Судьба, походу, в России родилась

Екатерина Королева стояла на лестничной площадке с таким видом, будто не уезжала на практику в Америку, а собиралась в долгую экспедицию на Марс, где вместо кислорода — бюрократия, а вместо инопланетян — иностранные врачи с натянутыми улыбками. — Вот, тёть Насть, ключи от квартиры. В одной руке она держала связку ключей, в другой — переноску с Барсиком. Барсик смотрел изнутри так, как может смотреть только кот, которого предали, упаковали и теперь собираются тащить за океан без его письменного согласия. Если бы у него был адвокат, Катя уже получила бы повестку. Перед ней стояла Анастасия Константиновна, она же тётя Настя — соседка, женщина железной выдержки, подъездной дипломатии и голоса, способного остановить драку, ремонт, пьяный спор и, возможно, небольшую войну. — Деньги за квартиру и коммуналку я буду переводить на карту. Если что-то случится — звоните. Если ничего не случится — тоже звоните, а то я начну подозревать, что дом снесли, а вы мне не сказали. — Не переживай, Катюш. За квартирой присмотрю. Цветы полью, окна проверю, если кто сунется — закопаю во дворе рядом с прошлогодней сиренью. — Вот за это я вас и люблю. — Только ты мне скажи, Барсика точно с собой берёшь? Катя посмотрела на переноску. Барсик посмотрел на Катю так, будто хотел сказать: «Попробуй не взять, человеческая женщина». — Конечно беру. Он часть меня. Мне проще ноутбук с телефоном выкинуть, чем его оставить. Кот довольно моргнул. Тётя Настя хмыкнула. — Помню я твою истерику, когда он лапу поцарапал. — Я не истерила. Я проявляла эмоционально выраженную заботу. — Катя, ты так орала, что весь подъезд решил: либо кот умер, либо кто-то рожает, либо опять участковый пришёл к Петровым. — Он лапу поцарапал! — Лапу. Не позвоночник. — Он страдал. — Он хромал десять минут, а потом жрал курицу с таким лицом, будто воевал под Сталинградом. Барсик тихо мяукнул, явно не согласный с обесцениванием его героической боли. Катя наклонилась к переноске. — Не слушай её, мой хороший. Они просто не понимают тонкую кошачью организацию. — Тонкую? Да он у тебя, как депутат перед отпуском. Весь важный и откормленный. — Он не жирный. Он солидный. — Он тяжёлый. — У него кость широкая. — У него аппетит широкий. С соседней двери внезапно послышался скрип. На площадку вышла девушка с таким макияжем, будто она собиралась не в магазин, а на съёмки клипа о тяжёлой судьбе глянца. Топ на ней был настолько маленький, что Катя задумалась: это одежда или тревожный сигнал обществу? — Опять шумите? — недовольно протянула девица. Тётя Настя даже не повернула голову полностью. Только скосила взгляд. — А ты опять выглядишь так, будто тебя красил человек, которому ты задолжала. — Между прочим, я не проститутка! — А кто ты? Мужики к тебе как на работу ходят. У меня газовый счётчик медленнее мотает. Катя резко отвернулась, чтобы не заржать в лицо соседке. Барсик в переноске издал странный звук. Похоже, кот тоже оценил. — Да сколько можно! Это личная жизнь! Тётя Настя наконец повернулась к ней полностью. И вот тут Катя поняла: сейчас будет не просто ответ. Сейчас будет приговор, заверенный подъездной печатью и устной традицией всех бабушек района. — Личная жизнь, милая, — отрезала тётя Настя, — это когда один мужчина и занавески закрыты. А то у тебя весь двор частенько смотрит прямую трансляцию твоего времяпрепровождения с опорой локтями на подоконник. Уже голуби на крыше расписание знают. Катя подавилась воздухом. Девица открыла рот. Тётя Настя не остановилась. — Причём трансляция у тебя без возрастного ограничения, без рекламы, но с ароматом дешёвых духов на весь подъезд. У нас тут не личная жизнь, а проходной двор с элементами акробатики. Барсик из переноски коротко мявкнул. Катя согнулась пополам. — Тёть Насть, я сейчас в Америку не улечу. Я тут умру. Красиво. От смеха. — Нечего ржать, — строго сказала тётя