Судьба, походу, в России родилась

      Утро началось не с кофе, не с будильника и даже не с нормального желания жить. Утро началось с суда.       — Королёва, я не храплю.       — Да что вы? Конечно, не храпите. Вы просто ночью запускали перфоратор в районе носоглотки.       На скамье обвиняемых сидел Святослав Вячеславович Мельник — мужчина с тяжёлым взглядом, помятой после сна рубашкой и абсолютно преступной уверенностью, что ночью он вёл себя тихо.       Катя стояла напротив, уже одетая, с собранными волосами и лицом человека, который за ночь пережил ремонт соседней квартиры, демонтаж стены и запуск военного вертолёта.       Барсик сидел на кровати и смотрел строго. Как главный свидетель обвинения.       — Я вас ночью два раза переворачивала на бок. Не потому, что мне скучно, а потому что боялась, что шторы засосёт.       — Хватит преувеличивать.       — Я уснула только к четырём утра.       — Значит, плохо старалась.       Катя медленно улыбнулась. Плохо улыбнулась.       — Святослав Вячеславович, я сейчас плохо стараюсь вас не убить. Не провоцируйте прогресс.       Дверь ванной открылась. На пороге появилась Дарья Иванова. И, разумеется, услышала только последнюю часть.       Она посмотрела на Катю. Потом на Мельника. Потом на кольца. И её лицо стало таким, будто она наконец получила доказательство преступления, которое сама же придумала ещё вчера.       — Я, конечно, извиняюсь за маленький вопросик… но что тут происходит?       Катя даже не повернулась полностью.       — Ничего. Просто кто-то не может себя контролировать ночью, а я страдаю.       Мельник резко посмотрел на неё.       — Королёва.       — Что? Я про храп. Хотя у Даши воображение уже сняло мини-сериал, продало права туркам и заказало второй сезон.       — Я ничего такого не подумала!       Барсик мяукнул.       Катя кивнула на кота.       — Свидетель не согласен.       Мельник посмотрел на часы, и выражение его лица стало хуже.       — Мы опаздываем.       — Я почти готова! — вскинулась Дарья.       Катя медленно повернула голову.       — Даша, ты сорок минут рисовала стрелки. Если бы мы подождали ещё немного, они бы получили гражданство и начали самостоятельную жизнь.       — Они должны быть симметричными!       — Мир не симметричен. Посмотри на свою самооценку и реальность. Они вообще в разных странах живут.       Мельник резко поднялся.       — Пять минут. Через пять минут все в машине.       Катя потянулась к сумке.       — Ай-яй-яй, муженёк, какой тон с утра. Где нежность? Где забота? Где «дорогая, ты спала три часа, я принёс тебе кофе»?       Мельник остановился у двери и посмотрел на неё.       — Там же, где твоё умение молчать. В области фантастики.       Дарья за спиной зло выдохнула. Слово «муженёк» каждый раз било её по нервам так, будто Катя не произносила его, а аккуратно наступала каблуком.       — Я сказал, что «Славой» меня можно называть только прилюдно, — напомнил Мельник.       Катя невинно моргнула.       — А я привыкаю.       Он остановился. Пауза вышла короткой, но живой. Дарья сразу напряглась.       Мельник смотрел на Катю так, будто одновременно хотел запретить, привыкнуть и сделать вид, что ничего не произошло.       — Не привыкай.       Катя улыбнулась тонко.       — Как скажете, Святослав Вячеславович.       И вот это прозвучало уже не как шутка. Скорее как игла. Маленькая. Красивая. Очень точно воткнутая.       — В машину, — сказал Мельник глухо.       — Слушаюсь, — сладко ответила Катя.       Дарья зло улыбнулась.       — Наконец-то хоть какая-то субординация.       Катя повернулась к ней.       — Даша, не радуйся так громко. У тебя лицо начинает скрипеть от надежды.

***

      В доме Калленов утро тоже не стремилось быть нормальным.       Элис стояла перед Карлайлом с видом человека, который собирался спасти мир через гардероб. В руках она держала чёрную рубашку и брюки цвета мокрого асфальта.       — Надень это.       Карлайл посмотрел на одежду. Потом на Элис.       — Для больницы немного мрачно.       — Для судьбы — идеально.       Эмметт хмыкнул.       Розали даже не повернула головы.       — Не начинай.       — Я ещё ничего не сказал.       — Ты уже подумал громко.       Эдвард тихо усмехнулся и тут же получил от Элис подзатыльник.       — За что?       — За профилактику.       Эсми посмотрела на Карлайла мягче.       — Ты не обязан, если не хочешь.       Элис театрально вздохнула.       — Конечно. Пусть встречает свою пару в образе святого доктора из методички. Я же просто пытаюсь, чтобы у человека было первое впечатление, а не чувство, что к ней вышел буклет о здоровом образе жизни.       Карлайл на мгновение замер. Пара. Это слово уже не было просто словом.       Он взял одежду.       — Хорошо.       Элис просияла.       — Я знала, что в тебе есть здравый смысл.       — Ты знала, что будешь давить, пока он не появится, — сухо заметила Розали.       Карлайл переоделся быстро. Чёрная рубашка действительно изменила образ: сделала его строже, тише, опаснее.       Он посмотрел на себя в зеркало и впервые за долгое время увидел не только врача. Не только главу семьи. Мужчину. Того, кто сегодня должен был встретить ту, которую узы уже выбрали за него.       А если она не посмотрит?       А если рядом с ней уже кто-то есть?       Последняя мысль зацепила сильнее, чем должна была. Карлайл умел быть мягким. Но мягкость не отменяла власти. И те, кто видел в нём только доброго доктора, обычно сильно недооценивали человека, перед которым даже Вольтури разговаривали осторожнее, чем хотели показывать.

