Тринадцатый🩸

Его когда-то звали Кирилл. Не Кики — это имя придумали другие. Он просто однажды перестал сопротивляться. Так бывает, когда имя живёт своей жизнью, а человек за ним — уже нет. Кирилл рос в старой пятиэтажке на окраине города, в доме, который был похож на выкройку из серого тумана, пустых окон, и теней что изредка мелькали в них. Подъезд пах пылью, бомжами, которые периодически ночевали там и обоссаной сырой штукатуркой. Стены были покрыты многолетними надписями, чьи-то признания, угрозы, телефончики, извинения, сорванные крики. Всё это наслоилось, как корка на старой ране, и никто не пытался её отодрать. Гнетущая атмосфера невольно оставляла отпечаток на жильцах. В маленькой старой квартире постоянно стоял полумрак, даже днём. Солнечный свет туда не доходил, задерживался в грязных оконных стёклах и рассеивался в затхлом воздухе. Шторы мать никогда не отдёргивала. Наверное просто не хотела смотреть наружу. В кухне стояла старая облупленная плитка, жёлтая от времени. Холодильник гудел так громко, будто жаловался на собственную жизнь. На подоконнике стояла банка с вареньем — единственное, что в квартире пахло хоть как-то приятно. По ночам слышались только ругань и плач, но никогда смех. Соседи жили своей болью, и она просачивалась сквозь тонкие стены, будто через старую марлю. Мать работала на двух работах, уборщицей в детской больнице и кассиршей в круглосуточном магазине. Домой возвращалась поздно, с запахом алкоголя, усталости и дешёвых сигарет. С каждым месяцем её шаги по коридору становились тяжелее, а взгляд отреченым. Отца Кирилл не помнил: кто-то говорил, что ушёл сам, кто-то — что выгнали. Варианты ходили разные, но все одинаково бесполезные. Никто не знал, мать не хотела говорить и сам Кирилл не пытался узнать. В этом доме вообще мало кого волновала правда — все жили слухами и обрывками, как выжившие после войны. С ранних лет Кирилл понял простую вещь: никому до тебя нет дела, если ты не приносишь пользу. Ни заботы, ни тепла не полагается просто так — всё нужно заслуживать, вымаливать, отрабатывать. Он быстро научился делать всё сам, кипятить чайник, штопать носки, убирать в комнате. Иногда ему казалось, что он старше своих лет, хотя внешне был худощавым и мелким. Ему было четырнадцать, когда мать впервые не пришла домой. Он сидел на табуретке, прижимая к себе тонкое одеяло, и слушал, как в соседней квартире кто-то орёт на ребёнка. Время растягивалось, как резина. На столе стояла полупустая кружка с холодным чаем, а часы в углу тиканьем прорезали тишину, будто кто-то скребётся внутри стены. Мать вернулась под утро, бледная, с синяками под глазами, с запахом чужого пота. И не сказала ни слова. А потом — снова. И снова. Пропадать стало её нормой. Были вечера, когда Кир искал её по району, заглядывал в подворотни, слушал разговоры пьяных компаний, надеясь уловить знакомый голос. Иногда находил, иногда нет. Через какое-то время она стала возвращаться с глазами, в которых не осталось ни света, ни воли. Только пустота. Как будто из неё что-то вынули, а место заполнили туманом. Она перестала говорить. Лишь сидела на краю кровати, обхватив голову руками, и смотрела сквозь сына — как через прозрачное стекло. И Кириллу казалось, что он живёт в квартире-призраке, где предметы стоят на своих местах, но давно утратили смысл. Кухня, где никого не кормят. Комната, где никто не спит спокойно. Дом больше не был домом — просто убежищем от холода и злых взглядов. В семнадцать всё закончилось так же тихо, как и происходило в последние