Судьба, походу, в России родилась

Кабинет химии умер не сразу. Он сопротивлялся. Сначала героически треснуло стекло. Потом жалобно звякнули пробирки. Затем что-то внутри лабораторного шкафа издало звук, очень похожий на предсмертный вздох преподавательской надежды. После этого по помещению прокатился хлопок, дым поднялся к потолку, а запах серы, йода, палёного пластика и человеческого отчаяния окончательно подтвердил: наука сегодня проиграла. На полу валялись осколки колб. Один штатив торчал из мусорного ведра, как памятник всем студентам, которые когда-либо говорили: «Да ничего страшного, сейчас посмотрим, что будет». На подоконнике лежал учебник по химии, раскрытый на разделе «Техника безопасности». Ирония была настолько жирной, что её можно было намазывать на хлеб. У стены медленно стекала фиолетовая жидкость. Что это было — никто не знал. И, судя по выражению лица лаборантки, узнавать не хотел. А посреди этого химического апокалипсиса стояла Екатерина Королева. В белом халате. С подпалённым рукавом. С растрёпанными волосами. С лицом человека, который, конечно, понимает масштаб катастрофы, но всё равно готов спорить о формулировках. Напротив неё стоял Святослав Вячеславович Мельник. Профессор. Декан. Мужчина тридцати трёх лет. Высокий, около ста девяноста пяти сантиметров, широкий в плечах, крепкий, но не показательно накачанный. Из тех, у кого мышцы не кричат о себе из-под одежды, а просто молча дают понять: если надо — вынесет дверь, стол, пациента и виновницу взрыва. Брюнет. Глаза чёрные, как оникс. Лицо человека, который слишком рано понял, что педагогика — это не призвание, а наказание с зарплатой. Он смотрел на кабинет. Потом на Катю. Потом снова на кабинет. Потом снова на Катю. — Екатерина, — произнёс он наконец, и голос его был настолько спокойным, что сразу стало понятно: внутри уже горит ад. — У меня один вопрос. Катя осторожно подняла палец. — Если вопрос философский, я не готова. У меня после хлопка немного звенит смысл жизни. — Как? — Что «как»? — Как, Королева? Как студентка психиатрического направления умудрилась взорвать кабинет химии? — Во-первых, — очень серьёзно сказала Катя, — я не взорвала. Мельник молча посмотрел на выбитое окно. Окно, в отличие от Кати, спорить не стало. — Ладно, — поправилась она. — Не полностью взорвала. — Боже, какая радость. Кабинет сейчас, наверное, лежит в руинах и думает: «Ну хоть не полностью». — Это была резкая химическая реакция. — Это была эвакуация половины этажа. — С элементами резкой химической реакции. — С элементами инфаркта у лаборантки. — Она драматизирует. — Она пьёт валерьянку из мерного стакана. — Значит, не растерялась в кризисной ситуации. — Екатерина. — Что? — Ты взорвала химию. — Химия сама взорвалась. Я просто создала условия для её самовыражения. Мельник закрыл глаза. На пороге появился преподаватель химии. Лицо у него было серое, волосы стояли так, будто он лично видел таблицу Менделеева в гневе. — Святослав Вячеславович, — глухо сказал он, — заберите её. Мельник повернул голову. — Почему сразу я? — Потому что она ваша. — С чего она моя? — Вы её всегда прикрываете. — Я её не прикрываю. Я минимизирую последствия. Катя довольно улыбнулась. — Слышали? Минимизирует. Почти забота. Мельник медленно повернулся к ней. — Не радуйся. Я сейчас минимизирую тебя до состояния объяснительной. Преподаватель химии нервно показал на лабораторию. — У меня кабинет выглядит как место преступления. Катя посмотрела туда же. — Ну, зато теперь можно ремонт выбить. — Она ещё и советы даёт! — возмутился химик. — Я конструктивная. — Ты разрушительная, — отрезал Мельник и схватил её за локоть. — Пошли. — Куда? — В мой кабинет. — Зачем? — Будем решать, как тебя не отчислить, не посадить и не отдать кафедре химии на растерзание. — Последнее звучит негуманно. — Последнее звучит справедливо. — Вы слишком жестоки для врача. — Я хирург. У нас любовь выражается через разрез. — А я психиатр. У нас любовь выражается через диагноз. — Диагноз у тебя один: катастрофа в стадии обострения. Катя фыркнула, но пошла. По коридору Первого Московского государственного медицинского университета имени И. М. Сеченова они шли как отдельное шествие: впереди — Мельник с лицом человека, который несёт крест, рядом — Катя с подпалённым халатом и видом невинного свидетеля, сзади — запах химии и чужих нервных срывов. Сеченовка многое видела. Недоспавших студентов, которые могли уснуть стоя. Преподавателей, способных одним взглядом вызвать тахикардию. Ординаторов, державшихся на кофе, злости и последней клетке мозга. Экзамены, после которых люди выходили другими. Но Екатерина Королева даже для Сеченовки была явлением особым. Не студентка. А административная природная