гвен не собиралась проводить церемонию там, где мы будем есть, — голос Винни объяснял. — Представляете, первый поцелуй, жених наклоняется к невесте, а она пахнет, как кухня. Жареным мясом, устрицами и фаршированными грибами, потому что свадебное платье так сделано, ткань впитывает запахи. Это хорошо, когда ты брызгаешь духами, но не когда стоишь рядом с отбивными из телятины. Поэтому банкетный зал не годился, нужен был зал для церемоний, где пахло лилиями — согласитесь, они куда лучше мерзких устриц. Гвен бы стояла в своём белоснежном платье, как Золушка на балу, и вокруг бы всё сверкало в позолоте и стекле, и мраморе. Как будто Гвен собралась выходить замуж за принца. Но Росс не был принцем, он был кретином и кобелём. Моя сестра была пафосной идиоткой. А я была подружкой невесты, и я была больна. Нью-Йорк — дорогой город. Все эти гостиничные номера и два банкетных зала, столы с едой и лилии, и белоснежное платье, стилист, визажист — всё это было так дорого, что я не смогла продлить медицинскую страховку. Я не знала, что мне она нужна. Я узнала за месяц до свадьбы. За месяц до свадьбы сестры я узнала, что скоро имя Винни будет принадлежать только ей. Я так злилась на Гвен — и одновременно не могла злиться, понимаете? Я не могла смириться с тем, что меня не будет. Я ведь любила Гвен больше, чем кого-либо на свете. Наверное, поэтому мне так хотелось утащить её за собой.       Ноги Винни на стене, грязь с подошв её туфель пачкала обои в мелкий зелёный цветочек, от чего обои как будто превратились в настоящий газон. Зелёное на грязи. Винни не смотрела на газон. У Винни пульс около пятидесяти ударов в минуту и давление девяносто на шестьдесят, от чего её голова соображает туго. Но Винни и не надо быстро думать, она сейчас в прошлом. Она говорит и говорит, и говорит. Её слова не дают Гэрри спать. И не дают думать о собственных проблемах. О Джесси. О том, в какую срань превратилась жизнь. Цирк шапито с уродами в разъезде.       Винни говорит, и её голос звучит чуть медленнее, чем обычно, а речь скандированная:       — И вот я в Плазе, и кругом всё сияет. Гвен красят и пихают в свадебный корсет, на неё натягивают белые чулки, ей укладывают волосы. Она то и дело плачет, и ей вытирают слёзы, ей поправляют макияж, её утешают, как будто она выходит замуж не за красавчика Росса, а за старика по расчёту. А я стою рядом. И уже месяц знаю, что больна. Знала ли Гвен? Нет, я не решилась сказать, лишь намёки. Такие, знаете, которые кричат «Выслушай меня!». Гвен могла бы просто на секунду своей жизни заткнуться и обо всём узнать. Могла спросить, что я хочу сказать, но не спрашивала. Гвен всегда жила одним днём, она не позволяла себе думать о чём-то подобном. Такие серьёзные темы, как чья-то болезнь или скорая смерть заставляли её чувствовать себя виноватой и не давали права наслаждаться собой. Поэтому я молча умирала, а Гвен жила в счастливом слепом неведении. Только говорила мне иногда: «О, ты так похудела!» «Ты хорошо выспалась? Ты выглядишь такой усталой». «Ты бледная, тебе надо позагорать, сходи на пляж в выходные». «Ты слишком много работаешь». «Как думаешь, лучше заказать розовые пригласительные с сердечками или бледно-голубые с цветами?» Гвен никогда не задавала мне прямых вопросов, потому что я могла ответить что-то плохое. Хотя бы один вопрос, и я бы сказала «Нет, я не в порядке. Я не в порядке, я скоро умру. Мне страшно, помоги, ты же моя сестра!» Гвен отмахивалась от меня всю мою жизнь, стоило лишь начать разговор чуть серьёзнее, чем о погоде на улице, а мне ведь нужно было только, чтобы кто-нибудь узнал, что со мной случилось. Спросил, что со мной не так. Иногда это единственное, что нужно человеку, чтобы хоть кто-нибудь задал этот единственный сраный вопрос. Но Гвен его не задавала. И я молчала. У меня не осталось денег на страховку, я знала, что денег не осталось и у родителей. А ещё я знала, что ни одна страховая компания за меня не возьмётся — уровень Т-лимфоцитов упал и продолжал падать. Мне не нужен был выходной, чтобы выспаться и позагорать на пляже, мне нужна была терапия. А я не могла её получать, потому что у меня тупо не было грёбанных денег. Потому что страховщики отказывают неизлечимо больным людям. Потому что свою страховку и жизнь я отдала за два банкетных зала, где платье Гвен не будет пахнуть фаршированными грибами и устрицами. Я ненавидела Гвен за это. Я не понимала, почему она может быть счастлива, когда несчастна я. Почему всё внимание вечно достаётся ей. Почему я должна въёбывать на паршивой работе, улыбаться клиентам, решать их тупые проблемы и слышать тонны дерьма, и улыбаться, улыбаться, улыбаться этой фальшивой сверкающей улыбкой. Я так ненавидела свою сестру, что решила убить её. Убить её в её счастливый, пахнущий лилиями день.       В гробовом молчании Гэрри задал один вопрос:       — Как ты решила это сделать?       