***

      У сестринского поста мисс Йемен заметила Карлайла первой. И мгновенно ожила.       Журнал был отложен. Спина выпрямилась. Губы, пережившие явно больше вмешательств, чем некоторые пациенты хирургии, растянулись в улыбке.       — Доктор Каллен, вы сегодня потрясающе выглядите. Вам очень идёт этот образ.       Карлайл улыбнулся вежливо. Слишком вежливо.       — Благодарю, мисс Йемен. Решил немного сменить стиль.       — Это прекрасно. В жизни нужно менять привычное, чтобы не заскучать от рутины и людей, которые… приедаются.       Намёк был таким жирным, что его можно было намазывать на хлеб.       Карлайл чуть склонил голову.       — Отчасти согласен. Но есть люди, которых я не променяю ни на что. Моя жена и мои дети, например.       Слащавость мисс Йемен заметно просела. Не исчезла полностью, конечно. У таких женщин уверенность держалась на трёх слоях тонального крема и вере в то, что любой мужчина рано или поздно сдастся.       Она давно пыталась обработать Карлайла. Не как мужа — это было слишком сложно. Жена, дети, семья, ответственность, необходимость быть не только красивой, но ещё и человеком. Статус любовницы казался куда удобнее: красивый богатый мужчина, связи, подарки, доступ к закрытым дверям и никаких завтраков для чужих детей.       Только Карлайл смотрел на её попытки так, как врач смотрит на подозрительную сыпь. Профессионально. Сдержанно. С лёгким внутренним отвращением.       — Вы правы. Кто может сравниться с семьёй?       — Именно.       Она подала ему папки, наклонившись так «сексуально», что даже степлер на стойке, вероятно, почувствовал себя неловко.       Карлайл забрал документы и ушёл.       В кабинете он успел только положить папки на стол, когда ожил селектор.       — Доктор Каллен?       — Да, доктор Бернард.       — Зайдите ко мне. Нужно поговорить.       — Через пару минут буду.

***

      В кабинете Бернарда пахло кофе, бумагой и административной ответственностью.       — Мистер Бернард, вы просили меня зайти.       Главврач поднял голову.       — Да, доктор Каллен. У меня к вам важное дело. К нам по обмену приезжают практиканты из России.       Карлайл спокойно кивнул.       — Я слышал, что программу возобновляют.       — Именно. Я хочу, чтобы вы взяли их под своё крыло. Нам важно не ударить в грязь лицом. Другой язык, другая культура, другая манера общения. Нужна дипломатия.       — Почему именно я?       Бернард усмехнулся.       — Потому что я вам доверяю. Вы умеете делать так, чтобы все остались довольны. Или хотя бы чтобы ущерб репутации был минимальным.       — Лестная характеристика.       — Заслуженная. Приезжают две студентки медицинского факультета и их преподаватель. По данным обменной программы — муж одной из студенток.       Карлайл почти не изменился внешне. Но внутри что-то резко подняло голову.       — Преподаватель и студентка? Муж и жена?       — В жизни всякое бывает. Сердцу не прикажешь.       Карлайл улыбнулся. Спокойно. Безупречно.       — Конечно.       Но внутри его вампир уже не был спокоен.       Если эта студентка — она?       Если его пара уже замужем?       Если рядом с ней мужчина, которого она выбрала сама?       — Они должны приехать сегодня, — добавил Бернард.       — Я сделаю всё, чтобы у них осталось хорошее впечатление, — ответил Карлайл.       Голос был ровный. Но в этом ровном голосе уже появилась сталь.

***

      — Иванова, прекрати верещать мне в ухо, — сказала Катя, отталкивая Дарью локтем.       — Я не верещу. Я выражаю законное возмущение!       Дарья сидела на заднем сиденье арендованной машины и выглядела так, будто её везли не на практику, а на публичную казнь без права поправить макияж.       — Мало того что я не смогла нормально накраситься, так мы ещё и едем на скорости сто!       Катя повернулась к ней.       — Ты не накрасилась? Даша, ты сорок минут рисовала стрелки. Я успела состариться, пережить кризис среднего возраста и смириться с чужим браком.       Мельник бросил на неё короткий взгляд.       — С чужим?       Катя невинно улыбнулась.       — С нашим, Слав.       Дарья резко втянула воздух.       Мельник скрипнул зубами.       — Только прилюдно.       — Так мы же почти прилюдно. Иванова считается за половину общественности.       — Я всё слышу, — мрачно сказала Дарья.       — Первый полезный навык за день.       Мельник резко сказал:       — Обе замолчали. Пока я не остановил машину и не оставил вас в лесу на воспитание местной фауне.       Катя глянула в окно.       — Сомневаюсь, что местная фауна заслужила Дашу.       — Да как ты…       — Тихо, — отрезал Мельник.       Он припарковался на стоянке возле больницы. Рядом стоял роскошный Mercedes.       Дарья оживилась мгновенно.       — Нехилая машина. Цена ей как все наши почки, сердца и половина печени вместе взятые.       — Не говори «наши». Я свои органы в долевое владение не отдавала.       Катя окинула Mercedes взглядом.       — Походу мажор.       — Почему? — спросил Мельник.       — Посмотрите на остальные машины. Этот мерс тут как корона на двери ЖЭКа.       Дарья мечтательно прикрыла глаза.       — Мне бы такого мужчину.       Катя повернулась к ней с почти ласковой улыбкой.       — У тебя есть шанс найти папика. Внешность приличная, амбиций много, мозгов как у курицы гриль, зато упаковка дорогая.       Дарья открыла рот.       Мельник пресёк сразу:       — Всё. Хватит считать чужие деньги, органы и перспективы брака. В больницу.