аномалия. Екатерина Королева училась на психиатра. Пятый курс. Двадцать пять лет. Рост почти сто восемьдесят сантиметров. Длинные ноги, красивая мордашка с ямочками на щеках, тёмные вьющиеся волосы и глаза, из-за которых люди обычно делали две ошибки. Первая — думали, что она ангел. Вторая — оставались рядом достаточно долго, чтобы понять, что ангел явно был падший, саркастичный и с хорошей памятью на чужие слабости. Глаза у Кати были особенными: гетерохромия, в которой смешались три цвета. Синий — как холодная вода Атлантики. Зелёный — как изумруд. Карий — как молочный шоколад. Красиво настолько, что хотелось смотреть. Опасно настолько, что лучше было не задерживаться. Она умела считывать людей почти сразу. Не потому что была ведьмой, хотя Мельник иногда сомневался. Просто жизнь рано научила её смотреть глубже. Родителей Катя помнила обрывками. Отец катал её на плечах. Мама читала сказки. Отец сажал её к себе на колени в машине, когда был за рулём. Их смех она помнила лучше, чем лица. Они погибли в автокатастрофе, когда ей было четыре. Потом была бабушка — Софья Андреевна Демина. Женщина крепкая, умная, с характером старой школы и английским языком, который Катя потом вспоминала с благодарностью и лёгким внутренним ужасом. Бабушка её вырастила. Бабушка научила держать спину прямо. Бабушка умела любить строго, но так, что человек потом выживал почти в любой реальности. Когда Кате было девятнадцать, бабушки не стало. С тех пор Катя не любила жалость. Жалость казалась ей липкой, ненужной и унизительной. Поэтому она предпочитала сарказм. Сарказм был удобнее. Им можно было закрыть рану. Им можно было ударить первой. Им можно было сделать вид, что тебе не больно. Мельник довёл её до своего кабинета, открыл дверь и втолкнул внутрь. — Садись. — Я предпочитаю мягкий тон в общении с будущими специалистами ментального здоровья. — Ты не будущий специалист. Ты моя текущая психотравма. Катя зашла внутрь и покосилась на стену. На стене висел портрет Ленина. Ильич смотрел сурово. Очень сурово. Так смотрят люди, которые пережили революцию, гражданскую войну, мавзолей, перестройку и девяностые, но всё равно не были готовы к Екатерине Королевой. Катя села и кивнула на портрет. — Он опять смотрит так, будто я лично развалила план электрификации. — После кабинета химии он имеет право. — У него лицо исторически недовольное. — Нет, Королева. Обычно он смотрит на классового врага. Сейчас он смотрит на тебя как на личную проблему марксизма. — Я бы сказала, как на вызов системе. — Ты и есть вызов системе. Причём система проигрывает. Мельник сел напротив, положил руки на стол и несколько секунд молча смотрел на неё. — Объясняй. — Что именно? — Начни с момента, где ты решила, что химии в этом университете слишком хорошо живётся. — Мы проводили демонстрационный опыт. — Кто «мы»? — Я, лаборантка, первокурсник и научный интерес. — Научный интерес сейчас лежит под вытяжкой? — Возможно, отдыхает. — Продолжай. — Первокурсник спросил, что будет, если смешать не совсем то, что написано в методичке. — И ты решила показать? — Я решила отбить у него опасное любопытство. — Через материальный ущерб университету? — Зато эффективно. Мельник откинулся на спинку кресла. — Екатерина, ты понимаешь, что ректор меня сожрёт? — Вас? А при чём тут вы? Он рассмеялся. Коротко. Сухо. Без радости. — Как мило. Она ещё спрашивает. Потому что, Королева, когда в этом университете где-то что-то горит, падает, взрывается, продаётся, списывается, подделывается или приходит с бодуна, все почему-то смотрят на меня. — Это потому что вы авторитет. — Это потому что ты ко мне привязалась как административный герпес. — Нельзя так говорить будущему психиатру. Я могу это проанализировать. — Проанализируй письменно. На три страницы. С подписью и признанием вины. — Признание вины разрушает терапевтический контакт. — Сейчас я разрушу твою зачётку. Катя откинулась на стуле и ехидно улыбнулась. — Святослав Вячеславович, да бросьте. Мы с вами столько прошли. Кабинет химии — просто новая яркая страница нашей тёплой педагогической связи. — Наша связь, Королева, похожа на договор с дьяволом. Я не помню, где подписал, но плачу до сих пор. — Зато не скучно. — Я мечтаю о скуке. Я хочу скуку. Я хочу прийти на работу и увидеть обычных студентов. Обычных. Тех, кто максимум списал на зачёте, а не устроил филиал химической войны. — Обидно. Я старалась культурно. — Культурно? У химика бровь обуглилась. — Не вся. Мельник закрыл глаза. — Господи, дай мне сил. — Вы врач. Вам нельзя надеяться только на Господа. Есть ещё фармакология. — Не умничай. — Поздно. Он открыл глаза. — Ты хоть понимаешь, что это уже не первый раз? — Смотря что считать «разом». — Хочешь хронологию? Катя