Судьба, походу, в России родилась

      Пятница началась с великого события: никто не должен был идти в больницу. После первого дня практики, знакомства с главврачом, морального уничтожения медсестры, официального закрепления статуса «мистер и миссис Миллер» и странного столкновения с доктором Калленом это было не просто выходным. Это было почти божественным подарком. Форкс, правда, как обычно, пытался испортить даже его: за окном висел дождь, серый лес смотрел в окна так, будто собирался подать жалобу на всех приезжих, а дом скрипел от сырости, словно старый дед, которому не дали спокойно умереть в тишине.              Катя спала так, как спят люди, которые честно заслужили десять часов без чужих голосов. То есть не у себя. Она снова уснула в комнате Мельника. Накануне они «на пять минут» обсуждали график практики, потом «на десять минут» включили какой-то фильм, потом Катя сказала, что сейчас только закроет глаза, и благополучно отключилась поперёк кровати, завернувшись в плед, как государственная тайна. Мельник, смерив её взглядом человека, которому жизнь регулярно приносит проблемы с глазами цвета «сейчас будет скандал», решил не будить. Во-первых, она бы начала спорить. Во-вторых, спорящая сонная Королёва была опаснее бодрой. В-третьих, он и сам уже привык к тому, что эта девчонка каким-то образом постоянно оказывалась рядом и делала вид, что это случайность.              Барсик спал у Кати в ногах, занимая пространство так уверенно, будто платил ипотеку за весь дом. Мельник проснулся первым, посмотрел на кота, на Катю, на дождь за окном и подумал, что нормальный мужчина в такой ситуации должен был бы тихо встать и заняться делами. Но нормальность с Екатериной Королёвой давно уехала на поезде без обратного билета.              И именно в этот момент дверь комнаты распахнулась.              — Подъём! — громко заявила Дарья Иванова, входя без стука с видом человека, который несёт цивилизацию в дикое племя.              Мельник дёрнулся, Барсик взлетел на месте, Катя открыла один глаз. Не два. Один. И этого уже хватило, чтобы в комнате стало холоднее.              — Иванова! Какого чёрта без стука? — зарычал Мельник, садясь на кровати и пытаясь понять, в какой момент его жизнь превратилась в общежитие для психически устойчивых только по документам.              Дарья, вместо того чтобы извиниться, скрестила руки на груди и уставилась на них так, будто застала не просто преподавателя и студентку в одной комнате, а готовый материал для суда, сплетен и своего личного удовлетворения.              — А вам есть что скрывать?              Катя, не двигаясь с места, лениво повернула голову к Дарье. Волосы у неё были растрёпаны, взгляд сонный, но язвительность уже стояла на боевом взводе.              — А вдруг мы голые? — спросила она таким голосом, будто это был научный вопрос на конференции.              Дарья застыла. Её лицо за одну секунду прошло путь от высокомерия до ужаса, потом до ревности, потом до отвращения, потом снова до ревности, потому что мозг Ивановой, как всегда, не мог выбрать, с какого конца начать истерику.              — Фу! — выдала она наконец.              Катя приподнялась на локте.       — Почему сразу «фу»? Что за дискриминация семейной жизни?              — Не называй это семейной жизнью!              — А как мне это называть? Мы, между прочим, официально мистер и миссис Миллер. Международная общественность плачет от умиления.              Мельник закрыл глаза и медленно провёл ладонью по лицу.              — Королёва, не начинай.              — Я ещё даже не перешла к доказательной базе.              — Вот именно поэтому и не начинай.              Дарья резко ткнула пальцем в сторону кровати.              — Она спала у вас!              Катя села окончательно, плед сполз ей на плечи, а Барсик, недовольный потерей тепла, посмотрел на Дарью с таким презрением, будто та лично отменяла ему королевскую пенсию.              — Даша, ты ворвалась в комнату без стука, разбудила людей в законный выходной и теперь возмущаешься, что реальность не согласовала с тобой сценарий? Смелая женщина. Глупая, но смелая.              — Я просто хотела узнать, будем ли мы сегодня что-то делать!              — Спать, — хором сказали Катя и Мельник.              Дарья оскорблённо выпрямилась.              — Нормальные люди в выходной не спят до обеда.              Катя посмотрела на неё с искренним интересом.              — Дарья, нормальные люди не врываются в чужую спальню с лицом налоговой проверки. Но ты же как-то живёшь.              — Это не чужая спальня. Это дом, в котором мы все живём.              — Тогда я завтра ворвусь к тебе в комнату в семь утра и начну проверять, не заблудился ли у тебя в шкафу очередной «мужчина мечты».              — У меня в шкафу порядок.              — Конечно. Все скелеты по цветам разложены.              Мельник встал, тяжело посмотрел на обеих и понял, что если сейчас не вмешается, утро закончится не завтраком, а межличностной хирургией.       — Всё. Вышли из комнаты. Оба источника шума. Через десять минут на кухне.              Катя медленно повернула к нему голову.              — Оба? Я вообще-то жертва.              — Ты — соучастник.              — В чём?              — В моей головной боли.              Дарья победно хмыкнула.              — Вот! Даже ваш муж признаёт.              Катя ласково улыбнулась.              — Даша, если ты ещё раз скажешь «ваш муж» таким голосом, я начну звать тебя «будущая бывшая госпожа Каллен», потому что ты вчера уже мысленно отобрала у Карлайла дом, банковские счета при разводе, Mercedes, половину больницы и, кажется, детей по выходным.              Дарья открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла.              — Я не настолько меркантильная.              — Даша, ты вчера посмотрела на его машину так, будто уже знаешь, где поставишь ароматизатор.              — Это была эстетическая оценка.              — Нет. Это был бракоразводный аудит.              Мельник не выдержал и коротко хмыкнул. Дарья возмущённо повернулась к нему, но тот уже вышел из комнаты, решив, что кофе сегодня нужен не просто крепкий, а с дипломом психиатра.              Кухня через двадцать минут превратилась в филиал российского общежития повышенной токсичности. Катя варила кофе, Дарья сидела за столом с телефоном и делала вид, что она не обиделась, хотя обида буквально сидела у неё на лице в дорогом халате. Мельник резал хлеб и пытался не слушать. Барсик ходил вокруг Кати кругами, демонстративно мяукая, потому что считал завтрак людей грубым нарушением его прав.              Катя достала из пакета кошачий корм, торжественно открыла и поставила перед Барсиком миску.              — Ваше величество, завтрак подан.              Мельник посмотрел на миску, потом на кота, потом на Катю.              — Он ест лучше, чем мы.              — Он заслужил.              — Чем?              — Тем, что не ворвался сегодня в комнату без стука.              Дарья резко подняла голову.              — Да сколько можно?              — Пока смешно.              — Тебе смешно всегда, когда унижаешь меня.              Катя задумалась.              — Нет. Иногда мне ещё эстетически приятно.              Дарья бросила в неё салфетку. Катя увернулась даже не глядя. Барсик поднял голову от миски, оценил ситуацию и продолжил есть, потому что человеческие скандалы были для него фоном, как дождь за окном.              После кофе Катя облокотилась на стол, прищурилась и сказала фразу, от которой Мельник сразу насторожился:              — Нам надо отметить.              Он даже не спросил что. Просто медленно поставил кружку на стол.              — Нет.              Катя моргнула.              — Я ещё не сказала, что именно.              — Уже неважно.              — Но сегодня пятница. Завтра выходной. Можно отоспаться.              — Вы вчера тоже говорили, что можно будет отоспаться. Потом Иванова взяла дверь штурмом.              Дарья возмущённо кашлянула.              — Я не штурмовала.              — Дверь так не считает, — сказала Катя. — Но сейчас не об этом. Мы приехали в Америку, пережили первый день, не убили медсестру, не сожгли больницу, не подали на развод и не опозорили страну настолько, чтобы нас выслали. Это надо отметить.              Мельник смотрел на неё долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Дарью. Та уже сияла.              — Я за.              — Вот теперь точно нет, — сказал он.              Катя поднялась, подошла ближе и положила ладони на стол напротив него.              — Слав.              — Нет.              — Святослав Вячеславович.              — Нет.              — Милый мой супруг.              Мельник замер. Дарья тоже. Даже Барсик, кажется, перестал жевать.              Катя сама поняла, что сказала это слишком естественно. Не как издёвку, не как театральный поклон в сторону международных документов, а почти буднично. И на секунду эта будничность зависла между ними так явно, что стало не смешно.              Мельник первым отвёл взгляд.              — Только прилюдно.              Катя быстро улыбнулась.              — Мы при Дарье. Это уже почти народ.              — Дарья не народ. Дарья — наказание.              — Справедливо, — согласилась Катя.              Иванова задохнулась от возмущения.              — Я вообще-то здесь!              — Вот именно, — сказал Мельник.              Катя протянула руку.              — Дайте карточку.              Он посмотрел на её ладонь так, будто она просила не карточку, а доступ к ядерному чемоданчику.              — Нет.              — Нам нужно купить продукты.              — Продукты я могу купить сам.              — Вы будете покупать гречку, хлеб и минералку.              — И что в этом плохого?              — Всё. Это не праздник, это санаторий для людей без мечты.              Дарья оживилась.              — Я могу поехать с ней.              — Вот поэтому я особенно не хочу давать карточку, — мрачно сказал Мельник.              Катя села рядом, очень осторожно, почти ласково. Мельник сразу откинулся на спинку стула, потому что эта ласковость была опаснее прямой атаки.              — Слав, первый день в другой стране бывает один раз. Мы купим немного алкоголя, нормальные закуски, что-нибудь вкусное Барсику, потому что ребёнок тоже пережил переезд…              — Это кот.              — Не оскорбляйте его правовой статус.              — Королёва.              — И вообще, как ваша законная жена в глазах всей больницы и международного документооборота, я имею право распоряжаться семейной карточкой.              Дарья резко подалась вперёд.              — А я как свидетель брака имею право контролировать расходы.              Катя медленно повернула к ней голову.              — Ты свидетель не брака, а своей зависти.              — Я просто хочу помочь.              — Ты хочешь отобрать карточку.              — Для общего блага.              — Даша, последнее «общее благо», которое ты хотела, было с фамилией Каллен и машиной за стоимость органов небольшой деревни.              — Это была мечта.              — Это была смета.              Мельник достал карточку. Не потому что согласился. Просто чтобы посмотреть на неё и ещё раз подумать, что нормальный мужчина сейчас убрал бы её обратно.              Катя увидела движение и мгновенно потянулась.              Дарья тоже.              Три руки встретились над столом: Мельника, Кати и Ивановой. Барсик поднял голову так заинтересованно, будто началась важная политическая передача.              — Иванова, убрала руку, — сказал Мельник.              — Почему ей можно, а мне нет?              — Потому что она хотя бы знает, что покупает.              — Я тоже знаю!              — Ты вчера хотела купить мужчину по взгляду.              Катя выхватила карточку первой и прижала к груди.              — Всё. Карточка Катина теперь.              Дарья вскочила.              — С какой это радости?              — На правах жены обладателя карточки.              — Ты не жена, ты международная проблема!              — Зато с карточкой.              Дарья попыталась обойти стол, но Катя быстро спрятала карточку во внутренний карман куртки и застегнула молнию.              — Даже не думай. Тут теперь семейный бюджет.              — Это бюджет Мельника!              — Нашего Мельника.              Мельник медленно закрыл глаза.              — Я стою здесь, если что.              — Мы знаем, дорогой, — сказала Катя, не глядя.              Дарья схватилась за сердце.              — Меня сейчас стошнит.              — Только не на карточку, — сухо сказала Катя.              Мельник поднял палец.              — Лимит разумный. Продукты, ужин, что-то к чаю, немного вина. Немного, Королёва.              — Мы культурные женщины.              — Ты сейчас сказала это с карточкой в кармане и лицом мошенницы на доверии.              — Я бы обиделась, но вы слишком близки к правде.              — И Барсику что-нибудь нормальное, — добавил он после паузы.              Катя сразу смягчилась.              — Вот за это уважаю. Заботливый отец семейства.              — Не начинай.              — Уже поздно. Вы купили кота эмоционально.              Барсик мяукнул, будто подтвердил усыновление.              Через десять минут Катя и Дарья уже ехали в сторону магазина. Навигатор показывал ближайший крупный супермаркет с алкогольным отделом, и обе женщины выглядели так, будто едут не за покупками, а на маленькую войну.              — Карточку дай мне, — сказала Дарья почти сразу.              Катя даже не повернула головы.       — Нет.              — Я буду контролировать расходы.              — Ты будешь контролировать только своё дыхание при виде Карлайла.              — Я уже о нём не думаю.              Катя резко посмотрела на неё.              — Даша, ты врёшь так громко, что навигатор сейчас перестроит маршрут к ближайшей церкви.              — Ну красивый он. Что мне, глаза выколоть?              — Не надо. Ты ими ещё дом у него при разводе отбирать будешь.              Дарья не выдержала и засмеялась.              — Я не собираюсь разводиться с Карлайлом.              — Ты ещё даже не вышла за него.              — Вот именно. Зачем сразу разводиться?              — Потому что ты уже мысленно забрала счета, машину, дом, половину леса и право выбирать шторы.              — Шторы должны быть светлые.              — Видишь? Процесс пошёл.              Они приехали к огромному магазину, где алкогольный отдел занимал столько пространства, что Катя остановилась у входа и с уважением посмотрела вперёд.              — Дарья.              — Что?              — Америка всё-таки великая страна.              — Из-за алкоголя?              — Из-за масштаба. Здесь даже грех продаётся с удобной навигацией.              Они взяли тележку. Потом вторую. Потом Катя, немного подумав, взяла третью.              Дарья уставилась на неё.              — Ты в своём уме?              — Третья для Барсика.              — Коту отдельная тележка?              — Дарья, у кота тоже был стресс. Перелёт, другой климат, твой голос с утра. Ему нужна реабилитация.              — Мой голос?!              — Да. Он теперь вздрагивает при слове «подъём».              Первая тележка быстро стала кошачьей. Катя выбирала корм так серьёзно, будто покупала лекарства для ребёнка с редким диагнозом. В тележку отправились паштеты, сухой корм премиум-класса, лакомства, игрушки, маленький плед, кошачья мята, упаковка с надписью «для чувствительного пищеварения» и какой-то фонтанчик для воды.              Дарья смотрела на всё это с открытым ртом.              — Катя, этот кот будет жить лучше, чем мы.              — Он не виноват, что ты экономишь на духовном развитии.              — Это фонтанчик за сорок долларов!              — Барсик любит свежую воду.              — Он пьёт из унитаза, если дверь открыть!              Катя медленно повернулась.              — Не позорь его биографию в общественном месте.              Потом начался алкогольный отдел. Сначала они шли чинно. Почти прилично. Катя рассматривала вина, Дарья выбирала этикетки, Катя отбирала у неё бутылки обратно, потому что «красивое» не значит «пить можно», Дарья обижалась, Катя называла её жертвой маркетинга. Через пятнадцать минут приличие закончилось.              — Это берём, — сказала Дарья, кладя в тележку бутылку шампанского.              — Почему?              — Золотая этикетка.              — Даша, ты выбираешь алкоголь как сорока выбирает крышечку от шампуня.              — Зато красиво.              — Красиво утром будет, когда ты будешь лежать лицом в подушку и просить меня убить свет.              — Не завидуй моей эстетике.              — Я завидую только людям, которые тебя не знают.              В тележку отправились вина, шампанское, виски, ром, текила, ликёр, водка «чисто символически», ещё одно шампанское «для открытия вечера», и бутылка, которую Дарья назвала «просто красивая».              — Мы не пьём «просто красиво», — сказала Катя.              — А вдруг вкусно?              — А вдруг ты молчишь?              — Грубиянка.              — Реалистка.              Закуски они покупали ещё хуже. Сыры, мясная нарезка, оливки, фрукты, хлеб, крекеры, чипсы, солёная рыба, орехи, шоколад, соки, минералка, ещё минералка, потому что Катя сказала: «утро надо уважать заранее». Дарья добавила какие-то пирожные, Катя добавила лимоны, Дарья добавила клубнику, Катя посмотрела на неё и сказала, что та пытается устроить свидание с самой собой.              И вот тогда Катя их почувствовала.              Не увидела сначала. Именно почувствовала.              Что-то в воздухе стало иным. Тише. Плотнее. Как перед грозой, когда ещё нет грома, но кожа уже понимает: сейчас будет.              