***

      Больница Форкса изнутри оказалась почти приличной. Светлые стены, чистый пол, указатели, мягкий свет. Не сказка, конечно, но и не российская регистратура, где очередь существует отдельно от законов физики.       Катя осмотрелась спокойно. Мельник — внимательнее. Он не любил слишком правильные места. Там всегда что-то пряталось: чужая ошибка, слишком гладкая ложь или человек, который улыбается не теми мышцами.       На сестринском посту сидела мисс Йемен. С журналом. С лицом женщины, которая считала работу неприятным перерывом между попытками понравиться доктору Каллену.       Мельник подошёл первым.       — Good morning. We are foreign medical interns. We need the chief physician or the coordinator. (Доброе утро. Мы иностранные медицинские практиканты. Нам нужен главный врач или координатор.)       Мисс Йемен даже не подняла глаз.       — Wait. He is busy. (Ожидайте. Он занят.)       Мельник выдержал паузу. Вежливую. Но уже с привкусом административного расстрела.       — How soon will he be available? (Как скоро он освободится?)       Женщина лениво перевернула страницу.       — When he is available, he is available. (Когда освободится, тогда и освободится.)       Катя посмотрела на неё. Потом на Дарью. И улыбнулась.       — Дарья, фас. Она твоя.       Дарья оскорблённо выпрямилась.       — Я тебе не собака.       — Конечно, нет. Ты дорогая декоративная порода с врождённым правом кусать персонал за плохой сервис.       Мельник бросил на Катю тяжёлый взгляд.       — Королёва.       — Что? У неё талант. Пусть принесёт пользу обществу.       Дарья уже хотела возмутиться, но Мельник неожиданно сказал:       — Иванова. Покажите, что можете быть полезной не только как источник шума.       Дарья замерла. Потом словно воспряла духом. Плечи расправились, подбородок поднялся, в глазах загорелось почти боевое пламя.       Мельник её похвалил. Ну, почти. По меркам Мельника это уже было как орден на Красной площади.       Дарья пошла к стойке медленно, развязно, с видом женщины, которая уже мысленно уволила половину персонала и назначила себя эстетическим контролем.       — Подними свои перекачанные скулы на нас, будь любезна. Яви нашему взору свой дешёвый силикон.       Мисс Йемен наконец подняла глаза.       — Excuse me? (Простите?)       — Не прощаю. Мы эталон красоты и мужского обожания, а не мебель из зоны ожидания. Поэтому сейчас ты возьмёшь своими наманикюренными деревенским сантехником пальцами телефон и начнёшь делать то, за что тебе, к моему удивлению, платят.       Катя медленно прикрыла рот рукой.       — Она пошла сразу в голову.       Мельник тихо ответил:       — И без каски.       Дарья скользнула взглядом по рукам медсестры и поморщилась.       — Боже, и это ты называешь маникюром? У моей шестидесятилетней преподавательницы ногти сделаны в двадцать раз лучше. Смени мастера или хотя бы не позорься с таким дешманским колхозом.       Мисс Йемен побагровела.       — Who do you think you are? (Кем вы себя возомнили?)       Дарья наклонилась чуть ближе.       — Девочка, я сейчас твоё зеркало совести. И, поверь, отражение там дешёвое.       Катя тихо прыснула. Мельник держался лучше, но уголок губ всё равно дрогнул.       Дарья заметила. И воспряла ещё сильнее.       Мельник доволен. Значит, можно добивать.       — А теперь нажми кнопку на телефоне, используй свои перекачанные ботоксом губы по должностному назначению и позвони главврачу, пока я твои наращённые патлы не вырвала и не использовала как мочалку для кота моей одногруппницы.       В коридоре стало тихо. Даже автомат с водой как будто перестал булькать, чтобы не попасть под раздачу.       Катя выдохнула:       — Жалко вина нет.       Мельник сказал:       — Мне бы виски. Но я уже согласен и на пивандрик.       — С солёной рыбкой.       — Угу.       Мисс Йемен стиснула зубы и взяла телефон.       — Mr. Bernard? The Russian medical group is here. (Мистер Бернард? Русская медицинская группа прибыла.)       Дарья наклонилась ближе.       — Louder. With respect. You are not calling plumber. (Громче. С уважением. Ты не сантехника вызываешь.)       Катя уже смеялась открыто.       Мельник тихо сказал:       — Иванова сейчас попадёт в историю больницы.       — В раздел «психологические травмы персонала», — добавила Катя.       Через минуту мисс Йемен положила трубку.       — Главный врач ожидает вас. Второй этаж. Кабинет сорок пять.       Дарья выпрямилась, поправила волосы и улыбнулась так, будто не совершила моральное убийство на рабочем месте.       — Благодарю. Видите? Вы способны. Маленький шаг для вас, большой скачок для сервиса.       Катя посмотрела на неё почти с уважением.       — Иванова, это было мерзко, высокомерно, ядовито и местами уголовно для самооценки. Великолепно.       Мельник кивнул.       — Согласен. Молодец.       Дарья замерла. Похвала ударила в неё сильнее любого комплимента. Щёки вспыхнули, и она отвернулась к стойке, будто внезапно заинтересовалась буклетом о вакцинации.       Катя заметила и тихо сказала:       — Всё. Мы её зарядили. Теперь она до обеда социально опасна.       Дарья резко повернулась.       — Не завидуй.       — Чему? Тому, что тебя похвалили за нападение на маникюр?       — За эффективность.       — Конечно. Спецназ на шпильках.