устроилась поудобнее. — О, люблю, когда вы вспоминаете нашу молодость. — Я её не вспоминаю. Я её переживаю заново и хочу компенсацию морального вреда. — Начинайте. Я готова к ретроспективе. Мельник поднял палец. — Первый курс. Продажа ответов. Катя возмущённо выпрямилась. — Я не продавала ответы. — А что делала? — Оказывала информационно-консультационные услуги студентам в состоянии академической беспомощности. — За деньги. — За символическую благодарность. — У тебя был прайс. — Это для удобства. — «Психология — 500 рублей, анатомия — 700, срочная ночная консультация — плюс 300». — Ночью мозг работает дороже. — Ты ещё скидку делала за репост. — Маркетинг, Святослав Вячеславович. Врач должен быть не только специалистом, но и брендом. — Ты была брендом мошенничества. — Я была стартапом. — Ты была головной болью. — Зато прибыльной. Мельник наклонился вперёд. — Ты помнишь, как тебя поймали? Катя вздохнула. — Какая неприятная избирательность памяти. — Тебя поймали в туалете третьего корпуса, где ты передавала флешку студенту под кодовой фразой: «Передайте Борису, что сердце выдержит». — Это была нейтральная территория. — Это был туалет. — Зато с хорошей акустикой. — Ректор хотел тебя отчислить. — Но не отчислил. — Потому что я, идиот, сказал, что это был психологический эксперимент. Катя просияла. — Кстати, великолепная была версия. — Великолепная? Я стоял перед ректором и нёс бред, что ты исследовала уровень тревожности студентов перед экзаменами и проверяла, насколько они склонны к незаконным способам избегания стресса. — И ведь звучит научно. — Ректор спросил, почему эксперимент проводился в туалете. — А вы что ответили? — Что там нейтральная среда и высокая степень анонимности. Катя искренне захлопала в ладоши. — Браво. Вот тогда я поняла, что вы мне почти родной человек. — А я тогда понял, что надо было идти в патологоанатомы. Там пациенты хотя бы не продают ответы. — Но зато скучные. — Зато молчат. Катя прищурилась. — А потом была история с бодуна. Мельник медленно поднял на неё взгляд. — Не смей говорить это так, будто это была моя вина. — А чья? — Твоя. — Я пришла. — С бодуна. — В университет. — На пару. — То есть тяга к знаниям победила похмелье. Это должно было вас тронуть. — Ты вошла в аудиторию в солнцезащитных очках, с бутылкой минералки и сказала: «Если кто-то включит свет, я подам на него в суд». — Свет был агрессивный. — Ты села на первый ряд. — Я хотела быть ближе к знаниям. — Ты положила голову на муляж мозга. — Очень символично для будущего психиатра. — И уснула. — Кратковременное восстановление когнитивных ресурсов. — Ты храпела. — Это ложь. — Ты сказала во сне: «Не трогайте мой конспект, он знает слишком много». — Значит, подсознание работало. Мельник постучал пальцами по столу. — Потом зашёл ректор. Катя поморщилась. — Неприятный сюжетный поворот. — Он увидел тебя. Очки. Минералку. Муляж мозга. И меня, который пытался сделать вид, что это нормальный образовательный процесс. — И вы меня прикрыли. — Я сказал, что ты после ночного волонтёрского дежурства. — Благородно. — И что ты довела себя до истощения, потому что помогала людям. — Почти правда. — Ты помогала бармену закрыть смену морально. — У него был кризис. — Он наливал тебе текилу. — Это был терапевтический альянс. — Екатерина. — Что? — Я тогда чуть не поседел. — Зато сейчас у вас прекрасная стрессоустойчивость. — Благодаря тебе у меня не стрессоустойчивость. У меня эмоциональная броня. — Значит, я вас развиваю. — Ты меня добиваешь. Катя хмыкнула. — Но ведь не сдали меня. — К сожалению, нет. — Потому что любите. — Потому что если тебя отчислить, ты всё равно вернёшься. Только уже в виде проблемы из внешней среды. — Разумно. Катя победно прищурилась. — А может, продолжим хронологию? Только уже не моих грехов, а ваших? Мельник сразу напрягся. — Не советую. — Поздно. Я уже достала внутренний протокол. — Королева. — Нет-нет, Святослав Вячеславович. Раз уж вы решили устроить вечер воспоминаний «Как Екатерина довела деканат до седины», давайте добавим выпуск: «Как уважаемый профессор хирургии решил стать звездой кабака». У Мельника дрогнула щека. Та самая. Катя её обожала. Эта щека всегда выдавала, что удар попал точно в цель. — Екатерина, — медленно произнёс он, — у тебя есть уникальный талант портить хорошие отношения. — Какие хорошие? Вы меня пять минут назад административным герпесом назвали. — И всё ещё был мягок. — Вот именно. Так что слушайте и не перебивайте. Тем более история душевная. Почти семейная. Мельник закрыл глаза. — Господи. — Он вам тогда тоже не помог, — с удовольствием сказала Катя. — Было два часа ночи. Я сплю. Красиво, между прочим, сплю. Молодая, уставшая студентка, вся в мечтах о