Настя, хотя уголки губ у неё тоже дрогнули. — Я правду говорю. Личная жизнь должна быть тихой, скромной и за шторами. А не так, чтобы сосед с седьмого этажа бинокль купил и теперь считает себя театральным критиком. — Это клевета! — пискнула девица. — Конечно, клевета. И коврик у тебя сам по подъезду гуляет, и мужики сами дорогу путают, и духи твои сами в вентиляцию лезут. Катя уже почти плакала от смеха. — Тётя Настя, вы обязаны вести блог. — Ещё чего. Я и так тут культурно-просветительскую работу веду. — С матом. — Зато доходчиво. Снизу донёсся вопль консьержки: — Кто спёр ведро?! Уже третье покупаю! Вы что, ими питаетесь?! Сверху, с пятого этажа, раздалось: — Ах ты сволочь такая! Опять нажрался! Я уже всё у тебя отобрала! Всю квартиру обыскала! Решётки на окна поставила! Ты где это нашёл?! — На антресоли! — пьяно и гордо ответил мужской голос. — Я там муку хранила! — Так я сначала тоже так подумал! Катя на секунду прикрыла глаза и глубоко вдохнула. — Ах, как приятно услышать на прощание знакомые нотки родины. — Вот видишь, — тётя Настя похлопала её по плечу. — Америка Америкой, а такого культурного уровня тебе там никто не даст. — Да уж. Там, наверное, люди молча страдают. Без души. Тётя Настя вдруг резко выпрямилась и рявкнула так, что в подъезде даже лампочка мигнула: — А ну заткнулись все! Мгновенно наступила тишина. Даже пьяный на пятом этаже, кажется, протрезвел на духовном уровне. — Наша Катька уезжает почти на полгода! Давайте хоть проводим человека нормально! Сначала была пауза. Потом с разных этажей посыпались голоса: — Катюха, задай им там всем жару! — Покажи американцам, что такое русская медицина! — Если что, лечи их подорожником! У нас от него даже переломы морально срастаются! — Барсику привет! — Не выходи там за иностранца, они все странные! — А если выйдешь — квартиру не продавай! Катя медленно улыбнулась. Вот за это она и любила свой подъезд. Здесь тебя могли обматерить, обсудить, разбудить дрелью в воскресенье, но если надо — проводили бы так, будто ты не студентка, а последняя надежда российской дипломатии. Она подняла руку. — Не сомневайтесь! Я покажу, на что способна русская врачиха элитного института! — Психиатр! — поправила тётя Настя. Катя кивнула. — Тем более. Если не вылечу — поставлю диагноз! Сверху одобрительно зааплодировали. Барсик мяукнул так, будто тоже потребовал признания своего вклада. Катя взяла чемодан, сумку с документами, деньги, переноску и двинулась к выходу. Уже спускаясь, она услышала последний, абсолютно родной крик: — Какая тварина насрала у меня на коврике?! Катя остановилась на секунду, улыбнулась и тихо сказала: — Родина проводила достойно. *** Аэропорт встретил её людьми, чемоданами, кофе за цену небольшой сделки с совестью и нервным Святославом Вячеславовичем Мельником. Он стоял у входа, каждые тридцать секунд смотрел на часы и выглядел так, будто в его жизни уже случилось всё плохое, кроме опоздания Королевой. Но и оно, судя по лицу, было на подходе. Рядом с ним стояла Дарья Иванова. Слишком накрашенная для раннего утра. Слишком довольная собой для человека, который едет не на курорт, а на медицинскую практику. Слишком близко к Мельнику для человека, у которого ещё не отбит инстинкт самосохранения. Она томно улыбалась. Мельник улыбался в ответ так, как улыбаются люди, которых держат в заложниках, но камеры ещё включены. — Святослав Вячеславович, — протянула Иванова, чуть наклонив голову. — Не волнуйтесь так. Она, может, вообще не придёт. Это ведь не беда. Вы же будете не один. Мельник посмотрел куда-то в пространство. В его глазах отчётливо читалась молитва. «Королева, умоляю. Приди. Спаси меня. Я ещё не настолько согрешил». — Да, — выдавил он. — Конечно. Иванова улыбнулась шире. — Я уверена, мы прекрасно проведём время. Мельник чуть не подавился воздухом. — Мы едем работать. — Конечно, — она хлопнула ресницами. — Но работа