***

      В лифте они молчали ровно три секунды. Потом Катя хихикнула. Дарья не выдержала следом.       Мельник посмотрел на них в зеркальной стене лифта.       — Вы обе понимаете, что мы пришли на практику, а не открывать филиал морального уничтожения?       — Поздно. Первый клиент уже обслужен.       Дарья поправила волосы.       — И ушёл с результатом.       — Она не ушла. Она осталась работать с травмой.       Катя снова прыснула.       Дарья поймала взгляд Мельника в отражении. Он смотрел на неё почти с одобрением. Иванова выпрямилась так резко, будто ей внутривенно ввели уверенность.       Катя это заметила. И не стала добивать. Иногда чужую слабость интереснее оставить живой.       Двери лифта открылись.       — Лица сделали приличные. Мы международная медицинская группа, а не гастролирующий цирк.       — Цирк тоже международный.       — Королёва.       — Молчу, Слав.       Дарья тут же напряглась.       Мельник бросил на Катю взгляд.       — Только прилюдно.       Катя спокойно улыбнулась.       — Так мы вроде как при людях.       — В лифте нет людей.       — Есть Даша. Иногда её засчитывают.       Дарья мрачно сказала:       — Я всё слышу.       — Поздравляю. Второй полезный навык за день.

***

      Кабинет сорок пять оказался просторным, светлым и раздражающе аккуратным.       За столом сидел мужчина лет пятидесяти пяти с уверенным лицом, седоватой бородой и бейджем Bernard.       Он поднялся им навстречу.       — Good morning, Mr. Miller. (Доброе утро, мистер Миллер.)       Дарья моргнула и наклонилась к Кате.       — Почему он называет его Миллер?       Катя тихо ответила:       — Потому что Мельник в переводе на английский — Miller. А я для них Катерина Миллер. Очень удобно. Новую личность выдали, согласие забыли спросить.       Дарья ядовито улыбнулась.       — Mrs. Miller. Жена. Теперь многое понятно.       Катя, не поворачивая головы, сказала:       — Даша, ещё слово — и ты станешь медицинским примером, почему зависть вредна для кровообращения.       Бернард тем временем повернулся к Кате.       — And you must be Mrs. Miller? Mrs. Catherine Miller? (А вы, должно быть, миссис Миллер? Миссис Екатерина Миллер?)       Катя на секунду замерла. Не потому, что не поняла. Поняла прекрасно.       Для Бернарда, больничной администрации, медсестёр и всех, кто смотрел в документы, всё было предельно ясно: Mr. Miller и Mrs. Miller. Муж и жена. Настоящий брак. Без кавычек. Без пояснений. Без вариантов.       Катя улыбнулась. Спокойно. Почти убедительно.       — Yes, Catherine Miller. But Ekaterina is fine too. (Да, Екатерина Миллер. Но Екатерина тоже подойдёт.)       Бернард просиял.       — Wonderful. You are very lucky with your wife, Mr. Miller. (Потрясающе. Вам очень повезло с супругой, мистер Миллер.)       Мельник выдержал паузу.       — I am aware. (Я в курсе.)       Бернард чуть прищурился.       — You are a little cold for a man with such a young and charming wife. (Вы немного холодны для мужчины с такой молодой и очаровательной женой.)       Катя медленно повернула голову к Мельнику. Дарья тоже. Только у Дарьи во взгляде было не любопытство, а ревнивая готовность к катастрофе.       Мельник понял, что его загнали в угол. Он подошёл ближе и спокойно положил руку Кате на талию.       Не демонстративно. Не пошло. Но достаточно, чтобы роль ожила.       Катя на мгновение замерла. Дарья едва слышно втянула воздух.       Мельник посмотрел на Бернарда.       — I am not cold. I am careful. Catherine is not a woman one handles carelessly. (Я не холоден. Я осторожен. Екатерина — не та женщина, с которой можно обращаться небрежно.)       Катя открыла рот. Закрыла. Потому что это было хорошо. Слишком хорошо.       Бернард рассмеялся.       — That sounds like experience. (Звучит как опыт.)       Катя тут же пришла в себя. И решила воспользоваться ситуацией.       — Oh, he has experience, Mr. Bernard. You should have seen the proposal. Very unusual. Very extravagant. Very Russian. (О, у него есть опыт, мистер Бернард. Видели бы вы предложение. Очень необычное. Очень экстравагантное. Очень русское.)       Мельник медленно повернул к ней голову.       — Catherine.       — Yes, dear? (Да, дорогой?)       Дарья закашлялась. Бернард оживился.       — A proposal? Now I must hear this story. (Предложение? Теперь я обязан услышать эту историю.)       Катя сияла. Мельник понял: спасения нет.       — It happened in the university anatomy theater. Midnight. Rain outside. Emergency lights. A portrait of Lenin on the wall watching us with historical disappointment. (Это случилось в университетской анатомической аудитории. Полночь. За окном дождь. Аварийное освещение. На стене портрет Ленина смотрел на нас с историческим разочарованием.)       Мельник приоткрыл рот.       — Я такого не делал, — тихо сказал он по-русски.       — Не мешай браку, Слав, — так же тихо ответила Катя.       Дарья прошипела:       — Да я сейчас…       Катя не посмотрела на неё.       — Дыши, Иванова. Ревность портит цвет лица.       — Я не ревную!       — Конечно. Это у тебя просто аллергия на семейное счастье.       Катя продолжила на английском:       — He called it an urgent interdisciplinary consultation about my impossible personality. There was a black medical case on the table. I thought there was a defibrillator inside. Or evidence. With Slava you never know. (Он назвал это срочным междисциплинарным консилиумом по поводу моей невозможной личности. На столе стоял чёрный медицинский кейс. Я думала, внутри дефибриллятор. Или улики. Со Славой никогда не знаешь.)       Бернард уже смеялся. Дарья тоже, но нервно.       Мельник выглядел так, будто его впервые публично расстреляли анекдотом.       — Actually, the proposal was even more dramatic than I said. There was also— (Вообще-то предложение было ещё драматичнее, чем я сказала. Там ещё был—)       Мельник, всё ещё держа её за талию, незаметно ущипнул её пальцами.       Не больно. Но выразительно.       Катя замолчала на полуслове. Медленно повернула к нему голову и ухмыльнулась. Игриво, но необычно. Не той лёгкой ухмылкой, которой она выводила Иванову из себя. Эта была темнее. Внимательнее. Почти хищная.       Словно Мельник не остановил её, а только дал новый повод отыграться позже.       — There was also… silence. Beautiful silence. Very rare in our marriage. (Там ещё была… тишина. Прекрасная тишина. Очень редкая в нашем браке.)       Бернард рассмеялся громче. Дарья подавилась воздухом.       Катя тихо, по-русски, почти не двигая губами, сказала:       — Святослав Вячеславович, вы только что ущипнули свою законную супругу на международной территории.       Мельник так же тихо ответил:       — Я остановил преступление против здравого смысла.       — Вы напали на свидетеля любви.       — Свидетель любви начал давать ложные показания.       Катя улыбнулась ещё шире.       — Запомнила.       — Не сомневаюсь.       Бернард, всё ещё улыбаясь, поднялся из-за стола.       — Fair enough. Let me show you the hospital before Mrs. Miller invents the second proposal. (Справедливо. Давайте я покажу вам больницу, пока миссис Миллер не придумала второе предложение.)       Катя тут же оживилась:       — Second one would be better. (Второе было бы лучше.)       Мельник чуть сильнее сжал её талию.       Катя послушно улыбнулась.       — But I will save it for another time. (Но я оставлю его на другой раз.)       Бернард весело кивнул.       — Wise decision, Catherine. (Мудрое решение, Екатерина.)       Дарья шумно выдохнула.       — Меня сейчас стошнит от вашего семейного цирка.       Катя повернулась к ней.       — Не порть ковёр. Он выглядит дороже твоей выдержки.       Мельник коротко сказал:       — Всё. Экскурсия. Немедленно.

***

      Бернард показывал отделения быстро, но подробно.       Дарья сначала пыталась изображать заинтересованность. Потом из соседнего коридора вышел доктор Каллен.       И всё.       Дарья Иванова, гроза дешёвого маникюра и моральная смерть мисс Йемен, внезапно превратилась в женщину, которая мысленно уже успела выйти замуж, развестись, отсудить Mercedes и оставить себе дом с панорамными окнами.       Карлайл Каллен выглядел слишком хорошо для обычной районной больницы. Чёрная рубашка сидела идеально. Брюки цвета мокрого асфальта делали его фигуру строже. Светлые волосы на фоне тёмной ткани казались почти серебряными. Лицо было спокойным до невозможности.       Дарья зависла.       Катя покосилась на неё.       — Иванова, подбери лицо. Оно сейчас подаст заявление на брак раньше тебя.       Дарья, не отрывая взгляда от Карлайла, прошипела:       — Заткнись.       — Не могу. Я свидетель твоего финансово-романтического кризиса.       Но Мельник на Дарью даже не смотрел. Он смотрел на Карлайла. Точнее — на то, как Карлайл смотрел на Катю.       Слишком внимательно. Слишком спокойно. Слишком долго.       Бернард сиял, как человек, который вообще не понимал, что стоит между несколькими хищниками и называет это экскурсией.       — Dr. Cullen! Perfect timing. Let me introduce our Russian guests. Mr. Miller, Mrs. Miller — Catherine Miller — and Miss Ivanova. (Доктор Каллен! Как раз вовремя. Позвольте представить наших русских гостей. Мистер Миллер, миссис Миллер — Екатерина Миллер — и мисс Иванова.)       На словах Mrs. Miller Дарья заметно дёрнулась. Катя — нет.       Она смотрела на Карлайла. Спокойно. Вежливо. Но не расслабленно.       Карлайл сделал шаг ближе.       — Mr. Miller. Mrs. Miller. Miss Ivanova. Welcome to Forks Community Hospital. (Мистер Миллер. Миссис Миллер. Мисс Иванова. Добро пожаловать в больницу Форкса.)       Дарья едва не расплылась по полу.       — Good afternoon, Dr. Cullen. It is very nice to meet you. (Добрый день, доктор Каллен. Очень приятно с вами познакомиться.)       Произношение было тяжёлым. Старание — почти брачным.       Катя медленно повернулась к ней.       — Даша, ты сейчас глазом хлопнула так, что где-то умерла феминистка.       Дарья вспыхнула.       — Я просто вежливая.       — Нет. Ты мысленно примеряешь его фамилию, машину и завещание.