светлом будущем и закрытой сессии. И тут мне звонит неизвестный номер. Она театрально приложила руку к груди. — Я, естественно, думаю: либо кто-то умер, либо кому-то плохо, либо это судьба решила опять плюнуть мне в лицо. Беру трубку, а там голос администратора заведения. Такой вежливый, будто он не из кабака звонит, а из посольства с дипломатической миссией. Катя сделала паузу, наслаждаясь тем, как Мельник уже начал мрачнеть. — И этот голос говорит мне: «Девушка, заберите, пожалуйста, своего мужа. Он в стрессе». Мельник резко открыл глаза. — Он так не говорил. — Говорил. — Не говорил. — Святослав Вячеславович, я это помню так ярко, что могу воссоздать интонацию, паузу и моральное падение вашей репутации. — Екатерина. — А я ему, естественно: «Какого мужа?» Потому что, знаете ли, я как-то пропустила момент, когда вышла замуж за своего декана, да ещё и не была приглашена на собственную свадьбу. Мельник медленно провёл рукой по лицу. — И тут он добивает, — продолжила Катя. — Просто контрольный в голову. Говорит: «Ну, вы у него в телефоне записаны как “Женушка без штампа”». В кабинете повисла тишина. Даже портрет Ленина, казалось, стал смотреть внимательнее. Катя наклонилась вперёд. — “Женушка без штампа”, Святослав Вячеславович. — Это была шутка. — Нет, это было признание. Причём юридически сомнительное. — Я был пьян. — Ага. Но телефон-то трезвый. — Королева. — Нет, ну вы понимаете масштаб? Я лежу дома, никого не трогаю, строю планы на нормальную жизнь. И тут выясняется, что где-то в кабаке у меня внезапно появился муж. Бухой. В стрессе. И с музыкальными претензиями к автомату. Мельник сквозь зубы произнёс: — Это был не кабак. — А что? — Приличный ресторан. — Святослав Вячеславович, приличный ресторан не звонит студентке в два ночи со словами: «Заберите своего мужа, он в стрессе», а потом не сдаёт её же статус в его телефоне. — Это был администратор заведения. — Конечно. Администратор кабака звучит намного благороднее. Почти дипломатический статус. — Я не спорил с музыкальным автоматом. — Спорили. — Нет. — Вы называли его «позором музыкальной индустрии» и требовали включить «что-нибудь для души и сосудов». — У меня был тяжёлый день. — У всех тяжёлые дни. Но не все после них объясняют барному стулу, что хирургия — единственная женщина, которая их не предаст. Мельник покраснел. Медленно. Сначала шея. Потом уши. Потом лицо. Катя наслаждалась этим как произведением искусства. — Я приезжаю, — продолжила она, — а там сидите вы. Большой. Мрачный. В рубашке. С выражением лица русского интеллигента, которого предали сразу все: медицина, жизнь, печень и музыкальный автомат. — Я был не настолько пьян. — Вы попытались заплатить салфеткой. — Это ложь. — Вы сказали: «Деньги — буржуазная условность». Мельник на секунду завис. — Не помню. — А я помню. У меня психика после того вечера всё записала в архив «Никогда больше не помогать взрослым мужчинам после алкоголя». — Но помогла же. — Потому что я добрая. — Ты злая. — Я добрая, но с побочными эффектами. Она наклонилась вперёд. — А потом начался аттракцион «Дотащи декана до дома и не умри». Вы вообще понимаете, сколько вы весите? — Королева… — Нет, вы понимаете? Вы не человек. Вы мебель. Дорогая, тяжёлая, упрямая мебель, которая ещё и философствует по дороге. — Я философствовал? — Вы остановились возле подъезда и сказали: «Катя, главное в жизни — не предать шов». Мельник медленно прикрыл лицо рукой. — Боже. — Потом вы попытались доказать, что можете идти сами. — Мог. — Вы шли по диагонали. — Это была тактика. — Это была угроза для припаркованных машин. Катя откинулась на спинку стула и победно улыбнулась. — Я вас, между прочим, почти на себе тащила. У меня после этого спина хрустела, как старый паркет в деканате. Я тогда поняла, что хирург — это не профессия. Это весовая категория. — Достаточно. — Нет, самое вкусное впереди. Мельник медленно поднял на неё глаза. — Не смей. — А потом я уложила вас спать. — Екатерина. — Накрыла пледом. Поставила воду. Даже ведро рядом поставила, потому что я человек предусмотрительный и не верю в мужское «мне нормально». — Королева. — И только я подумала: «Ну всё, Катя, ты герой, можешь ехать домой», как вы начали храпеть. Мельник застыл. Катя улыбнулась шире. — Нет, не так. Не храпеть. Храпеть — это когда человек издаёт неприятные звуки во сне. А вы, Святослав Вячеславович, устроили акустическую атаку на жилой дом. — Я не храплю. — Вы не храпите. Вы проводите ремонтные работы дыхательными путями. — Екатерина. — У вас был звук, будто перфоратор пытался завести трактор в подвале. — Преувеличиваешь. — У меня шторы двигались. — От сквозняка. — Окна были закрыты. — Значит, вентиляция. — Значит, ваш носовой аппарат имеет