годы. Мать умерла грязно, больно, не оставив ни записки, ни последнего слова. Среди пустых бутылок, немытой посуды, сигаретных бычков и разлитой на полу водки. Кирилл нашёл её утром. Долго смотрел, не понимая, должен ли он что-то чувствовать. Соседи сбежались и стояли в дверях тыкая пальцами, переговариваясь и осматривая комнату будто пытались понять, годная ли она для проживания или нет. Кир почти не плакал. Наверное, потому что оплакивать было нечего — он потерял мать гораздо раньше того дня, когда её тело перестало дышать. И в ту секунду, стоя посреди удушливой, затхлой квартиры, он подумал: теперь он точно один в этом мире. И никакой шум за стеной уже не пугал — пугающе пустым стало только собственное сердцебиение. Он ненавидел эту квартиру, ее запах, ее звуки. Он не мог больше находится в ней. После похорон он жил несколько недель у друзей, кто-то из школы пожалел, кто-то позволил переночевать просто из вежливости. Но в тех квартирах он всегда чувствовал себя чужим, аккуратные кухни с чистыми скатертями, запах свежего хлеба по утрам, тихие разговоры родителей за стеной — всё это раздражало, давило, словно напоминало о том, чего у него никогда не было. Он ложился на диван под чужими пледами и слушал, как другие семьи живут своей правильной жизнью, и понимал: ему в такую жизнь нет пути. Потом — ночевал у случайных знакомых, которых находил на вечеринках или просто на улице, возле круглосуточных киосков. У кого-то комнаты были забиты барахлом, пахли пылью и собаками; у кого-то — наоборот, слишком пустые, будто люди там не живут, а прячутся. Он спал на полу, на старом матрасе, на застойном запахе чужой квартиры. Иногда — под глухой гул стиральной машины, иногда — под истошный визг какой-то паранойи за стеной. Мир становился вязким, серым, расплывающимся. Далее — где придётся: в подъездах с выбитыми окнами, на лавках под навесом, в дешёвых хостелах, где запах сырости въедался в волосы так, что уже не вымывался. Везде было одинаково холодно. Холодно вокруг, холодно внутри. Единственная валюта в этом городе — тело. Твоё, чужое — не имеет значения. Никто спрашивал как ты сюда попал, не интересовались прошлым, не ждали будущего. Здесь всё мерилось тем, что ты можешь дать здесь и сейчас. В густом, вонючем облаке сигаретного дыма, пота, перегара и дешёвых духов исчезали границы. Пальцы, взгляды, чужие лица — всё превращалось в липкую массу, в которой невозможно различить, где заканчивается один человек и начинается другой. Первые «клиенты» находили его сами, словно личинки, которые чуют рану и липнут к ней, пробуя на вкус чужую слабость. Они появлялись за спиной в переходах, касались руки на лестничных пролётах, предлагали «пойти поговорить». Он не любил эти моменты, но и не избегал их. Он чувствовал себя пустым сосудом, в котором давно не осталось ничего своего. И если кто-то хотел заполнить его чем-то, пусть даже грязью, ему было всё равно. Он даже не пытался сопротивляться. Просто провалился в это, как в болото, где не нужно думать, не нужно помнить, не нужно чувствовать. Где по утрам тело ломило так, будто по нему прошлись кирзовыми сапогами, где после каждого прикосновения оставался невидимый след, как ожог, но и на него он перестал обращать внимание. Со временем он привык, чем меньше он чувствовал, тем легче становилось. Оцепенение стало его спасением. Пустота — единственным способом жить. И он всё глубже уходил в эту пустоту, тихо, без борьбы, как человек, который перестал пытаться выбраться из холодной воды и просто опускался на дно.