От лица Мельника

      С точки зрения Мельника всё происходящее выглядело не как романтическая встреча, не как мистическая чушь про судьбу и даже не как стандартное знакомство с куратором практики. Это выглядело как ситуация, в которой в одном больничном коридоре внезапно оказалось слишком много хищников, а нормальных людей вокруг было обидно мало. Бернард сиял, Дарья почти стекала на пол от вида Карлайла, Катя улыбалась, а сам Мельник уже мысленно отмечал выходы, расстояние, положение рук и то, насколько быстро он успеет встать между Екатериной и этим слишком красивым доктором.       Карлайл Каллен ему не понравился сразу. Не внешностью, не манерами и даже не этим выверенным спокойствием, которое у обычных людей вызывало доверие. Мельник как раз таким спокойствиям не доверял. Слишком ровный голос. Слишком мягкая улыбка. Слишком точный взгляд. Так держались не безопасные люди. Так держались те, кто очень хорошо знал, что внутри у него есть что прятать.       И Карлайл смотрел на Катю.       Не на группу. Не на Бернарда. Не на Дарью, хотя та уже почти мысленно заказала свадебное платье, брачный контракт и Mercedes в качестве моральной компенсации. Нет. Карлайл смотрел именно на Екатерину. Долго. Внимательно. Слишком лично для первого знакомства.       Мельник не знал, что именно этот доктор собой представляет. Пока не знал. Но ему хватило взгляда. Хватило того едва заметного вдоха, который обычный человек пропустил бы. Хватило того, как Катя отреагировала.       Она не испугалась. Не отступила. Не напряглась по-человечески.       Она улыбнулась.       Едва заметно. Спокойно. Почти красиво.       И именно поэтому Мельник понял: плохо.       Он уже знал эту улыбку. Не до конца, не так глубоко, как хотел бы, но достаточно, чтобы отличить её обычную издёвку от того момента, когда внутри неё поднималось что-то другое. Не студентка. Не девчонка. Не «миссис Миллер» из международных документов, которую все вокруг принимали за настоящую жену. Нет. В этот момент на Карлайла смотрела не жена, не женщина и даже не будущий психиатр.       На него смотрел охотник.       Карлайл, похоже, этого не понял. Или не захотел понять. Мельник видел: доктор принял Катину тёмную ухмылку за интерес. За ответ. За начало какой-то игры, в которой он — мужчина, она — женщина, и между ними внезапно что-то вспыхнуло. Очень удобно. Очень красиво. Очень глупо.       Дурак.       Не потому, что Карлайл был тупым. Нет, как раз наоборот. Он был опасно умён. Но именно умные люди чаще всего ошибались красиво: находили подтверждение своим желаниям там, где им стоило бы увидеть предупреждение.       Катя смотрела на него не как на мужчину. Она смотрела на него как на задачу. Как на угрозу. Как на зверя, который слишком близко подошёл к её территории и почему-то решил, что если он хорошо одет, то его не сразу запишут в проблему.       В её взгляде не было флирта. Там было предвкушение. Почти академическое, внимательное, хищное. Так смотрят на сложный клинический случай, который хочется разобрать до основания: симптомы, мотивы, слабые места, точка давления, прогноз поведения. Только здесь речь шла не о пациенте. И не о диагнозе.       Речь шла об охоте.       Мельник почувствовал, как внутри него самого поднимается старое, злое, военное. То, что не спрашивает разрешения, когда рядом со «своим» появляется угроза. То, что не требует доказательств, если тело уже поняло всё раньше головы.       Он знал Екатерину достаточно, чтобы понять главное: если она решит перейти черту, она не испугается. Не начнёт дрожать над собственной моралью. Не будет потом страдать с глазами оленёнка и спрашивать, как же всё дошло до такого. Она сможет пойти на кровь. И, что было хуже, получит от этого удовольствие.       Не дешёвое. Не истеричное. Не театральное.       Холодное. Точное. Почти профессиональное.       Удовольствие охотника, который довёл дело до конца и доказал самому себе, что цель была выбрана верно.       Охотник хочет начать охоту. И выиграть. Любой ценой.       Поэтому Мельник сделал шаг ближе.       Без резкости. Без спектакля. Без дешёвого собственнического жеста, от которого нормальному человеку стало бы стыдно, а Дарья, вероятно, умерла бы от ревности прямо у стойки информации.       Он просто оказался рядом.       Его рука легла Екатерине на талию. Твёрдо, спокойно, защищающе. Он чуть придвинул её к себе, закрывая пространство между ней и Карлайлом. Это была не нежность. Это была граница. Для Карлайла — не подходи. Для Кати — не начинай.       