промышленную мощность. Мельник смотрел на неё с такой ненавистью, что портрет Ленина на стене, казалось, слегка одобрил классовую борьбу. Катя добила: — Я полночи сидела на кухне и думала: если сейчас придут соседи, как я им объясню, что у меня в квартире не буровая установка, а уважаемый профессор хирургии после культурного отдыха? — Ты могла уйти. — Не могла. Я боялась, что вы во сне начнёте спорить с мебелью и проиграете. — Я тебя когда-нибудь убью. — Нет. Вы меня любите. — Я тебя терплю. — Это в вашем возрасте уже почти любовь. Мельник медленно выдохнул. — Один-один, значит? Катя довольно улыбнулась. — Нет, Святослав Вячеславович. После истории с кабаком счёт уже два-ноль в мою пользу. — С чего это? — Потому что я вас спасла от позора, донесла до дома и не выложила видео. Он замер. — Было видео? Катя молча улыбнулась. Мельник побледнел. — Екатерина. — Расслабьтесь. Я же не монстр. Пауза. — Почти. — Удали. — Чего удалить? — Если видео есть — удали. — А если нет? — Тогда забудь. — А если я не умею забывать? Я же будущий психиатр. У нас всё уходит в профессиональную память. Мельник посмотрел на портрет Ленина. — Ильич, я понимаю, почему ты хотел революцию. Катя засмеялась. — Вот видите? Я не проблема. Я исторический процесс. — Ты стихийное бедствие с зачёткой. — Но зато ваше. — К сожалению. — С любовью. — С уголовной перспективой. Мельник поднял второй палец. — А теперь РАНО. Катя расплылась в улыбке. — О, это была поэзия административного выживания. — Это был кошмар. — Это было искусство. — Это было два часа словесного тумана, после которого комиссия потеряла ориентацию в пространстве. — Но ушла довольная. — Она ушла в состоянии лёгкой когнитивной травмы. — Зато без претензий. — Потому что ты рассказывала им про инновационные педагогические подходы, междисциплинарность, гуманистическую модель образования, психоэмоциональную адаптацию студентов и «динамическую карту образовательного стресса». — Красиво же. — Королева, у нас не было никакой динамической карты образовательного стресса. — Теперь была. — Ты её нарисовала на салфетке. — Им понравилось. — Они приняли салфетку за методическую разработку! — Значит, я убедительна. Мельник посмотрел на неё так, будто в этот момент всерьёз обдумывал, можно ли запереть её в архиве до выпуска. — Ты помнишь, почему вообще пришлось их отмазывать? Катя невинно хлопнула ресницами. — Напомните. — Потому что ты случайно отправила в общий чат группы файл с названием «Как выжить на кафедре и не убить преподавателя». — Полезный файл. — Там был раздел про меня. — В хорошем смысле. — Там было написано: «Мельник орёт, но добрый. Главное — вовремя принести кофе и сделать вид, что тебе стыдно». — Рабочая методика. — РАНО это увидело. — Зато теперь они знают, что у нас честная обратная связь. — Они приехали с проверкой. — И уехали с уважением. — Они уехали с салфеткой! — Но без скандала. Мельник замолчал. Потому что это было правдой. Катя действительно тогда вышла к комиссии с лицом ангела, голосом отличницы и наглостью профессионального дипломата. Она говорила так уверенно, что на пятнадцатой минуте даже Мельник начал сомневаться: может, у них правда есть межкафедральный мониторинг, карта стресса и гуманистическая модель профилактики профессионального выгорания? На сороковой минуте комиссия кивала. На шестидесятой — записывала. На девяностой — благодарила. На сто двадцатой — ушла, унося с собой салфетку, где Катя нарисовала график с осями: «уровень стресса» и «желание всё бросить». — Между прочим, — сказала Катя, — если бы не я, вас бы тогда размазали. — Если бы не ты, они бы вообще не приехали. — Не обесценивайте мой вклад в ваше спасение. — Твой вклад в мои проблемы больше. — Баланс должен быть. Они посмотрели друг на друга. И оба усмехнулись. В этом и была вся их странная связь. Не романтика. Не дружба в обычном понимании. Не просто преподаватель и студентка. Скорее две катастрофы разного типа, которые слишком много раз вытаскивали друг друга из последствий, чтобы делать вид, будто между ними только расписание, зачётка и должностные инструкции. Мельник её ругал. Катя его доводила. Он её прикрывал. Она его спасала. Они друг друга бесили. Но если бы кто-то со стороны попытался тронуть одного из них, второй встал бы рядом первым. Возможно, с оскорблениями. Но встал бы. И сделал бы все, чтобы прикрыть другого — Ладно, — наконец сказал Мельник. — Вернёмся к сегодняшнему празднику науки и уголовного кодекса. — Вы драматизируете. — Кабинет химии напоминает послеобеденный Сталинград. — Зато никто не пострадал. — У химика бровь. — Бровь отрастёт. — А моя репутация? — Сложнее, но тоже можно попробовать. Он мрачно посмотрел на неё. — У меня для тебя новость. Катя