Винни опустила ноги со стены. Её артериальное давление некритично, для некоторых такие цифры — норма. Ноги же попросту затекли. Винни осторожно села на постели и ответила:       — Я решила, что сделаю это через Росса. Я знала, он не откажет мне. Знаете, принято считать, что переживают перед свадьбой в основном девчонки, но это не верно. Многие мужчины нервничают так сильно, что делают глупости. Напиваются вусмерть и просыпаются в борделе, или спускают все деньги в казино, или сбегают. Любого мужчину страшит брак, об этом писали в каком-то журнале. Раньше я читала тонны журналов. «Космо», «Вог» и прочее дерьмо, которое вообще не имело значения, оно даже не откладывалось в голове. Но какие-то мелочи ты вырываешь из контекста. Вот и запомнилось, что перед свадьбой мужчины склонны совершать опрометчивые поступки. Это для них, как глоток свежего воздуха. Так что, пока Гвен в её номере превращали из Золушки в принцессу, я вышла. До церемонии ещё час. На свадьбу я пришла, одетая не в наряд подружки невесты, а в красное шёлковое платье. Гвен так возмущалась, но я-то помнила, как на меня оглядывались, когда я вошла в отель. На меня смотрели и мужчины, и женщины — абсолютно все. Все слушали, как мои шпильки цокают по мраморному полу, и я наслаждалась этим звуком и этими восторженными лицами. Я чувствовала себя красивой и сильной. Я чувствовала себя так, будто сейчас заберу у Гвен жизнь. Я шла и думала о том, как приду к Россу и закрою за собой дверь. Я думала, как скажу ему: «Трахни меня. Росс, я хочу тебя, я вся мокрая. Трахни меня, как раньше. В последний раз». Он, возможно, растеряется, но я знала, что не откажет. Я стану его опрометчивым поступком, потому что никто не смеет мне отказать. Возможно, он бы сказал, что у него нет презервативов, но я бы встала на колени, расстегнула ему ширинку. У Росса огромный член, когда мы были ещё вместе, я очень редко соглашалась на минет из-за размера. Смог бы Росс мне отказать, если бы я начала отсасывать ему добровольно? Смог бы он после такого остановиться? Нет. Он бы сам убил Гвен. Мы бы оба убили её в день свадьбы. Правда, она бы узнала об этом позже. Начнутся головные боли и насморк, кашель, ангина, но это пройдёт, и Гвен спишет на простуду. Пройдёт ещё несколько лет, прежде чем она грохнется в обморок, а врачи сделают анализы. И тогда Гвен вспомнит меня. И Росс вспомнит меня. О, они обязательно меня вспомнят. Единственное, о чём я в тот момент жалела, это что я не смогу лично сказать Гвен: «Сходи позагорай, ты такая бледная!»       Винни сделала паузу, как будто хотела отдышаться.       — С этими мыслями я открыла дверь номера жениха. Росс стоял передо мной босой, в брюках и расстёгнутой рубашке, он был так хорош собой. На мне красное платье с вырезом до поясницы, туфли на высоченных шпильках. Я прекрасна. Прекрасна, как дьявол-искуситель. И мне нечего терять. Но, когда Росс обернулся, весь такой красивый и сексуальный, когда он спросил «Винни?», я впала в ступор. Я стояла в проходе, не могла отпустить дверную ручку, не могла сказать ни слова. Я так ненавидела Гвен, что готова была совершить самую чудовищную глупость в своей жизни. Поэтому, когда я поняла, что могу выдавить из гортани хоть какой-то звук, я сказала: «Извини, ошиблась номером» и сбежала. Я сбежала со свадьбы, из города. Я приехала в аэропорт, ткнула наугад на один из внутренних рейсов — так я попала в Эл-Эй. Я почти четыре года не видела своих родных, не общалась с ними.       Винни молчала, всё ещё вспоминая о том, как её занесло из Нью-Йорка в Калифорнию.       Патрик молчал, выслушав Винни с гробовым спокойствием. Гэрри подумал, что Патрик уже давно знает всю её историю целиком и наизусть. Все её истории.       Чарли молчал. Не смотрел ни на кого. Он один был до сих пор занят делом, его пальцы пересчитывали таблетки и сортировали их по маленьким zip-пакетам. Каждая доза — чья-то надежда на жизнь. Для Чарли — деньги. И призрачный шанс на собственное будущее.       Вот что они вчетвером — Чарли, Гэрри, Винни и Патрик — делали. Продавали отраву ценою в жизнь за горстку мятых банковских купюр.       — Нельзя уничтожить любимого человека, — сказал Патрик. — Даже если он тебя предал, ты просто оставишь его и уйдёшь.       Но Гэрри с ним не согласился: иногда появляется кто-то, кого ты не оставишь. Кого ты скорее прикончишь. Как ампутация: твоя нога больше нежизнеспособна — ты ведь не подаришь её кому-то другому после того, как её у тебя отрежут? Нет, её просто отсекут и сожгут в печи вместе с другими отходами, а сам ты до конца жизни будешь чувствовать фантомную боль. Потому что оставить больную ногу нельзя, она убьёт тебя.       Так же и с людьми.       Утащить за собой — и почему Винни считала, что это постыдно, раз заложено самим естеством где-то внутри человека?       Но Гэрри оставил мысли при себе, молча размышляя над откровениями Винни и над словами Патрика. В дешёвом номере мотеля в компании двух идиотов и мрачного, как смерть, подельника. Без перспектив, без работы.       Чёрт подери, Сингер, как ты до такого докатился?