Выкричать

      Рома угрюмо шмыгает носом, глядя, как Антон буднично жмётся губами к румяной щеке Полины, и отворачивает лицо. Что ему вновь смотреть на Антоновы залитые майским мёдом волосы или на его мягкое лицо, если оно и без того постоянно мельтешит в голове? Высокий голос Полины принимается лепетать о чём-то, и Рома чувствует, как она прикрывает глаза и вскидывает тонкие бровки, как улыбается, сияя ямочками на щеках, а ещё как с чувством прикладывает наложенные друг на дружку ладошки к аккуратной груди.       На выражение лица Антона чувства не остаётся — не хочется.       Он тогда прекратил с ними дружить из-за Полины — ну и… Пускай!       Пускай — думается Ромке, а потом он обгорает лицом, точно в закатной дымке, жжётся глазами и его грубые ладони плавятся в любви, ляпая красные щёки.       Кого, чего и куда пускать становится совсем непонятно.              Рома думает об этом предательстве и краснеет от гнева. В глазах мерцает мир, разносится лихорадочной катавасией, сжёвывающей грудь, и Рома вперивает яростный взгляд в Антонов затылок. Антон больше не рядом перманентно, а Роме казалось, что он был пришит.              Лучше бы был вообще прибит гвоздями.              Томясь космонавтом в бесцветности космоса, Рома лишь может мять свои же губы, течь расплавившимися при взгляде на солнце глазами и молчать.              Просто. Мол-чать.              Отбиваться мыслями о стены мечты, а затем — разве что изредка — позволять себе выкричать позор своей жизни.              В лесу, дома, за гаражами              Выкричать.              Люблю!       Люблю-люблю!       Люблю очень!              Елозить громкими словами по горлу больно, но больнее этого не делать.              Роме лишь бы никто не услышал, как надрывно он швыряется этим словесным стыдобищем, как им захлёбывается, а потом начинает злобно кряхтеть, отбивая что-то — кулаками, ногами, наваливаясь плечом — и рыдая.              Выпавшая ему совершенно нежданно-негаданно козырная по жизни карта червового туза режет ребром пальцы, зажимающие её в секрете ладони.              Рома проносится по коридору на перемене, летит мимо дружных лавочек и жмурится, добираясь до столовой. На свету ученики млеют шумными пятнами цветника, а Роме неведомы майские ладони, прижатые к окнам.        – Люблю, – слышит шёпот Полинки Рома и переводит исподлобный взгляд на светлые бусины её глаз, на милый нос, повёрнутый к Антону. Она льнёт к нему, точно красивая серебрёная статуэтка, отдающая холодом даже прижимаясь к жаркой звезде.              Тот как-то вытягивается ещё пуще своего обычного состояния, а его улыбка, точно слинки, переплывает неровно, но широко, ласково, тонкие его скулы рябят незатейливым румянцем. А глаза сочно сверкают яркой краской на Рому.              А Рома тоже хочет, как Полина.              Хочет и хмурится.        – Люблю-люблю, – она коротко улыбается и щурится, глядя на то, как уводит взгляд в пол Антон. – Ну очень люблю!              А Рома стискивает губы, чтобы не сказать того же.              В этой игре в пьяницу Рома во хмелю высокого солнца всегда будет проигравшим, потому что Антон сможет отбиться от червового туза пиковой шестёркой.              Черви — козыри в жизни, но с Антоном он играет не в то, во что должен.       

***

      Потом, однажды, Антон не целует в щёку Полину, а она ему ничего не принимается рассказывать. Рома ловит себя на мысли о том, что спустя год он, наконец, может и не отворачиваться от них. Может просто любоваться перемазанными мелом волосами и мечтать о том, чтобы его собственные руки покрылись цветной известковой пылью, точно асфальт возле школы. Однажды Антон не садится с Полиной. Однажды он долго смотрит на Рому.        – Привет? – Антон лепит брови повыше на лоб, когда слышит Рому, а тот и сам вздрагивает, потому что говорить ничего не собирался.              Антон приоткрывает тонкие губы, и его немые слова летят с их кольца, точно мыльные пузыри с формы для выдувания. Рома проходится языком по губам, сутулит голову и смотрит на Антона, накрыв затылок взмокшей ладонью. Этими неаккуратными ладонями он хотел бы словить каждый пузырь, каждый молчаливый такт его речи. Поймать и закупорить в ладонях рядом с червовым тузом.              Чтобы наверняка.        – Привет, – выдаёт-таки озадаченно Антон.              Его брови всё же привычно падают, слегка хмурясь. Он поправляет очки и отводит взгляд от Ромы в сторону.              Полина щебечет с кем-то в противоположной.              Антон неловко улыбается и нервно гнёт пальцы в руках, вспышкой мечет взгляд вновь в Рому.        – Ты… Хотел что-то?              Я хотел сказать, что…              Рома спешно хмурит брови, сверкнув глазами и качает головой:        – Забей. Ничё я не хотел.              И Антон отворачивается. Кроется в тумане и высится в нём бледным солнцем, озирает тусклым светом глаз всех вокруг. Он, кажется, ни в каком не в мае — он в ноябре.              А Рома снова молчит.                     

      ***

                     – Тох, признавайся, ты козырного туза зажал, а?              Вокруг уже горит июль. Рядом снова есть солнце. Иногда Роме кажется, что воск, которым залиты его губы, скоро сплавится.              Козырного червового туза у Антона нет.              Он всегда был у Ромы.        – Да нет же! – огонь светильника резво вскакивает в отражении очков и плывёт по линзам. – Угомонись же ты, прости Господи… Небось, оба не заметили, как он в бито отправился.              Рома притворно щурится. У Ромы теплеют губы.        – Ну-ну…              Антон, точно на ветер спускает с длинных пальцев последнюю карту — шестёрку червей, уже думая о победе.              Тепло мягчит Антоново лицо, озаряемое облачной победой. Он опускает веки, ожидая негодования проигрышем от товарища, его мягкая спина расслабленно льнёт к стене.        – Люблю, – шепчет Рома, медленно накрывая червовую шестёрку тузом.              Он поднимает тёмный взгляд на Антона, заходящегося недоумением.        – Люблю-люблю, – продолжает Рома, смотря прямо в глаза. – Люблю очень…