сразу напряглась. — Если это про ректорский разнос, я могу упасть в обморок. — Не поможет. — А если красиво? — Тем более. — Тогда что? Мельник откинулся в кресле. — К нам пришла директива. Катя скривилась. — Фу. Вы зачем так выражаетесь? — По обмену практикой с зарубежными коллегами. — Уже хуже. — Двадцать студентов. Десять преподавателей. По два студента на каждого руководителя. Катя молчала. Её внутренняя система выживания, отточенная годами Сеченовки, начала мигать красным. — Вы тоже едете. — Какая проницательность. Психиатрия не прошла зря. — У вас лицо человека, который не просто едет, а уже решил, кого прихватить с собой в ад. Мельник улыбнулся. Плохо. Очень плохо. — Изначально я хотел отправить тебя куда-нибудь подальше. — Умное решение. Поддерживаю. — Желательно туда, где между нами будет океан, континент и юридический запрет на приближение. — Прекрасно. Продолжайте в этом направлении. — Но потом подумал: почему я должен страдать без тебя? Катя замерла. — Нет. — Да. — Я ещё не знаю, что вы скажете, но уже нет. — Америка. Она моргнула. — Что? — Америка, Королева. — Настоящая Америка? С долларами, странными улыбками и людьми, которые спрашивают «how are you», но не хотят знать ответ? — Именно. — А куда? — Форкс. Пауза. Катя медленно наклонила голову. — Форкс? — Да. — Это не город. Это столовый прибор. — Это город. — Это звучит как место, где в придорожном кафе подают омлет, после которого человек начинает видеть умерших родственников. — Не начинай. — Маленький город? — Да. — Лес? — Да. — Дожди? — Да. — Америка? — Да. — Поздравляю, Святослав Вячеславович. Нас отправляют в пилотную серию триллера. — Мы едем на медицинскую практику. — Именно так обычно всё и начинается. «Группа студентов приехала в маленький городок на практику…» Дальше один пропал, второй услышал шёпот из леса, третья влюбилась в подозрительно бледного местного красавчика. Мельник скривился. — Королева, у тебя воображение больное. — Я будущий психиатр. Я просто заранее составляю клиническую картину. — Там обычная больница. — В маленьком американском городке с лесом и дождём? Там обычной может быть только депрессия. — Ты невозможна. — Это вы меня берёте. — Потому что в тебе я уверен. Катя тут же прищурилась. — Простите, что? — Не наслаждайся. — Нет-нет, повторите. Мне надо это записать. Потом зачитаю Ивановой на похоронах её самооценки. — Ты с придурью. — А, вот теперь узнаю родной тон. — Но ты умная. Ты знаешь своё дело. Ты умеешь работать с людьми, даже если перед этим довела их до нервного тика. И, к сожалению, ты иногда полезна. — Иногда? — Не наглей. Я сегодня добрый, потому что ещё не говорил с ректором. — А кто второй студент? Мельник замолчал. Вот это молчание Кате не понравилось. Совсем. Она медленно выпрямилась. — Кто? — Иванова. Тишина. Даже Ленин на стене будто стал смотреть сочувственнее. — Дарья Иванова? — уточнила Катя. — Да. — Эта ходячая реклама губной помады и отсутствия моральных тормозов? — Королева. — Эта папина инвестиция в диплом? — Екатерина. — Эта силиконовая атака на вашу личную безопасность? — Следи за выражениями. — Я слежу. Поэтому ещё не перешла на судебно-медицинский язык. Мельник тяжело вздохнул. — У неё по документам отличные оценки. Катя посмотрела на него долгим, спокойным, почти врачебным взглядом. Так будущий психиатр смотрит на пациента, который уверяет, что не пьёт, пока из его кармана выпадает штопор. — По документам, — повторила она. — Как красиво. Бумага у нас, как известно, терпит. В отличие от мозга преподавателя, который эти оценки видел. — Я знаю. — Она же не отличница. Она ходячий декоративный элемент. — Я знаю. — Она на вас вешается при каждом удобном случае. — Я заметил. — Неужели? А я думала, вам нравится, когда на вас смотрят как на последний свободный банкомат с функцией брака. — Королева. — Помните, как она кинулась на меня и орала, что я с вами сплю? — Помню. — А ваш взгляд помните? Такой: «Катя, спаси. Катя, я не хочу умереть молодым, красивым и женатым на этом». — Я так не смотрел. — Смотрели. У вас ещё левый глаз дёргался. Очень драматично. Мельник устало потёр лицо. — Её отец надавил на ректора. Она едет. И я еду как руководитель. — А я зачем? — Как противоядие. Катя улыбнулась. — Для Ивановой? — Для меня. — Почти романтично. — Не начинай. Мне нужен человек, который реально умеет работать, а не только хлопать ресницами и покупать зачёты. Ты, как ни прискорбно это признавать, относишься к первой категории. — Скажите ещё раз. Я хочу услышать, как ваша гордость ломается. — Не дождёшься. — Уже услышала. Он протянул ей лист. — Едем на четыре месяца. Вылет через неделю. Виза, страховка, документы — институт оформляет. Я пришлю список на почту. Катя взяла