***

Кики… Это имя впервые произнёс мужчина в красной куртке, который нашёл его на автобусной остановке холодной, хрустящей зимой. Тогда снег падал крупными хлопьями, пытался укутать город в глухую белок одеяло. Кирилл сидел на металлической скамейке, которая обжигала сквозь тонкие брюки. Ноги давно онемели, пальцы рук стали белыми, и он уже почти не чувствовал, как дрожит. Мужчина подошёл бесшумно, запах старого одеколона и мятных конфет накрыл его раньше, чем голос. — Ты милый. Слишком милый для того, чтобы замёрзнуть. Пойдём. Слова мягкие, почти нежные, но в них была та уверенность, которой Кир не мог противостоять. Тогда он ещё не умел говорить «нет». Да и кому говорить? И что менять? Он поднялся, как поднимается потерявшийся щенок, который идёт за тем, кто первым протянул руку. Красная куртка — так Кирилл позже звал его про себя — никогда не спрашивал настоящего имени. Он назвал его Кики просто так, будто нарёк домашнего питомца. — Ты похож. Маленький, тонкий, юркий. Кики. Он сказал это с ленивой улыбкой, будто давал прозвище уличной кошке, которая живёт под подъездом и которую никто не считает полноценным существом. Смешная кличка. Презрительная. Незаметная. Но она прилипла. Сначала Кирилл ненавидел это слово. Оно звучало липко, словно руки всех тех, кто к нему прикасался, словно влажный шёпот в чужих комнатах, где пахнет табаком, чужим телом и застоявшимся воздухом. Каждый раз, когда это имя произносили, у него внутри что-то вздрагивало, будто его лишали ещё одной части самого себя. Но со временем все прояснилось, Кики — это не он. Кики — это оболочка, маска, роль, которую можно надеть и снять, как чужую одежду. Это персонаж, созданный из чужих желаний, чужой мерзости, чужих рук. Кики — тот, кого можно использовать, трогать, покупать, трепать по щеке. Тот, кого не жалко. Тот кто все стерпит, лишь бы заработать денег, чтобы не сдохнуть от голода. А Кирилл… Кирилл остался где-то глубоко внутри, маленький и уставший, как ребёнок, спрятавшийся под столом во время грозы. И эта мысль — что боль принадлежит не ему, а Кики, давала странное, искаженное чувство утешения. Будто можно вынести всё, если убедить себя, что это происходит не с тобой. Что страдает — не Кирилл. Страдает только Кики.

***

С годами он стал больше пить, хотя в детстве дал себе слово не быть как мама, не бухать до белой горячки. Потом — принимать таблетки. Но и они уже не помогали. Потом — порошок. Не чтобы стало хорошо. А чтобы не было плохо. Он пытался устроиться на нормальную работу — продавцом, уборщиком, разнорабочим. Один раз он месяц продержался заправщиком на загородной заправке, а потом хозяин заявил: «Ты слишком смазливый, с такой физиономией, разспугаешь мне тут всех клиентов, тебе лучше на другую работу устроиться», и звонко шлёпнул его по заднице, подмигивая. Кирилл перестал обижаться или брать близко к сердцу, он ушел, чтобы никогда не вернуться. Заправка была последней надеждой. Его либо выгоняли за пропуски, либо он сам уходил, потому что внутри него сидела чёрная дыра, сжирающая силы. В двадцать два он понял: он никто. И идти ему некуда. И Кики пошел туда, где всегда находились желающие. Где его шлепали по заднице, но потом платили, а не выгоняли. В этом вонючем, затянутом пеленой баром, куда, словно канализация, стекалось все дерьмо, что есть в городе, он ощущал себя в своей тарелке. Где играли забытые треки, пахло дешёвым спиртным и дешёвыми людьми. Где никто не спрашивает, кто ты. Где никто не интересуется, что у тебя внутри. Где имя нелепая кличка Кики — не оскорбление, а инструмент выживания. Он не стал проститутом из-за порока. Он стал им, потому что это был единственный способ остаться в живых. Он больше не Кирилл. Тот Кирилл давно умер, примерно в тот же день, когда умерла мать, оставив его одного в холодном мире. Кики это оболочка, созданная безысходностью. Бледное лицо с размазанной тушью, худое тело, дешёвые вещи из секонд-хенда — просто костюм, в который жизнь его переодела, как куклу. Он перестал мечтать. Перестал думать о будущем. Он просто пил и работал, пил и работал, пока однажды не почувствовал: внутри стало пусто до дна. До такой пустоты, где даже страх исчезает. Иногда по ночам, когда бар затихал