Катя опустила взгляд к его руке. Потом медленно подняла глаза на него.       И ухмыльнулась.       Игриво, но темно. Слишком понимающе. Так, будто он не остановил её, а подтвердил: да, он тоже увидел. Да, он тоже понял. Да, он тоже готов.       — Святослав Вячеславович, вы сейчас выглядите так, будто готовы сорваться с цепи.       Мельник не отвёл взгляда от Карлайла.       — Тебе показалось.       — Конечно. А рука на талии — это профилактика бешенства?       — Профилактика глупых поступков.       — Моих или его?       Он наконец коротко посмотрел на неё.       — Обоих.       Её улыбка стала шире. Не мягче — именно шире.       — Заботливый вы, Слав.       — Королёва.       — Молчу.       Но глазами она не молчала. Глазами она продолжала смотреть на Карлайла. Спокойно, внимательно, почти с удовольствием. Внутренний зверь не лёг обратно. Он стоял. Смотрел. Вынюхивал слабое место. Ждал.       Карлайл в этот момент уже смотрел не только на Катю. Он смотрел на Мельника. И вот там ошибки не было.       Во взгляде доктора Каллена Мельник увидел ревность. Не человеческую, не мальчишескую, не вспышку раздражения из дешёвого романа. Это было хуже. Тише. Холоднее. Так смотрят на препятствие, которое хочется убрать быстро, чисто и без свидетелей.       Карлайл видел его руку на талии Екатерины. Видел, что она не отстранилась. Видел, что Мельник стоит рядом с ней естественно, словно имеет право. И это бесило его сильнее любых слов.       Мельник выдержал этот взгляд без улыбки.       Попробуй.       Он не сказал этого вслух. Не надо было. Карлайл и так понял.       Мельник чуть сильнее сжал Катину талию. Не больно. Достаточно, чтобы она почувствовала: он здесь.       Катя не посмотрела на него. Но и не отодвинулась.       И это почему-то значило больше, чем должно было.       Карлайл мягко произнёс что-то Бернарду, потом обратился к ним. Голос был ровный, идеальный, почти врачебный. Но Мельник уже видел под этой мягкостью сталь. Видел, как доктор пытается держать лицо, пока внутри него что-то ревностно и убийственно смотрит на чужую руку у талии его пары.       Бернард, бедный человек, продолжал улыбаться, совершенно не понимая, что его экскурсия подошла к той точке, где международная практика могла превратиться в сводку происшествий.       Мельник стоял рядом с Катей и думал только об одном: если Карлайл сделает лишний шаг, придётся действовать.       А если Катя сделает лишний шаг — тоже.       И это было самое неприятное.       Потому что он всё меньше понимал, кого в этом коридоре ему придётся останавливать первым.       Бернард, сияющий и совершенно не понимающий, насколько близко его экскурсия подошла к международной бойне, радостно продолжил:       — Dr. Cullen will supervise part of your practice. He is one of our best doctors. (Доктор Каллен будет курировать часть вашей практики. Он один из наших лучших врачей.)       Катя посмотрела на Карлайла.       — I am sure he is. It will be a pleasure to work with you, Dr. Cullen. (Уверена, что так и есть. Будет приятно работать с вами, доктор Каллен.)       Карлайл чуть склонил голову.       — The pleasure is mine, Mrs. Miller. I hope Forks will not disappoint you. (Вся честь моя, миссис Миллер. Надеюсь, Форкс вас не разочарует.)       Катя слегка улыбнулась.       — I do not expect much from small towns. That usually helps. (Я не жду многого от маленьких городов. Обычно это помогает.)       Бернард рассмеялся.       Дарья тоже попыталась улыбнуться, но у неё получилось лицо женщины, которая одновременно ревнует Мельника, пускает слюни на Карлайла и не может выбрать, кого ненавидеть первым.       Мельник стоял рядом с Катей на полшага ближе, чем требовала ситуация. Карлайл это заметил. И Мельник заметил, что Карлайл заметил.       — Shall we continue? (Продолжим?) — мягко спросил Карлайл.       Катя чуть наклонила голову.       — Of course. (Разумеется.)       Они двинулись дальше. Карлайл пошёл рядом с Бернардом. Катя — чуть позади. Мельник — рядом с Катей. Дарья — за ними, всё ещё периодически бросая на Карлайла такие взгляды, что Катя не выдержала:       — Иванова, если ты сейчас споткнёшься, искусственное дыхание тебе пусть делает доктор Каллен. Ты же ради этого стараешься.       Дарья зашипела:       — Сучка.       — Ага, по роду маминой линии передалось. Во мне самые лучшие и чистые гены.       Но теперь в Катином голосе не было прежней лёгкости. Она разговаривала, улыбалась, даже язвила, но смотрела внимательнее.       Потому что встреча с Карлайлом была не романтичным началом уз. Это была первая проверка зубов.