Она чуть замедлилась, пальцы сильнее легли на ручку тележки. Зверь внутри поднял голову. Не так резко, как в больнице, но уже недовольно. Агрессивно. С раздражением того, кого потревожили на собственной территории.              Катя чуть заметно втянула воздух.              Дарья ничего не заметила. Она спорила с ценником на сыр.              — Даша, — тихо сказала Катя.              — Что? Если ты скажешь, что этот сыр нельзя брать, я устрою истерику.              — Можешь начинать репетицию. У нас гости.                     Дарья подняла голову.              В проходе стояли Карлайл и Эсми Каллен.              Эсми они ещё не видели. До этого Катя знала о ней только как о жене Карлайла, той самой «горячо любимой жене», о которой он говорил в больнице. И теперь эта жена стояла рядом с ним — мягкая, красивая, светлая, с таким спокойствием, которое на первый взгляд казалось домашним теплом, а на второй начинало напоминать тщательно закрытую дверь.              Катя посмотрела на неё дольше, чем собиралась.              Зверь внутри не отступил. Наоборот, поднялся выше. Не рычал вслух, конечно. Но встал в стойку. Потому что от Эсми шло нечто другое: не колючая опасность Карлайла, не мужская ревность, не взгляд хищника, решившего, что нашёл своё. У Эсми была тихая сила. Женская. Собранная. Ревнивая, но не дешёвая. Не истеричная. Такая ревность не орёт и не бьёт посуду. Такая ревность улыбается и запоминает, куда поставить нож на кухне, чтобы он случайно оказался под рукой.              А вот это уже интереснее.              Катя едва заметно принюхалась снова. Почти незаметно. Просто маленькое движение, которое обычный человек не уловил бы. Но Каллены уловили.              Карлайл сразу.              Эсми тоже.              И оба, что было почти смешно, поняли это неправильно.              Карлайл увидел её взгляд и опять принял его за интерес. За внимание. За то, что Екатерина заметила не опасность, а его. Его присутствие. Его лицо. Его узы. Его притяжение. Внутри него что-то болезненно и радостно дрогнуло.              Эсми заметила эту реакцию мужа и улыбнулась мягче. Но в этой мягкости появилась тонкая трещина ревности. Она ещё не знала Екатерину. Не знала, какая она. Но уже чувствовала связь. Уже чувствовала, что эта девушка касается чего-то важного в Карлайле. И, возможно, в ней самой. А рядом с Екатериной — незримым щитом — стоял отсутствующий сейчас, но всё равно слишком живой Мельник. Его имя висело между ними даже до того, как его произнесли.              Дарья, конечно, увидела только одно: Карлайл снова красивый. Эсми рядом с ним — жена. Проблема. Большая. Красивая. Улыбчивая. И, судя по всему, не дура.       — Вот чёрт, — прошептала Дарья по-русски.              Катя не отвела взгляда от Калленов.              — Что?              — Жена красивая.              — Какое потрясающее наблюдение. У тебя траур по банковским счетам?              — Я просто констатирую.              — Нет, Даша. Ты сейчас мысленно пересчитываешь, сколько бы отсудила при разводе, если бы успела влезть до неё.              — Я не настолько плохая.              — Ты уже выбрала шторы.              Дарья сжала губы.              — Светлые.                     Катя тихо фыркнула.              Каллены подошли ближе. Они не понимали русского, и это было прекрасно. Потому что если бы понимали, международная практика закончилась бы прямо между полками с сыром.              Карлайл улыбнулся первым. Вежливо. Тепло. Слишком тепло для случайной встречи.              — Good evening, Mrs. Miller. Miss Ivanova. (Добрый вечер, миссис Миллер. Мисс Иванова.)              Катя улыбнулась в ответ так идеально, что Дарья сразу поняла: сейчас будет дипломатия с ядом.              — Good evening, Dr. Cullen. Mrs. Cullen. (Добрый вечер, доктор Каллен. Миссис Каллен.)              Эсми мягко наклонила голову.              — It is nice to finally meet you, Mrs. Miller. Carlisle told me about the Russian medical group. (Приятно наконец познакомиться с вами, миссис Миллер. Карлайл рассказывал мне о русской медицинской группе.)              Катя посмотрела на Карлайла, потом снова на Эсми.              — I hope he told only good things. We are still trying to look respectable. (Надеюсь, он рассказывал только хорошее. Мы всё ещё пытаемся выглядеть прилично.)              Дарья рядом фыркнула.              Эсми улыбнулась чуть шире.              — You are doing well. Mostly. (У вас получается. В основном.)              Катя оценила. Хороший ответ. Мягкий, но не пустой. Женщина не простая.              — Mostly is already a victory for us. (В основном — это для нас уже победа.)              Карлайл смотрел на Екатерину так, будто пытался не смотреть. Получалось плохо. Его взгляд скользнул к тележкам: алкоголь, продукты, кошачья роскошь. Потом к карточке, которую Катя держала в руке. Потом к её пальцам. К кольцу. На слове «миссис Миллер» он всё ещё внутренне спотыкался.              Эсми заметила это.              Катя тоже.              И, разумеется, не смогла пройти мимо.              — We are celebrating today. First week in America, first free Friday, and my husband was brave enough to give me his card. (Мы сегодня празднуем. Первая неделя в Америке, первая свободная пятница, и мой муж был достаточно храбр, чтобы дать мне свою карточку.)              Карлайл улыбнулся, но его глаза на мгновение стали темнее. Почти незаметно. Почти.              На слове «my husband» в нём что-то ревниво щёлкнуло зубами.              Эсми тоже не осталась равнодушной. Только её реакция была тоньше: взгляд чуть мягче, улыбка чуть ровнее, плечи почти незаметно спокойнее. Она слышала «мой муж» и понимала, что Екатерина говорит это легко. Привычно. С издёвкой, конечно. Но уже без того сопротивления, которое должно быть у человека, играющего роль. И это задевало.              Карлайл вежливо произнёс:              — That is very generous of Mr. Miller. (Это очень щедро со стороны мистера Миллера.)              Катя улыбнулась.       — He is a generous man when properly cornered. (Он щедрый мужчина, если его правильно загнать в угол.)                     Дарья не выдержала и закашлялась, пряча смех.              Эсми мягко рассмеялась. Карлайл тоже, но его смех был чуть напряжённым.              В его голове уже разворачивалась другая картинка. Он видел Екатерину не с карточкой Мельника, а с любой карточкой, которую он сам мог бы ей дать. Видел, как она выбирает всё, что захочет, без необходимости просить, спорить, вытаскивать из кармана, поддевать «супруга» и строить маленькую русскую финансовую войну. Он мог бы купить ей весь этот магазин, дом, машину, библиотеку, любую глупость для кота, даже десять фонтанчиков для воды, если она улыбнётся вот так ещё раз. Не потому что деньги имели значение. Они не имели. Значение имело другое: желание дать. Забрать из её рук чужую карточку и заменить своей. Убрать из её жизни право Мельника быть тем, чьи средства она тратит, чьё имя произносит так естественно, чьё присутствие признаёт без слов.              И эта мысль была некрасивой. Ревнивой. Собственнической. Но очень честной.              Эсми почувствовала настроение мужа и мягко положила руку ему на предплечье. Не удержала. Просто напомнила: она рядом. Она тоже чувствует. Она тоже видит.              Катя заметила этот жест.              Зверь внутри агрессивно повёл плечом. Не от страха. От раздражения. От ощущения, что эти двое смотрят на неё не как обычные люди. Слишком внимательно. Слишком лично. Слишком так, будто имеют право на интерес.              Не будите. Не надо. Я сегодня за алкоголем, а не за войной.              Дарья тем временем решила, что молчать — преступление против её красоты.              — Dr. Cullen, you look very elegant today too. (Доктор Каллен, вы и сегодня выглядите очень элегантно.)              Катя повернулась к ней с лицом человека, который только что увидел, как пациент сам себе выдал направление в морг.              — Даша, ты сейчас глазами попросила скидку на развод.              Дарья прошипела по-русски:              — Заткнись.              Катя улыбнулась Калленам.              — Miss Ivanova admires good tailoring. Very passionately. (Мисс Иванова восхищается хорошим кроем. Очень страстно.)              Дарья резко повернулась.              — Я тебя убью.              — На русском, Даша. Они не понимают. Можешь угрожать культурнее.              Эсми, конечно, не поняла слов, но прекрасно уловила интонацию. Женщины вообще часто понимают интонацию лучше переводчиков. Она посмотрела на Дарью, потом на Катю, и в её улыбке появилось настоящее веселье.              — You two seem very close. (Вы двое, кажется, очень близки.)              Катя и Дарья одновременно посмотрели друг на друга.              — Unfortunately. (К сожалению.) — сказала Катя.              — Tragically. (Трагически.) — добавила Дарья с ужасным произношением, но с великой душой.                     Эсми рассмеялась уже искренне.              Карлайл улыбался, но снова смотрел на Екатерину. Её резкость, её живость, её странное сочетание грубого сарказма и почти животной внимательности действовали на него сильнее, чем он был готов признать. Она не была мягкой. Не была удобной. Не смотрела снизу вверх. Не пыталась понравиться. И именно поэтому хотелось дать ей всё. Не купить. Нет. Карлайл не был настолько примитивен. Но окружить. Удержать от всего опасного. Убрать от неё Мельника, который был слишком рядом даже в отсутствии. Поставить мир так, чтобы она однажды посмотрела на него не с охотой, а с доверием.              Эсми думала иначе, но не менее остро. Екатерина была не той девочкой, которую хотелось укрыть пледом и напоить чаем. Её хотелось понять. Осторожно. Не трогая руками. И всё равно где-то глубоко, под женской мягкостью, Эсми чувствовала собственную ревность: к Мельнику, к лёгкости слова «муж», к карточке в пальцах Екатерины, к тому, что эта девочка уже стояла в чужой фамилии и, похоже, постепенно начинала к этому привыкать.              Карлайл посмотрел на тележку Барсика.              — Is all this for your cat? (Это всё для вашего кота?)              Катя сразу стала серьёзнее.              — Yes. Barsik had a difficult journey. He deserves comfort, respect and emotional compensation. (Да. У Барсика был тяжёлый переезд. Он заслуживает комфорта, уважения и моральной компенсации.)              Дарья закатила глаза.              — Он заслуживает диету.              Катя даже не повернулась.              — Даша, ты сейчас завидуешь коту, потому что у него жизнь стабильнее твоей личной.              Дарья вспыхнула.              — Моя личная жизнь прекрасна.              — Она пока в проекте. И Карлайл уже занят.              Дарья резко выпрямилась, а Каллены, не понимая русского, смотрели на них с вежливым интересом. Карлайл услышал своё имя и напрягся.              — Did I hear my name? (Я услышал своё имя?)              Катя невинно улыбнулась.              — Yes. Miss Ivanova said your name sounds very respectable. (Да. Мисс Иванова сказала, что ваше имя звучит очень респектабельно.)              Дарья прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Эсми мягко улыбнулась, но взгляд её стал чуть острее. Респектабельно — хорошее слово. Безопасное. А вот то, как Иванова смотрела на Карлайла, безопасным не было. Впрочем, угроза от Дарьи была примерно как от декоративной собаки: громко, нервно, дорого в уходе, но при желании можно взять за ошейник.              Катя снова взялась за тележку.              — We should go. If we stay longer, Miss Ivanova will try to buy half of your hospital as a wedding gift to herself. (Нам пора. Если мы задержимся, мисс Иванова попытается купить половину вашей больницы себе в качестве свадебного подарка.)              Дарья открыла рот.              — Я тебя ненавижу.              — Знаю.              Карлайл улыбнулся, не понимая русской реплики, но ловя тон.              — Have a good evening, Mrs. Miller. (Хорошего вечера, миссис Миллер.)              