Как на духу

Главное — скорость и решительное выражение лица. Включить систему "автопилот" и всячески постараться отбояриться от разборок. С порога, стремительно разувшись и сбросив пальтишко — марш-бросок в ванную, потом прямо в коридоре расцеловать растерянную маму в обе щеки, отмахнуться от неуемного ворчания папы, приложить палец к губам, помахать головой, почти естественно улыбнуться, наотрез отказаться от ужина и нырнуть наконец в свою комнату, как в спасительную гавань. "Родители, я спать, очень тяжёлый день, завтра, всё завтра". И пусть отец дал понять, что "серьезный разговор" неизбежен, а мать беспокоится, Катя понимала, что в любом случае прямо сейчас ничего им не сможет объяснить, разве только наутро. Прямо сейчас необходимо закрыться, запереться, затвориться, услышать и понять саму себя. Маршрут "подоконник — стол — кровать", и так по кругу; исписанные ровным почерком страницы дневника; мазохистское многократное проговаривание про себя и вслух всех сегодняшних фраз, произнесённых ей и им; а главное — постепенное протрезвление… или отрезвление? Что и почему она натворила у подъезда, какая муха ее укусила? Так легко и просто, на глазах у папы, чуть не швырнула ему в руки свое главное оружие, свой щит, свой постоянный источник ненависти и решимости в последние дни — инструкцию. И что теперь? Конечно, правду говорить легко и приятно, но что дальше? Пустота, тишина? Нет, отменять игру — так до конца. Хотели их напугать? Явно напугали. Хватит. Финита ля комедия. Представить все документы по "Никамоде", в полном порядке, с прибылью, машину в гараж, что ещё? Ах, отчёт для акционеров… Ну да, нужный отчёт. Он его хотел — он его получит. В конце концов, она обещала. Но как доработать эти несколько оставшихся дней? Было не только больно, но и мучительно стыдно и неловко — сразу за них обоих. Пока про инструкцию речь не заходила, Катя внутренне, подсознательно давала ему шанс, на что-то надеялась, в то же время пытаясь вывести его на чистую воду, сломать его игру, содрать с него маску. Это напоминало какую-то жестокую, садомазохистскую проверку для них обоих. И вот что ещё странно: инструкции следовал он, а стыдно ей было и за себя тоже… Что поверила, что размечталась, что вела себя по-дурацки, так восторженно, что Кире врала, что в пакет полезла, в конце концов… В общем, видимо, стыдно за то, что оказалась не железным идеалом или калькулятором в очках, а обычным, слабым человеком, причем женского полу… Внезапно Катя вспомнила, как отчаянно кричала вчера Андрею там, у "Лиссабона": — Я никогда не вру — меня не так воспитали! — и оба знали, что это не так, что это какая-то пьяная "достоевская" истерика, душа навыверт. Если от вина сегодня она ощутила кураж, лёгкость и желание покончить с игрой,то от водки давеча она впала в глухое отчаяние, в очередной раз поняв, что установка ее семьи на честность с момента попадания в "Зималетто" дала катастрофический сбой. Придумать что-то для женсовета, акционеров, родителей, Киры — по совершенно разным причинам — казалось совершенно естественным, ибо воспринималось ей, вольно или невольно, как часть служения ЕМУ… Катю так занесло в этой экзальтации, что падение оказалось крайне болезненным. "Сама во всем виновата…" Однако, по счастью, отрезвление понемногу избавляло и от приступа беспощадного самобичевания. Она поможет Андрею, как и обещала, оформит на него доверенность и только тогда уйдет. Надо будет продумать, что утром сказать родителям… И Коле. А потом — и Андрею. Нужно успокоить его, чтобы он, в свою очередь, оставил в покое ее. Никакого притворства больше. Просто доработать вместе — и тогда уже с чистой совестью (насколько это возможно) уйти, начать все сначала… Главное — выжить… *** Андрей механически нажал на кнопку, приложил телефон к уху и тупо слушал, по-прежнему истуканом сжимая в руках измятые листочки, как приговор. В ухо что-то преувеличенно бодро ворковала Кира — про новую квартиру, и новую шляпку, и свадебное путешествие… — А ты где? — внезапно осеклась она, пряча страх за привычными обвинительными интонациями. — На улице, — услышал Андрей откуда-то издалека глухой, чужой голос, оказавшийся его. — Кира, я сегодня не приеду. Я домой. Прости. Ещё одно нажатие на кнопку — яростное, изо всех сил, вдавить ее в корпус, намертво, чтобы телефон наконец заткнулся, вырубился, отключил его от мира живых. Чтобы не докучали, не дергали, оставили наедине с собой. Худшее наказание из возможных. Выносить общество самого себя, лживого, подлого, виноватого перед всеми скопом, было тяжело до тошноты. Снова серия автоматических движений: за руль, включить зажигание, домой, притормаживая на светофорах, камин, виски… И да, чтение на ночь. Маршрут "диван — балкон — кровать", и так по кругу. Первый позыв — уничтожить и эту копию, как и оригинал. Сперва отказался от этой идеи, все перечитывал, чуть не скуля и воя, и только уже под утро все же бросил ее в камин и пустым взглядом неотрывно наблюдал,как она сгорает дотла. Да только не поздно ли, не сгорели ли уже так же и они с Катей оба? Потом, лёжа на кровати, он почему-то долго думал о каких-то мелких деталях прошедшего дня, о малозначащих вещах вроде внешнего вида метрдотеля "Ришелье": видимо, психика из самозащиты отвлекала его от главного. Потом подумал, что прочел и сразу порвал инструкцию, однако Катя, по-видимому, ее скопировала и постоянно от нее подзаряжалась, как от аккумулятора, сличая с ней все его слова и поступки… Вспомнил, как поленился переписывать за Малиновским, как тупо дарил все то же самое, а она заранее знала каждый их шаг, вспомнил ее взгляд… Ее холод, который как отсутствие воздуха. Его охватила странная и страшная немота: он не знал, как и о чем может теперь говорить с Катей, потому что нет ему ни веры, ни прощения. Вдруг вспомнил, что она тогда выкрикивала у подъезда: мол, закончу отчёт — и уйду. Не может быть. Бравада? Или правда? И, видимо, весь этот цирк с Зорькиным — только чтобы его позлить? Или нет? Почему Катя предложила Зорькина на свое место, о чем это говорит? Впрочем, какая разница. Самое важное — другое, внезапно пронзила его черная мысль. Катя сказала, что уйдет. Представит отчет на совете — и уйдет. Получается, оставит его с… невестой и фирмой? Встречая рассвет на кровати без сна, Андрей даже немного ожил от ужаса и впервые стал размышлять. Он крутил и так, и эдак, что будет на совете, как оно дальше сложится, пытался представить и день свадьбы с Кирой. Ничего. Пусто. Постепенно, уже ближе к семи утра, до него дошло, что ничего не выходит, пусто, потому что все перекрывает мысль, что рядом не будет Кати. Что-то совсем тоскливой и бессмысленной показалась ему дальнейшая жизнь, если она уйдет. А если и дальше плыть по течению, то так оно и будет. И в этот момент, помимо жгучего стыда, опустошения, апатии и усталости, он неожиданно ощутил малую толику спортивной злости. Значит, придется поплыть против течения. Но при этом — выплыть и победить.