лист. — Четыре месяца. Америка. Форкс. Иванова. Практика. Господи, что за неделя? Сначала взорвался кабинет химии, теперь моя жизнь. — Кабинет химии взорвала ты. — Не будем искать виноватых. — Мы уже нашли. — Тогда не будем зацикливаться. — Ты хоть понимаешь, что тебе теперь надо вести себя прилично? Катя подняла брови. — В Америке? — Везде. — Вы слишком многого хотите от человека, который едет в город под названием «Вилки». — Форкс. — Я так и сказала. Вилки. — Екатерина. — Хорошо. Я буду приличной. Почти. Если Иванова не начнёт. — Она начнёт. — Тогда я не обещаю. — Я знаю. — И предупредите её, что мы едем на практику, а не в свадебный тур имени Святослава Вячеславовича. — Она мне не невеста. — Объясните это её фантазиям. Они уже, кажется, взяли ипотеку на вашу фамилию. — Если она снова на тебя кинется… — Я буду вежлива. Мельник посмотрел на неё. — Насколько? — Настолько, насколько позволяет Уголовный кодекс. — То есть никак. — Я же сказала: буду стараться. Он устало усмехнулся. — Ты меня погубишь. — Вы это говорите уже восемь лет. — И каждый раз ближе к истине. Катя поднялась. — Ладно. Я пойду? — Куда? — Писать объяснительную. Мельник моргнул. — Сама? — А что? Я ответственная. — Ты? — Да. Напишу красиво: «В ходе учебно-познавательной деятельности произошла незапланированная химическая реакция, повлекшая эмоциональное обновление лабораторного пространства». Мельник несколько секунд молчал. — Ни слова «эмоциональное обновление» в объяснительной. — А «пространственная трансформация»? — Нет. — «Материально выраженный научный конфликт»? — Королева. — Поняла. Сухо, скучно, без души. Как вы любите. — Я люблю, когда не взрывают кабинеты. — Нереалистичные стандарты. Она дошла до двери, но остановилась. — Святослав Вячеславович? — Что ещё? — Если в Форксе меня убьёт маньяк, я буду приходить к вам призраком. — Ты и живая уже как проклятие. — Вот и представьте, какой я буду после смерти. Без тела, без ограничений, с вечностью впереди. Мельник посмотрел на портрет Ленина. — Ильич, забери меня. — Он не заберёт. Он сам от меня устал. Катя улыбнулась и вышла. Мельник остался один. Посмотрел на дверь. На документы. На портрет Ленина. Потом тихо сказал: — Америка, держись. Эта зараза едет к вам. С портрета Ленин молчал. Но выглядел так, будто полностью согласен. Форкс. Дом Калленов В доме Калленов вечер был слишком спокойным. А слишком спокойные вечера в этой семье обычно заканчивались либо видением Элис, либо катастрофой, либо семейной драмой с музыкальным сопровождением Эдварда. Что, в принципе, было почти одно и то же. Эдвард сидел за фортепиано и играл так, будто его бессмертная душа снова нашла повод пострадать красиво. Эмметт развалился перед экраном и рубился в Cyberpunk 2077, периодически рыча так, будто пиксельные враги лично оскорбили Розали, его машину и право носить любимую куртку. Джаспер читал книгу «Факты и вымыслы гражданской войны» с выражением лица человека, который мысленно уже поправил автора семнадцать раз и не собирался останавливаться. Розали и Элис обсуждали нововведения в моде. Карлайл и Эсми играли в шахматы. Хотя шахматы в их случае давно были не игрой, а приличным прикрытием для флирта. Котячая улыбка Карлайла, адресованная Эсми, очень многообещающе утверждала, какой именно приз достанется победителю. Эсми отвечала ему взглядом, от которого даже вечность могла бы смущённо отвернуться и сделать вид, что ничего не видела. — Ты снова пытаешься меня отвлечь, — тихо сказала она. — Я? — Карлайл невинно поднял брови. — Никогда. — Карлайл. — Возможно, совсем немного. Он коснулся губами её пальцев. Эмметт громко фыркнул, не отрываясь от игры. — Фу. Родители снова включили режим «романтика в гостиной». — Играй молча, — бросила Розали. — Я не могу. У меня тут враги, а за спиной шахматная эротика. Эдвард болезненно поморщился. — Поверь, ты слышишь далеко не самое худшее. — Эдвард! — одновременно возмутились Карлайл и Эсми. Элис засмеялась. И вдруг замерла. Резко. Так резко, что смех оборвался, словно кто-то перерезал звук. Журнал выпал из её рук. Самые верные признаки нового видения. Джаспер оказался рядом мгновенно. Лицо его изменилось. Исчезла ирония, исчезла расслабленность. Осталась только тревога. Он осторожно прижал жену к себе. — Любимая? — тихо спросил он. — Что ты видишь? В комнате стало тихо. Эмметт поставил игру на паузу. Эдвард убрал руки с клавиш. Карлайл медленно опустил шахматную фигуру. Глаза Элис были пустыми. Стеклянными. Она смотрела не на них, не на комнату, не на стены. Она смотрела туда, куда никто больше заглянуть не мог. — Пара… — прошептала она. Эсми выпрямилась. — Чья? Элис вдохнула. — В Форкс едет пара Карлайла и Эсми. Ферзь выпал из ослабевших пальцев