и музыка превращалась в глухие вибрации под полом, он вспоминал себя ребёнком — худым, кривоногим пацаном с торчащими коленями. Мальчиком, который сидит на подоконнике у окна, тянущего холодом, и смотрит, как мягко падает снег. Медленно, спокойно, почти нежно. Тот снег укрывал двор серой пятиэтажки, стирал следы, глушил звуки. И в тот момент маленький Кирилл верил искренне, всей своей детской наивностью — что всё может быть иначе. Что однажды он выйдет в этот снег и станет кем-то другим: сильнее, добрее, свободнее. Но Кики знал, что бы он ни делал, куда бы ни бежал, с кем бы ни ночевал и сколько бы ни пил, он всё равно возвращается сюда — в этот бар, который пахнет кислым пивом, мужскими руками, дешёвым одеколоном и чем-то прогорклым, въевшимся в стены. Бар стал его петлёй. Его клеткой. Его домом, единственным, который его принимает таким, какой он есть. Или во что он превратился. Тут он живёт — и понемногу умирает. Каждый вечер для него маленькая смерть, размытые лица, холодные пальцы, чужие губы и языки, за которыми он перестал различать людей. Каждое утро — очередной шанс начать всё сначала. Шанс, которым он никогда не пользуется. Потому что внутри, словно паразит, сидит шёпот. Тихий, медленный, настойчивый. Прямо под кожей, между рёбрами, в самом центре груди, «Поздно. Всё давно сломано.» Этот шёпот он услышал впервые ещё подростком, и с тех пор он лишь становился громче. Он научился жить рядом с ним, как живут с хронической болью — не замечая, но постоянно откликаясь на неё каждым движением. Так он дошёл до того дня, когда даже бар, в котором все разговоры обычно крутились вокруг бухла, долгов и дешёвых удовольствий, загудел о другом. На телевизоре над стойкой шли новости. О маньяке. О трупах. О мальчиках — странно, болезненно похожих на него самого. Слишком похожих, чтобы не почувствовать сквозняк под кожей. Говорили про одного, потом про второго, а потом — про третьего. Про исчезновения. Про выгрызенную из них жизнь. Про то, что тела находили в подворотнях, возле пустых стройплощадок, на пустырях. Лица на экране могли бы быть его отражениями. И впервые за много лет он почувствовал страх. Настоящий. Холодный, резкий, как первый вдох в мороз. Страх — не за жизнь. Жизнь он давно перестал считать своим капиталом. Он боялся другого: что даже смерть, не сможет быть грязнее той, которую он и так проживает каждый день на протяжении нескольких лет. Как же сильно он ошибался… Наивный, никак не наученный жизнью, вечно спотыкающийся о собственные иллюзии. Маленький, хрупкий, беззащитный мальчик, который всё ещё надеялся — пусть глубоко, пусть глухо — что мир однажды оттает и перестанет кусаться. У Кики была на редкость добрая душа. Такая, что не вписывается в этот мир. Такая, что ломается быстрее, чем успевает стать жёсткой. Она давно трещала по швам. Каждый осколок его доброты впивался в него самого, как мелкие стекляшки. А тело… тело было изможденным до чёртиков, истощённое, лёгкое, словно высушенная ветка, которую можно сломать двумя пальцами. Под глазами — лиловые тени недосыпа. На руках — следы тех, кто считал его чем-то вроде предмета. На плечах — груз никчемной жизни и усталости. И всё же в его глазах ещё тлел тусклый огонёк. Слабый, но живой. Тот самый, который он старательно прятал под слоем равнодушия, смеха и дешёвого макияжа. Огонёк — признак того, что где-то там, глубоко под сломанной оболочкой, остался человек. Настоящий. Тёплый. Уязвимый. Именно таких искал маньяк. Не сильных. Не уверенных. Не тех, кто идёт по ночной улице с кастетом в руке. Нет — он выбирал других. Тех, кто на исходе моральных и физических сил. Тех, кого уже надломили раньше. Тех, кто был слишком уставшим, чтобы сопротивляться, но всё ещё живым, чтобы светиться изнутри мягкой человеческой тоской. Тех, в ком отчаянно теплился остаток надежды — ненужной, вредной, опасной. Маньяк любил такие глаза. Глаза, в которых боль смешивается с наивной верой, что кто-то однажды скажет: «всё будет хорошо». Кирилл даже не подозревал, что его ищут. Что его рассматривают. Что его хрупкость — не защитный барьер, а маяк, который маньяк замечает среди сотен лиц. И Кики, который привык думать, что хуже уже не будет, ещё не знал: бывает намного хуже.