Тринадцатый🩸

Это случилось не в один день. Не в один вечер. И даже не в один миг. Его ломали медленно, тщательно, как разбирают старую куклу по частям, чтобы посмотреть, что у неё внутри. Жизнь делалала это буднично, без злобы, по привычке. Каждый взгляд, каждый окрик, каждое прикосновение, на которое он не успевал отдёрнуть руку, забирало по маленькому кусочку его самого. Но был тот самый момент — короткий, обжигающе ясный, будто резкий всполох света в тёмной комнате, который вспарывает мрак и заставляет увидеть всё сразу. Кирилл стоял тогда в грязной туалетной кабинке бара, узкой, пахнущей хлоркой, мочой и каким-то сладковатым парфюмом. Лампа под потолком мигала, дёргалась, будто надрывалась от усталости. Зеркало было мутным, с царапинами, настолько искажённым, что отражения становились похожи на галюцинации. Взгляд сфокусировался на своем отражении, а внутри все перевернулось, что что-то не так. Что-то страшно не так. Он видел лицо, но не узнавал его. Чужая кожа. Чужие глаза. Чужая линия рта. Что-то пустое, безучастное, словно нарисованное поверх настоящего его — так же небрежно, как размазанные граффити на стенах подъезда. Кирилл подумал что его «Я» куда-то уходит. Медленно, но верно. Утекает, как вода сквозь пальцы. Растекается, как грязь под дождём, которую смывает в тёмные лужи у тротуара. Он почувствовал, как становится пусто, тошно и страшно одиноко. Пустота дышала. Жила своей жизнью. Разрасталась как опухоль. Он моргнул, и в отражении остался только Кики. Тот, кому можно всё. Тот, кого не жалко. Тот, кто существует, чтобы исчезать по частям. А Кирилл… Кирилл в тот момент понял, что теряет себя. И что уже не знает, как остановиться.

***

Промозглый октябрь дышал в спину ледяным туманом. В пустом автобусном парке за школой всё казалось вымершим: выцветшие остановочные павильоны, корявые тени от фонарей, дрожащие на порывах ветра, и серые кузова старых автобусов, стоящие рядом, как огромные металлические гробы. На земле слякоть, в которой вязнут кроссовки. Ветер хлестал по лицу так, что казалось, рвёт кожу, забираясь под воротник, под одежду, под ребра. Кирилл стоял под навесом, сжав ладони подмышками, пытаясь спрятать дрожь. Куртка на нём была тонкой, почти бумажной — старый секонд-хенд, где синтепон уже давно сбился комками. Но ему было всё равно. Сегодня холод пронизывал не тело, он пробирался прямо в мысли, в сердце. У него было странное ощущение, что он стоит здесь не случайно. Какая-то ниточка привела его именно в этот момент, в эту точку на карте, и сейчас произойдёт что-то, от чего уже не отвернуться. Как будто он сам лез в приключения, не понимая, что за ними стоит тварь с открытой пастью. Впереди, на лавке, сидел тот самый человек — худой, сутулый, в дешёвом шарфике и аккуратных перчатках, которые сильно контрастировали с его взглядом. Лицемерно мягким. Ласковым до фальши. Ему было около сорока, и он подрабатывал волонтёром в приюте — месте, куда Кирилл иногда заглядывал ради бесплатного обеда. Там вечно пахло тушёной капустой, грязными тряпками и чем-то едким, но тёплым, и потому он возвращался. Мужчина заметил его сразу. Поднял голову, улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Кирилла всегда скручивало внутри. Улыбкой, где не было ни доброты, ни заботы — лишь голодная оценка и сладкая, приторная фальшь. — Солнышко… — протянул он, словно пробуя слово на вкус. «Солнышком» он называл его ещё в приюте. Это дурацкое слово каждый раз пробегало холодом вдоль позвоночника, оставляя след. Оно звучало так, будто Кирилл не человек, а дешёвая конфетка, которую можно распаковать. Мужчина слегка наклонил голову, рассматривая его через слякоть и ветер. У Кирилла внутри что-то вздрогнуло. Он понимал: вот сейчас — судьбоносный метр. Два шага. Полшага. Парк сантиметров до... Ветер шипел, пробираясь под одежду. Парк автобусов стоял мёртвым и ожидал. И Кирилл — ещё не Кики, но уже не тот мальчик, каким был, сделал шаг вперёд. — Ты снова один? — спросил он тогда. Кирилл кивнул, не поднимая глаз. Ему было больно смотреть на людей, стыд душил. — Плохо, — вздохнул мужчина. — Там, где нет взрослых, такие ангелочки как ты, делают глупости. Хочешь ко мне? У меня тепло. Покормлю. Помою. Плед тёплый есть. Банальные слова. Они могли бы звучать по-птичьи ласково… Если бы по губам мужчины не скользила та тошнотворная, слишком добрая улыбка. У Кирилла не было денег. Даже тогда, когда мать ещё была жива, у него не было дома. Только пустая квартира с пьяной матерью, которая уже тогда еле различала сына в зеркале. Не было никого, кто спросил бы, где он был ночью. А сейчас тем более, он мыкался по углам, по последним знакомым которые кривили нос видя его на пороге. Даже ночёвка на вокзале казалась лучшей идеей чем у друзей, которые оказались тоже фальшивыми, как монеты, когда золото уже не золото, а оболочка с напылением дешевой краски. Потому он просто пошёл за незнакомцем. Неважно что могло случиться. Потому что то, чего не должно было быть, уже было.