На «миссис Миллер» его голос остался ровным, но зверь внутри будто скрипнул зубами. Катя уловила. Эсми уловила. И зверь Кати тоже.              Катя чуть наклонила голову.              — We will. My husband is waiting. (Будет. Мой муж ждёт.)                     Вот это было уже почти жестоко.              Карлайл улыбнулся. Очень спокойно. Слишком спокойно.              Эсми посмотрела на Екатерину внимательнее. Не зло. Не враждебно. Но с той самой женской ясностью, от которой у менее устойчивых людей начинают дрожать внутренние органы. Она поняла: Екатерина сказала это не случайно. Не до конца осознанно, может быть. Но точно не случайно.              Катя развернула тележку к кассе.              Дарья пошла рядом и тихо прошипела:              — Ты сейчас зачем сказала «мой муж» таким тоном?              — Каким?              — Таким, будто отобрала у него не только карточку, но и право жить.              — Даша, ты сегодня уже мысленно отобрала у Карлайла дом и счета. Не тебе читать мне лекцию по собственничеству.              — Это было теоретически.              — У меня тоже.              — У тебя звучало практически.              — Практика — критерий истины.              Касса стала отдельным видом унижения. Для Мельника, правда, заочно. Продавец смотрел на тележки так, будто перед ним стояли не две девушки, а малый бизнес с алкогольной лицензией. Катя спокойно выкладывала бутылки, Дарья пыталась украсить ленту сырами «по композиции», а потом они обе вспомнили про Барсика и начали выкладывать его корм отдельно, потому что «ребёнку отдельный чек».              — Зачем отдельный чек? — спросила Дарья.              — Чтобы Мельник видел, что часть расходов благородная.              — А алкоголь?              — Тоже благородный, но спорный.              Сумма росла. Медленно. Уверенно. Безжалостно. Как Дарьина самооценка после комплимента.              Двести долларов.              Триста.              Четыреста.              Катя моргнула только на четыреста пятьдесят.              Дарья шепнула:              — Может, уберём что-нибудь?              Катя посмотрела на неё так, будто та предложила сдать Барсика в аренду.              — Поздно. Мы уже эмоционально привязались.              — К чему?              — Ко всему.              Итоговая сумма высветилась на экране.       Пятьсот долларов с мелочью.       Дарья медленно закрыла глаза.              — Красиво.              Катя приложила карточку Мельника к терминалу.       Пик.              Оплата прошла.              — Это был звук мужского доверия, — сказала Дарья.              Катя забрала чек.              — Нет. Это был звук семейного бюджета.              — Он нас убьёт.              — Сначала будет орать.              — Потом?              — Потом увидит еду Барсику и смягчится.              — А если нет?              — Тогда Барсик его осудит.              Пакеты они грузили в машину почти героически. Катя пыталась распределять стекло, Дарья командовала, потому что «бутылки должны лежать с достоинством», Катя сказала, что достоинство они потеряли на сумме в пятьсот долларов, Дарья обиделась, потом сама же начала смеяться.              Когда они подъехали к дому, свет в окнах горел. Мельник был внутри. Живой. Ничего не сгорело. Это уже было подозрительно хорошо.              Телефон в кармане Мельника завибрировал ровно в тот момент, когда Катя уже почти поверила в успех операции. Пакеты были выгружены, Дарья тащила к дому две бутылки с таким лицом, будто несёт не алкоголь, а фамильное серебро, Барсик сидел в дверях и важно наблюдал за процессом, а сама Екатерина пыталась проскользнуть мимо Святослава Вячеславовича с самым невинным видом на свете. Видом, который у нормального человека вызывал бы умиление. У Мельника же он вызывал желание немедленно проверить банковские уведомления, карманы и наличие уголовного состава.              Он достал телефон.              Посмотрел на экран.              Замер.              Катя, уже поставившая ногу на первую ступеньку крыльца, почувствовала это спиной. Даже не увидела, а именно почувствовала. Воздух изменился. В нём появилась та самая густая, опасная тишина, которая бывает перед грозой, скандалом или фразой «Королёва, твою мать».              Дарья тоже заметила. Она медленно повернула голову, увидела лицо Мельника и тут же сделала шаг назад. Потом ещё один. Потом спряталась за пакетами, потому что инстинкт самосохранения у неё всё-таки иногда просыпался, пусть и с опозданием.              Мельник поднял глаза от телефона. Очень медленно. Слишком медленно.              Катя улыбнулась.       — Что-то случилось, Святослав Вячеславович?              Он молчал.              Это было хуже, чем если бы он сразу начал орать.              — Королёва.              Голос прозвучал тихо. Почти спокойно. И от этого Дарья тихо прошептала:              — Катя…              — Что?              — Беги.              Катя продолжала улыбаться, но взгляд быстро скользнул к телефону в руке Мельника. Потом обратно к его лицу.              — Сколько? — спросил он.              — Чего?              — Денег.              — Каких денег?              — Екатерина.              — Святослав Вячеславович.              — Сколько ты потратила?              Катя сделала вид, что задумалась. Получилось плохо. Даже Барсик у двери посмотрел на неё с осуждением.              — Ну… относительно немного.              Мельник развернул экран телефона к ней.              Катя посмотрела. Потом быстро отвела взгляд. Потом снова посмотрела, будто надеялась, что цифры уже успели стать меньше.              Не успели.              — Ой.              Мельник моргнул.       — Ой?              Дарья за пакетами согнулась пополам.              — Нет, ну технически… — начала Катя.              — Пятьсот долларов.              — Там не всё алкоголь.              — ПЯТЬСОТ ДОЛЛАРОВ.              — Там еда Барсику.              — КОРМ КОТУ НЕ СТОИТ ПЯТЬСОТ ДОЛЛАРОВ!              — Он премиальный.              — Я сейчас сам стану премиальным. Психом премиум-класса.              Дарья уже смеялась так, что один пакет у неё едва не выпал из рук.       Катя осторожно сделала шаг назад.       Мельник заметил.              — Даже не думай.              — Я ничего не думаю.              — У тебя лицо человека, который уже придумал маршрут побега.              — Это ложное впечатление.              — Отдай карточку.              Катя автоматически прижала руку к внутреннему карману куртки.       Дарья захрюкала от смеха.              — Ой, всё. Она не отдаст.              Мельник резко посмотрел на Дарью.              — Иванова.              — Я молчу! Я вообще мебель!              — Мебель не ржёт.              — Это скрипит шкаф!              Катя воспользовалась секундой. Развернулась. И рванула с крыльца.              — КОРОЛЁВА!              — НЕ ДОГОНИТЕ!              — ОТДАЙ КАРТОЧКУ!              — ОНА ТЕПЕРЬ МОЯ!              — ЭТО МОЯ КАРТОЧКА!              — БЫЛА!              Дарья выронила один пакет прямо у двери, схватилась за живот и буквально осела на ступеньку. Она смеялась так, что уже не могла нормально дышать. Барсик, увидев, как его хозяйка несётся по мокрой дорожке, а за ней летит разъярённый Мельник, важно вышел на крыльцо и сел. Вид у кота был такой, будто он присутствует на семейном судебном заседании и полностью поддерживает сторону, купившую ему фонтанчик.       Катя неслась по дорожке вокруг дома, прижимая карточку к груди, как революционное знамя. Мельник гнался за ней следом. Не быстро — сначала. Видимо, он ещё пытался сохранить достоинство. Но достоинство погибло примерно на втором круге, когда Катя, обернувшись, крикнула:              — Слав, вы отстаёте!              — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК, КОГДА Я ЗЛОЙ!              — А когда не злой, можно?              — КОГДА Я НЕ ЗЛОЙ, ТЫ НЕ ТРАТИШЬ ПЯТЬСОТ ДОЛЛАРОВ!              — Это связано?              — КАТЯ!              — СЛАВА!              — ОТДАЙ КАРТОЧКУ!              — НА ПРАВАХ ЖЕНЫ ОБЛАДАТЕЛЯ КАРТОЧКИ — НЕ ОТДАЮ!              Дарья с крыльца уже почти плакала.              — Господи… я сейчас умру… Декан гоняется за студенткой вокруг дома из-за семейного бюджета…              Мельник на бегу рявкнул:              — ИВАНОВА, ЗАТКНИСЬ!              — НЕ МОГУ! ЭТО ЛУЧШИЙ ДЕНЬ МОЕЙ ЖИЗНИ!              Катя резко свернула за угол дома, едва не поскользнувшись на мокрой траве. Мельник почти догнал её, но она ловко нырнула под его руку и выскочила обратно к дорожке. Куртка распахнулась, волосы растрепались, на лице было совершенно дикое веселье.       — Королёва, стой нормально!              — Ага, сейчас! Чтобы вы отобрали у меня финансовую независимость?              — Финансовая независимость закончилась на слове «пятьсот»!              — Это инвестиции в праздник!              — Это ограбление!              — Вы сами дали карточку!              — Я дал карточку женщине!              — А получила её жена!              Мельник на секунду сбился.              Катя тоже поняла, что фраза вышла слишком естественной. Но останавливаться было поздно, особенно когда за спиной мужчина с лицом военного трибунала.              Она ускорилась.       Дарья взвизгнула от смеха:              — Катя, держись! За тобой идёт семейная налоговая!              — Иванова, я тебя потом тоже найду! — рявкнул Мельник.              — Я свидетель, меня нельзя!              — Свидетелей иногда убирают первыми!              — Я передумала быть свидетелем!              Катя сделала ещё один круг вокруг машины, но тут Мельник наконец перестал играть в приличного человека. Он резко сократил расстояние, поймал её за край капюшона и аккуратно, но твёрдо притянул назад.       Катя взвизгнула.              — Нечестно!              — Война за карточку не знает честности.              — Вы применили физическое превосходство!              — А ты применила пятьсот долларов.              — Там был корм Барсику!              — Я уже понял, что кот теперь питается лучше профессора хирургии.              Барсик с крыльца мяукнул. Очень возмущённо.       Катя тут же повернула голову к коту.              — Вот! Он оскорблён!              — Он соучастник.              — Он ребёнок!              — Он финансовый террорист с усами.              Дарья окончательно сползла на ступеньки и уже просто била ладонью по дереву, не в силах говорить. У неё текли слёзы. Тушь, к счастью, выдержала, но морально Дарья уже была где-то на полу.              Мельник одной рукой держал Катю за капюшон, второй пытался добраться до кармана, где лежала карточка. Катя прижимала куртку к себе обеими руками.              — Не дам!              — Дашь.              — Нет.              — Королёва.              — Мельник.              — Карточку.              — Нет.              — Екатерина.              — Святослав.              — Ты сейчас доиграешься.              — Я уже взрослая. Мне можно.              — Тебе нельзя даже в магазин одной.              — Я была не одна. Я была с Дарьей.              Мельник резко посмотрел на Иванову.       Та сразу перестала смеяться. Почти.              — Я была под давлением обстоятельств.              — Под каким давлением? — возмутилась Катя. — Ты сама взяла шампанское с золотой этикеткой!              — Оно было красивое!              — А текилу?              — Ты угрожала купить её, если я скажу «я просто»!              — Ты сказала!              — Потому что ты меня довела!              Мельник закрыл глаза.       — Господи. Мне нужен отпуск от вашего отпуска.              Катя воспользовалась моментом и попыталась вывернуться. Почти получилось. Но Мельник перехватил её за талию и прижал к себе боком, чтобы она не убежала снова.              На секунду оба замерли.       Слишком близко.       Слишком привычно.       Слишком естественно для людей, которые всё ещё делали вид, что играют в мужа и жену только для окружающих.              