бывает приятной. В этот момент за его спиной раздался голос, который прозвучал для него как гимн освобождения. — Иванова, я тебе с первой зарплаты губозакатывающую машинку подарю. С функцией реальности. Мельник резко обернулся. Катя шла к ним по аэропорту, волоча чемодан, сумку и переноску с Барсиком. Вид у неё был такой, будто она прошла не путь от такси до терминала, а ледяной поход Суворова через Альпы. — Королева, — выдохнул Мельник с таким облегчением, будто ему только что отменили казнь. — Где ты шляешься? Я уже переживать начал. — За меня? — За себя. — Честно. Трогательно. Она поставила чемодан рядом и подняла переноску. — Извините, Святослав Вячеславович. Только у нас в России в феврале температура может за сутки пройти путь от «весна, мать её» до «добро пожаловать в морозильник». Сначала плюс пять, всё растаяло, потом ледяной дождь, потом минус двадцать. Я от такси до входа почти на когтях ползла. Несколько раз чуть Волочкову не продемонстрировала в виде шпагата. — И выжила? — Как видите. Но с потерями в вере в человечество. — Она у тебя была? — Нет. Но теперь даже теоретически не осталось. Иванова скривилась, заметив переноску. — Фу. Ты зачем взяла с собой это недоразумение? Внутри переноски Барсик медленно повернул голову. Мельник тоже. Катя тоже. Даже воздух вокруг стал чуть холоднее. — Я не знаю, зачем мы тебя взяли, — искренне сказала Катя. Иванова задохнулась. — Я про кота! — А я про тебя. У нас обеих вопросы к комплекту багажа. — Это животное наверняка всё в блохах и глистах! Барсик зашипел. Низко. Угрожающе. С таким достоинством, будто его оскорбили не как кота, а как представителя древнего аристократического рода. Мельник наклонился к переноске. — О, Барсяня, не слушай её. Она просто не прошла эволюционный отбор по такту. Барсик, узнав знакомый голос, мгновенно сменил гнев на благородное мурчание и подставил шею к решётке переноски. — Предатель, — пробормотала Катя. — За чесание шеи ты готов забыть всё. — Умный кот, — сказал Мельник. — В отличие от некоторых. Иванова вспыхнула. — Святослав Вячеславович! — Я не называл имён. Катя склонила голову. — Слышь, повелительница необъятной чёрной дыры, у тебя глистов в виде приданого мужского внимания побывало больше, чем у всех дворовых котов за девять жизней. Мельник резко отвернулся. Плечи у него дрогнули. Катя видела. Иванова возмущённо раскрыла рот. — Она меня оскорбила! Мельник повернулся обратно с каменным лицом. Очень каменным. Таким каменным, что где-то в музеях завидовали. — Так, прекратили базар. — Но она… — Иванова. — Но… — Регистрация. Сейчас. Все. Молча. Катя взяла чемодан. — Как скажете, муженёк без штампа. Мельник споткнулся на ровном месте. — Королева. — Что? Я просто освежаю терминологию из вашего телефона. — Я когда-нибудь разобью этот телефон. — Поздно. История уже вошла в народный эпос. Иванова тут же оживилась. — Какой муженёк? Катя улыбнулась так ласково, что Мельнику стало страшно. — Ой, Дарья, это длинная история. С кабачком, стрессом, музыкальным автоматом и тем, как Святослав Вячеславович записал меня в телефоне как «Женушка без штампа». Иванова резко побледнела. Мельник посмотрел в потолок. — Господи, почему я не стал ветеринаром? — Потому что Барсик бы вас тоже осуждал, — сказала Катя. Барсик мяукнул. Очень похоже на согласие. *** Регистрация прошла почти мирно. Если не считать того, что Иванова пыталась трижды встать рядом с Мельником так, будто они летели в медовый месяц, Мельник трижды отступал, Катя трижды вставала между ними с лицом человека, который охраняет государственную границу, а Барсик из переноски периодически смотрел на всех как на низшие формы жизни. На досмотре он устроил отдельное представление. — Кота нужно вынуть из переноски, — сказала сотрудница. Катя замерла. — Вы уверены? — Да. — А у вас страховка есть? Сотрудница моргнула. — Что? — Ничего. Просто предупреждаю: он не агрессивный. Он принципиальный. Мельник устало вздохнул. — Королева, доставай кота. — Если он кого-то морально уничтожит взглядом, я не виновата. Барсика достали. Он оказался большим, пушистым, недовольным и величественным. Так обычно выглядят монархи перед казнью придворного шута. Иванова отступила. — Он огромный. — Это не кот, это личность, — сказала Катя. — Просто с шерстью. Барсик посмотрел на Иванову. Иванова почему-то спряталась за Мельника. Катя одобрительно кивнула. — Хороший мальчик. Сразу видит слабое звено. После досмотра, регистрации и очередного морального кризиса Мельника они наконец добрались до зоны ожидания. Иванова тут же начала говорить. О себе. О своём папе. О том, как ей сложно подобрать косметику для перелёта. О том, что в Америке, наверное, все мужчины такие воспитанные. О том, что она очень переживает, как будет выглядеть после самолёта. Через двадцать минут Катя смотрела в одну точку. Через тридцать Мельник начал постукивать пальцем по подлокотнику. Через сорок Барсик повернулся к стенке переноски, явно выбирая психологическую эмиграцию. — Иванова, — наконец сказала Катя, — ты задолбала уже трындеть про свои муси-пуси-члюси. — Что? — возмутилась Дарья. — То. У меня кот в переноске уже выглядит так, будто готов выйти в окно. А мы ещё даже не взлетели. — Сразу видно деревенщина, — фыркнула Иванова. Катя медленно повернула к ней голову. — Деревенщина — это диагноз или попытка самоописания? — Я говорю, что ты ведёшь себя грубо. — Я веду себя честно. Просто твоя психика не привыкла к контакту с реальностью. Мельник устало поднял руку. — Всё. Молчать обеим. — Святослав Вячеславович, но она… — Иванова, если ты сейчас продолжишь, я сам попрошу посадить меня в багажный отсек. Катя хмыкнула. — Я думала, вы попросите политическое убежище у стойки регистрации. — Это план Б. *** В самолёте стало хуже. Потому что самолёт — это закрытое пространство. А закрытое пространство с Ивановой — это уже почти эксперимент над психикой. Дарья говорила. Катя сначала пыталась читать. Потом слушать музыку. Потом медитировать. Потом мысленно составляла список диагнозов, которые можно было бы поставить Ивановой, но профессиональная этика будущего психиатра удерживала её от окончательного вердикта. Минут через сорок она медленно повернулась к Мельнику. — Святослав Вячеславович. — Что? — Если я сейчас открою аварийный выход, это будет считаться импульсивным поступком или закономерной реакцией на раздражитель? — Это будет уголовное дело. — Жаль. А звучало терапевтически. Иванова, сидевшая через проход, наклонилась к ним. — Вы знаете, мне кажется, в Америке мне очень пойдёт местный стиль. Такой свободный, дорогой, элегантный… Катя закрыла книгу. Медленно. Очень медленно. — Иванова. — Что? — Ты задолбала уже трындеть про свои муси-пуси-члюси. — Я не трындю! — Ты издаёшь непрерывный поток бессмысленных звуков. В природе это называется угроза экосистеме. — Фу, сразу видно деревенщина. Катя посмотрела в иллюминатор. Потом на экран полёта. Потом снова на Иванову. — Если ты сейчас не замолчишь, я тебя выброшу из самолёта. Мы как раз Берлин пролетаем. Немцы любят порядок — думаю, они поймут. Мельник подавился водой. — Королева! — Что? Я предупредила заранее. Это уже не агрессия, а дипломатия. Барсик в переноске тихо мяукнул. Катя наклонилась к нему. — Да, мой хороший, я знаю. Ты тоже за. Мельник устало откинул голову на спинку кресла. — Четыре месяца, — прошептал он. — Четыре месяца. Катя услышала и улыбнулась. — Не переживайте, Святослав Вячеславович. Будет весело. — Вот именно этого я и боюсь. И где-то впереди их уже ждали Америка, Форкс, больница, Каллены и судьба, которая явно потирала руки. Потому что русская студентка-психиатр, уставший декан, Иванова с фантазиями, кот с характером прокурора и маленький дождливый городок — это не практика. Это начало международного нервного срыва.