***

      Позже, ближе к концу экскурсии, Бернард увёл Мельника к стойке подписать бумаги по практике. Дарья, как и ожидалось, прилипла взглядом к Карлайлу так, будто внутри неё уже играли свадебные бокалы, банковские карты и ключи от Mercedes.       Екатерина остановилась у стенда с расписанием отделений. Формально — чтобы посмотреть график. На деле — чтобы ещё раз проверить то ощущение, которое появилось у неё с первой секунды встречи с доктором Калленом.       Карлайл стоял у двери кабинета. Один. Спокойный, безупречно собранный, красивый настолько, что у Дарьи, вероятно, уже началась внутренняя ипотека на его фамилию.       На секунду их взгляды встретились.       Связь внутри Карлайла отозвалась резко. Глубоко. Так, будто что-то древнее узнало своё раньше, чем он успел сделать вдох.       Он замер. Ждал. Хотя бы паузы. Хотя бы сбившегося дыхания. Хотя бы того взгляда, в котором появится узнавание. Ему хотелось увидеть ответ. Хотелось поверить, что Екатерина тоже почувствовала это странное, опасное притяжение, которое уже успело поднять в нём не только узы, но и ревность.       Но Екатерина не смутилась. Не потянулась. Не дрогнула. Она смотрела на него спокойно. Слишком спокойно. И в этой спокойности было не равнодушие, а затаённая жажда.       Не романтическая. Не женская. Не та, о которой Карлайл хотел бы думать.       Это была жажда охоты.       Екатерина уже отметила его как опасность. Не окончательно. Не приговором. Пока — как интересный объект наблюдения. Как зверя, который слишком красиво держит человеческое лицо и слишком умело прячет зубы за мягкой улыбкой.       Внутри неё что-то снова подняло голову. Не бросилось. Не сорвалось. Просто смотрело. Ждало. Почти довольно.       Опасность. Значит, можно охотиться. Значит, можно победить. Значит, кровь может быть не фантазией.       Пока — только фантазией. Пока — тёмным привкусом возможности. Если её не будить.       Карлайл видел её взгляд. Видел тонкую, почти незаметную ухмылку. Видел, как она не отвела глаза. И снова ошибся.       Он принял эту жажду за интерес. Принял хищное внимание за притяжение. Принял охотничье предвкушение за отклик на узы.       Карлайл не понял, что на самом деле происходит в её голове. Он был слишком глубоко в собственных мыслях: в своих узах, в собственническом инстинкте, в болезненном раздражении из-за руки Мельника на её талии, в желании поверить, что Екатерина смотрит на него не как на возможную добычу, а как на мужчину.       Ему показалось, что она заметила связь. Ему показалось, что она заинтересовалась. Ему показалось, что её тёмная ухмылка — это не предупреждение, а приглашение.       И это было почти смешно, если не учитывать, насколько опасной могла стать такая ошибка.       Мельник, возвращаясь от стойки, увидел эту сцену сразу. Увидел Карлайла. Увидел Екатерину. Увидел её взгляд. И понял реальность куда точнее, чем доктор Каллен.       Катя не флиртовала. Катя не тянулась. Катя выбирала, где у опасности слабое место.       Мельник уже знал её достаточно, чтобы не путать это с интересом. Екатерина так не смотрела на мужчин. Она так смотрела на задачу. На угрозу. На цель. На то, что можно разобрать, понять, просчитать и однажды победить. Любой ценой. Даже кровью.       Он подошёл к ней и встал рядом. Не демонстративно, не грубо, но достаточно ясно: рядом. Его плечо почти коснулось её плеча.       Екатерина не посмотрела на него. Но и не отодвинулась. И для Мельника этого пока было достаточно.       Я рядом. Не начинай. И если начнётся — ты будешь не одна.       Карлайл увидел это тоже. Увидел, как Мельник встал рядом с ней естественно, без просьбы и без разрешения. Как человек, который уже имел право находиться в её личном пространстве.       И ревность снова стала холодной. Не громкой. Не мальчишеской. Опасной.       Потому что Екатерина смотрела на Карлайла с той самой тёмной ухмылкой, которую он принял за интерес.       Но стоять рядом позволила Мельнику.

***

      Вечером в доме Калленов было тихо. Карлайл стоял у окна и говорил коротко, но в его спокойствии теперь было что-то другое. Не тревога. Не растерянность. Почти счастье. Сдержанное, взрослое, осторожное — но счастье.       — Я говорил c Катериной Миллер. Она была вежлива, спокойна и очень внимательна.       Эсми осторожно спросила:       — А узы?       Карлайл помолчал. На его лице появилась едва заметная улыбка.       — Я почувствовал их сразу.       Розали чуть прищурилась.       — А она?       Карлайл повернулся к ним. Впервые за весь вечер в его взгляде было почти облегчение.       — Она смотрела на меня.       Он сказал это так, будто этого было достаточно. Будто этот взгляд уже стал ответом. Будто Екатерина не «прошла» мимо связи, а просто ещё не поняла, как назвать то, что почувствовала.       Карлайл был счастлив. Тихо. Опасно. Непозволительно рано.       Он вспоминал её тёмную ухмылку, её спокойный взгляд, то, как она не отвела глаз. И в его мыслях это складывалось в одну удобную, почти желанную картину: она заметила его. Она почувствовала. Она заинтересовалась.       Он не понимал, что на самом деле видел. Не понимал, что Екатерина смотрела не на узы. Не на мужчину. Не на судьбу. Она смотрела на опасность.       Элис сидела рядом с Джаспером и молчала. Она видела правду.       Видела не романтический отклик, не смущение и не начало притяжения. Видела затаённую жажду охоты, которую Карлайл принял за интерес. Видела Мельника, который понял Екатерину точнее. Видела ошибку, которая пока ещё была просто ошибкой.       Но Элис ничего не сказала. Пока.       Она только опустила взгляд и оставила правду при себе. Ведь сейчас она бессмысленна