Катя подняла глаза на него. Щёки раскраснелись от бега, волосы выбились из-под капюшона, в глазах стояло такое безумное веселье, что Мельнику захотелось одновременно придушить её и… не отпускать.       Он нахмурился сильнее.       — Карточку.              Катя улыбнулась.       — Слав…              — Не работает.              — Вы уверены?              — Да.              — А если я скажу, что это всё ради семейного вечера?              — Особенно не работает.              — А если ради Барсика?              Мельник посмотрел на кота. Барсик сидел в дверях, величественно распушившись, и выглядел так, будто готов подтвердить любую версию хозяйки за дополнительный паштет.              — Кот подкуплен.              — Он просто предан семье.              — Он предан корму.              — В этом и есть семья.              Дарья со ступенек простонала:       — Господи, я сейчас рожу от смеха.              — Тебе нельзя, — сказала Катя. — Ты ещё Карлайла не развела.              Дарья снова взвыла от смеха.              Мельник, пользуясь тем, что Катя отвлеклась, всё-таки вытащил карточку из её кармана. Поднял её над головой, как трофей после тяжёлой битвы.              — Есть.              Катя возмущённо уставилась на него.              — Жульничество.              — Это моя карточка.              — Уже спорно.              — Ничего спорного.              — Вы сами отдали её жене.              — Я дал тебе временный доступ к средствам.              — Финансовый брак состоялся.              — Он сейчас расторгнут.              — Без моего согласия?              — С твоими тратами — через суд.              Дарья пыталась встать, но снова согнулась.       — Я не могу… Я не могу… «финансовый брак»…              Мельник повернулся к ней.       — Иванова, если ты сейчас не занесёшь пакеты, я заставлю тебя пересчитывать чек вслух.              Дарья моментально поднялась.              — Поняла. Работаю. Служу семейному бюджету.              — Не произноси это, — одновременно сказали Катя и Мельник.              Катя попыталась ещё раз дотянуться до карточки, но Мельник спрятал её в задний карман джинсов.              Катя посмотрела туда.       Потом на него.       Потом снова туда.       Мельник прищурился.              — Даже не думай.              — Я просто оцениваю сложность операции.              — Операция отменяется.              — Сложность высокая, но не невозможная.              — Королёва.              — Ладно-ладно. Пока.              — Пока?              — Я не люблю давать ложные обещания.              Мельник выдохнул так, будто пытался выдохнуть вместе с воздухом все пятьсот долларов, Карлайла, Иванову и кошачьи фонтанчики.              — Заносите пакеты. И чтоб я больше сегодня не видел эту карточку в твоих руках.              Катя подняла пакет с кошачьим кормом и улыбнулась.              — Не переживайте. Сегодня мы уже всё купили.              Он посмотрел на неё.              — Вот именно это меня и пугает.              Барсик мяукнул, будто подводя итог семейному финансовому кризису.       Катя подхватила два пакета и, проходя мимо Мельника, тихо сказала:              — Зато праздник будет богатый.              Мельник посмотрел ей вслед. Потом на телефон с уведомлением. Потом на карточку в кармане. Потом на Барсика, который уже пытался носом залезть в пакет с премиальным кормом.              И понял страшное.              Пятьсот долларов — это была не самая большая проблема.              Самая большая проблема заключалась в том, что он уже почти не злился так, как должен был.              Скорее ворчал.              Как муж.              И вот это было куда опаснее любой суммы.              Через полчаса стол выглядел так, будто русская душа столкнулась с американским супермаркетом и победила по очкам. Сыры, мясо, хлеб, оливки, рыба, фрукты, шоколад, чипсы, соусы, бокалы, бутылки, минералка, свеча, найденная Дарьей в шкафу, и Барсик во главе стола с новой миской, новым паштетом и выражением лица «люди, продолжайте, я одобряю».       Мельник сел, посмотрел на стол, потом на Катю.              — Если завтра кто-то из вас не сможет встать, я лично притащу за шкирку.              Катя подняла бокал.              — Завтра выходной.              — Послезавтра.              — Послезавтра — это уже проблема будущей Кати.              — Будущая Катя будет страдать.              — Зато сегодняшняя Катя счастлива.              Дарья подняла свой бокал.       — За пятницу.              Катя добавила:              — За Америку, которая пока не поняла, что у неё начались проблемы.              Мельник посмотрел на обеих, потом на Барсика, потом на чек, который Катя предусмотрительно спрятала под салфетку, словно улику.       Он всё-таки поднял бокал.              — За то, чтобы нас не выгнали до понедельника.              Барсик мяукнул.       Катя серьёзно кивнула.              — Барсик предлагает тост за семейный бюджет.              — Кот теперь молчит, — сказал Мельник.              — Он не молчит. Он переживает за фонтанчик.              Дарья рассмеялась так громко, что за окном, кажется, испугался дождь.              Празднование приезда в Америку по-русски началось. С вина, сарказма, кошачьего паштета, пятисот долларов ущерба и Мельника, который сидел во главе стола с лицом человека, уже смирившегося: его карточка больше не принадлежит ему полностью.              А Катя, отпивая первый глоток, вдруг вспомнила взгляд Карлайла и мягкую улыбку Эсми. Зверь внутри снова недовольно повёл плечом.              Не страх.              Не притяжение.              Пока просто предупреждение.              Слишком внимательно смотрят. Слишком тихо подходят. Слишком много хотят.              Она перевела взгляд на Мельника, который ворчал на Дарью за попытку открыть вторую бутылку раньше времени, и неожиданно успокоилась.              Мельник был рядом.              Пока этого хватало.