Карлайла и ударился о доску. Сухой щелчок прозвучал слишком громко. Эсми не шевельнулась. Карлайл медленно повернулся к ней. Лицо его оставалось почти спокойным, но глаза выдали всё. Неверие. Надежду. Страх. И что-то глубокое, древнее, что просыпается только тогда, когда судьба наконец-то стучит в дверь. У них уже была любовь. Брак. Семья. Вечность. Но брачные узы вампиров были странной, беспощадной вещью. Иногда судьба создавала не просто пару. Иногда она создавала завершение. Третью часть. Того, кто не разрушал союз, а делал его полным. — Наша… — почти беззвучно сказала Эсми. Карлайл накрыл её руку своей. — Наша пара. Голос его был мягким. Но Джаспер едва заметно напрягся. Потому что под этой мягкостью уже шевелилось что-то совсем не мягкое. Не доктор Каллен. Не спокойный глава семьи. Хищник. Элис снова вздрогнула. — И вместе с ней едет пара Розали и Эмметта. На этот раз джойстик выпал из рук Эмметта. Он ударился об пол и развалился. Эмметт посмотрел вниз. — Чёрт. Это был хороший джойстик. Потом до него дошло. — Стоп. Моя пара? Розали застыла. Её лицо стало непроницаемым, но пальцы сжались. — Ты уверена? — Да, — сказала Элис. — Мужчина. Он связан с вами обоими. Эмметт медленно повернулся к Розали. — У нас будет мужчина. — Эмметт. — Я просто проговариваю, чтобы мозг догнал. — Пусть догоняет молча. — Это будет весело. Розали посмотрела на него так, что живой человек уже бы начал искать нотариуса для завещания. — Или кроваво. — Тоже семейный формат. Эдвард закрыл глаза. — Вы невозможны. — Кто бы говорил, мистер «я читаю мысли и всё равно драматично страдаю», — отозвалась Розали. — Розали. — Что? — Сейчас не время. — Для правды всегда время. Элис нахмурилась. Карлайл мгновенно напрягся. — Что не так? Она замялась. А замешательство Элис всегда значило, что будущее не просто стучится в дверь. Оно уже сняло обувь и прошло на кухню. — Есть одна маленькая особенность. Эмметт прищурился. — Насколько маленькая? — Они люди. Розали первой фыркнула. — После Беллы это уже не особенность. Это семейная традиция. Эдвард резко посмотрел на неё. — Спасибо, Розали. Очень поддерживающе. — Я старалась. Карлайл не отреагировал. Люди — это было сложно. Хрупко. Опасно. Но не страшно. — И ещё, — сказала Элис. Тишина снова сгустилась. — Они русские. Вот теперь замерли все. Даже Эмметт перестал улыбаться. Джаспер медленно поднял брови. — Русские? — Да. — О, — тихо сказал он. — Вот теперь действительно интересно. Эмметт посмотрел на него. — Это плохо? — Это непредсказуемо. — В каком смысле? Джаспер отложил книгу. — Я встречал русских вампиресс. — И? — Я до сих пор считаю, что выжил исключительно по милости высших сил. Еле ноги унёс. Эмметт усмехнулся. — Теперь мне нравится ещё больше. — Тебе будет нравиться ровно до того момента, пока тебя не ударят табуреткой за неудачную шутку, — сказала Розали. — Меня уже били табуреткой. — Я била. — Вот именно. У меня есть подготовка. Эсми не слушала их перепалку. Она смотрела на Карлайла. — Ты чувствуешь это? — тихо спросила она. Он кивнул. Да. Он чувствовал. Пока ещё не запах. Не голос. Не присутствие. Не дыхание. Но сам факт её существования уже ударил по нему глубже, чем должен был. Где-то внутри, там, где сердце давно не билось, будто распахнулась дверь. И за этой дверью была она. Их третья. Их завершение. Их слабость. Их будущая боль. Карлайл медленно сжал пальцы Эсми. — Мы встретим её, — сказал он. Голос прозвучал спокойно. Безупречно. Благородно. Но Джаспер чувствовал эмоции. И именно поэтому он понял: под этим спокойствием уже поднималось нечто другое. Собственничество. Древнее. Острое. Почти звериное. Элис тихо выдохнула. — Я не вижу всё чётко. Но… с ними будет шумно. Эмметт рассмеялся. — Они русские. Это было понятно уже с первой секунды. Эсми впервые улыбнулась. — Как её зовут? Элис прикрыла глаза, будто пыталась удержать образ. — Екатерина. Карлайл повторил имя почти беззвучно: — Екатерина. Слово легло на язык непривычно. Жёстко и мягко одновременно. Как клинок, спрятанный в бархате. Эсми посмотрела на него. — Красивое имя. — Очень, — ответил Карлайл. И в этот момент где-то далеко, за океаном, Екатерина Королева сидела в Сеченовке, писала объяснительную за взорванный кабинет химии, мысленно готовилась к Ивановой и даже не подозревала, что судьба уже решила за неё слишком многое. Судьба, видимо, действительно была женщиной. Ехидной. Непостоянной. С дипломом психологического садиста. И, судя по всему, родилась она в России. Потому что только русская судьба могла посмотреть на вампиров, будущего психиатра, уставшего декана, взорванный кабинет химии, фиктивный брак, американский городок и сказать: «А давайте посмотрим, кто из них первым попросит успокоительное».