***

Квартира была тёплой и до тошноты душной, будто воздух не менялся годами. На стенах висели странные фотографии — дети в обнимку, в каких-то нелепых костюмах, в карнавальных масках. — Раздевай куртку, — сказал мужчина. — Ты дрожишь. — Я… просто холодно. — Знаю. Скоро станет теплее. Чтобы сменить тон, Кирилл спросил: – Как вас зовут? – Юрий Петрович. Но ты зови меня просто «Папочка», – незамедлительно последовал ответ, колкий, едкий как кислота которая выжигает поверхности. Парень замешкался, оперевшись о стену, он медленно съехал вниз. Юрий Петрович подошёл и сел на корточки напротив. – Солнышко, ты себя нормально чувствуешь? Не нужно бояться, – тонкий указательный палец поднял подбородок вверх. – Д-да, Юрий Петрович, – подняв взгляд Кирилл пробубнил под нос, – Извините, «Папочка». И в этот момент Кирилл впервые в жизни почувствовал, что реальность слегка накренилась. Будто пол поднялся под углом, и ему нужно удерживать равновесие, чтобы не упасть куда-то вглубь. Юрий Петрович поднял Кирилла и прижался к нему, настолько близко, что чужой перегар с ароматом сигарет ударил в нос как боксерский кулак в твердой перчатке. Но чужой запах был лишь началом. Руки его были мягкими, почти женскими — это пугало сильнее всего. Кирилл не хотел, чтобы его трогали мягкие руки. — Ты хороший мальчик. Очень хороший, мое солнышко... — шепнул мужчина. — Таких ломать легче всего. Кирилла пробрало до дрожи. Не от холода — от внезапного, всепоглощающего, липкого ужаса. Он хотел сказать «нет». Он должен был сказать «нет». Но горло сжалось. Слова умерли, не успев родиться. То, что было дальше, навсегда осталось тенью — расплывчатой, грязной, вырванной из памяти. Фрагменты. Осколки. Руки, держащие его слишком крепко. Потное тело навалившееся сверху. Глухой стук кровати. Липкое вонючее дыхание на шее. Мокрые следы на ухе, щеках, шее. Парк свежих синяков на пояснице и бедрах. Запах дешёвого мыла в обшарпанный ванне. А где-то вдали — собственный сдавленный, тихий плач, почти беззвучный, будто его насильно выдавливали. И мальчик понял: его больше нет. Его тело ещё здесь. Но он — внутри — исчезает. И вместо Кирилла, худого, замёрзшего пацана, который мечтал хоть когда-нибудь стать счастливым, рождается другой. Тот, кому нужно терпеть. Кому нельзя сопротивляться. Кому запрещено говорить «нет». Тот, кто уже заранее знает: боли будет много, и она бесконечна, и она не его вина, но именно он будет за неё расплачиваться тихим стоном в подушку и опухшими веками. Когда всё закончилось, Кирилл сидел на полу, прижимая к себе колени, и чувствовал, как из него течёт что-то тепло-солёное — не кровь, но будто душа вытекала маленькой струйкой. И впервые в жизни он произнёс шёпотом, почти беззвучно: — Я… никому не нужен.

***

Через неделю Юрий Петрович выгнал пацана. Ещё через месяц он оказался на улицах окончательно. А через год, в одном из тех ночных баров, где свет тусклый, а люди ещё тусклее, какой-то пьянчужка, глядя на Кирилла, посмеялся: — Хах, Кики ты... — Кто? — Да так… маленькая кукла. Гибкая. Удобная. Любят таких. Смех. Пьяная ухмылка. Чужие голоса. И тихий удар внутри: словно кто-то закрыл последнюю дверь и выбросил ключ. Кличка как паразит – присосалась. И он уже не Кирилл. Он — Кики. Пустая, гибкая, податливая оболочка, рожденная в тёплой душной квартире, где мягкие руки впервые сломали ему душу.