Солнцепад

      В мире по-прежнему светит солнце, вставая на востоке, а заходит на западе. Все так же ветер гонит жухлые листья по равнинам и лесам, окуная случайного прохожего в яркий водоворот с головой. Мир так любезно прост к своим обитателям, что и большего желать казалось настоящей наглостью.       Однако первый вздох в нем после десяти лет службы упоительнее лучшего саке, которое они распивали с Саске. Упоительнее первых успехов в карьере ниндзя. Наруто дышит, однако надышаться свободой совсем не просто. Он смотрит на себя в зеркало, не веря, что действительно получилось. Это был не горячичный предсмертный бред, а рядом не было Саске, что крепко держал его за руку в их последний миг жизни.       Смотря на себя, Наруто тихо выдыхает от изумления. По виду ему всего лет четырнадцать, не больше. Но, тут же нахмурившись, он вспоминает о досадной особенности этого времени. Саске, тоже совсем еще малыш, сейчас сидит не на соседней улице и ждет его прихода, а где-нибудь прячется по лесам, а может, и по убежищам Орочимару.       Скорбно нахмурившись, Узумаки говорит сам себе:       — Идиот, лучше поблагодари Ками, что вообще жив остался, — рука непроизвольно запутывается в волосах, легко потягивая волосы до легкой, отрезвляющей боли, когда по голове прилетает ребром чужой ладони, а колено пихает его под задницу, освобождая проход.       — Сколько раз я говорил тебе не тянуть волосы? — в который раз спрашивает Саске. — Лысым останешься — по лесам скакать за целебными травками не буду, — легко врет сам себе мужчина, не моргнув и глазом. Непривычные ощущения и отсутствие надобности закрывать Риннеган слегка сковывают его движения, но он все еще чувствует себя достаточно комфортно в старенькой, до потолка заваленной хламом квартирке Наруто.       Непривычная одежда раздражает уставший, взрослый разум, а на выпендрежный вырез на груди до самого пояса и вовсе хочется совсем по-стариковски ворчать. Долго, нудно и в свободные уши. И Узумаки как раз подходит. Только он сможет понять черствую душу дитя войны, что теперь жаждала быть задрапированной до самой макушки, и желательно утеплена по полной, не скупясь на согревающие печати.       Но за мгновение, до того как он открывает рот, сам предмет его наблюдений наконец очухивается и выпаливает совсем уж простодушное:       — Вау! Как я давно не видел тебя таким, — восхищенно выдыхает Наруто, во все глаза рассматривая его. — Ты такой смешной в этой робе, — хихикает тот с восторгом, осматривая его, и Саске давится возражениями. Слова, мысли и чувства застревают единым комом где-то в горле, над кадыком перекрывая путь к кислороду чем-то до боли ласковым и пушистым.       Его глаза впиваются в глаза собеседника. Чистый, кристально ясный небесный цвет глаз причудливо преломляется на свету, словно поглощая солнечные лучи, подобно алмазам каждая черточка радужек пульсирует теплом, не имея ничего общего с тем жалким подобием, что он видел два десятка лет спустя.       Тусклый цвет предгрозового моря, множество раз мутнеющий от слез и панических атак, канул в забытие, растворился предрассветным туманом пред его глазами. Словно пройдя через смерть, Наруто скинул тонны веса на своих плечах. Кандалы сломались пред погибелью, а шлейф чакры развернулся вокруг него плотным, защитным коконом.       От Узумаки пахло кожей, нагретой на солнце, дешевой специей, использующейся в рамене, и абсолютным счастьем. И этот запах, Саске клялся, был его любимым за все тридцать восемь лет.       — Стоп! — запоздало додумавшись, Наруто ойкает и таращится на него как на мошенника. — А ты как быстро со своего схрона вылез? Я думал, что ты дня через три будешь, Риннегана же нет теперь… — быстро погружаясь в раздумья, отзывается тот. — Или я все-таки прошляпил время, и ты еще в деревне?       — Ты знал, что ты балбес, усуратонкачи? — обреченно вздыхает Саске и стряхивает со стула коробки от рамена, садясь без приглашения. — Риннеган я потерял, но не слепок на своей душе! Связь все еще работает без перебоев, и обратный призыв через мир змей действует ничуть не хуже перемещения порталами Риннегана, — самым елейным тоном, словно пятилетке, объясняет он, и Наруто любезно вспыхивает обиженным раздражением, накуксившись, что Учиха из последних сил сдерживает себя от того, чтобы самым банальным образом не тыкнуть в его щеку, вырвав из Узумаки возмущенный вопль и еще больше бурчания.       Критично осматривая дом, Саске давит в себе возмущение беспорядком и складывает печати огненного шара, выдыхая самый крошечный, на который он способен, и, удерживая на расстоянии вытянутой руки, он проходит по всем углам, дезинфицируя помещение, пока не обращает внимание на то, что из «обиженного угла» не было слышно даже возмущенного сопения таким хозяйничеством на «его» территории.       Резко обернувшись, он видит, как над молодым телом формируется легкая, полупрозрачная оболочка старшего тела. Сейчас, в таком сравнении, действительно хорошо видно, насколько Наруто возмужал, повзрослев.       Подростковое, нелепо-угловатое тело заменил каркас стальных, выточенных кровью и потом мышц, лицо приобрело пару-другую мелких морщин в уголках глаз, а волосы укоротились еще сильнее, чтобы не падать в глаза при бумажной работе.       — Взрослеть тебе совсем не к лицу, Наруто, — легко шепнул в закрытые веки Саске, устраиваясь на полу около кресла поудобнее и готовясь ждать. Он прикрывает уставшие глаза и практически не дышит, вслушиваясь в тишину.       В этом времени нет ни шумных караванов, ни поездов, что громыхали на задворках деревни, нервируя прошлых шиноби громким перестуком колес, а дети в большинстве своем занимают тренировочные площадки, а не резвятся на улицах. Даже гражданские. Они так же предпочитали уходить с детьми шиноби на полигоны и издали наблюдать за тем, как юные воины складывали печати, выдыхая пламя, как кидали сюрикены, по неосторожности раня товарищей, но не придавая этому значение.       Казалось, все в этом мире дышало войной.

Тук-тук.

      Кроме одного.

Тук-тук.

      Рядом с ним билось отважное, сделанное из доблести и преданности. Внезапно он осознает, что наконец расслабился. Тело, сжатое подобно пружине, готовой реагировать на малейшие неудобства, растекается у ног Наруто, словно наконец выпустив все напряжение, что копилось в нем годами.

Тук-тук.

      Звонко бьющееся сердце служит отличной колыбельной, и Саске позволяет себе провалится в сон. Ждать еще долго.       Разговор, который должен пережить прошло-будущий Хокаге, пестрел эмоциями как с его стороны, так и со стороны одного из самых родных для него существ.       В этом времени Девятихвостый лис, Курама, все еще жил и здравствовал в теле Наруто.

***

      Булькающий вздох клубится в легких и вырывается из них громким кашлем. Вздох следующий за этим сладок, словно клубничный моти, но в одно мгновение глотка наполняется затхлым, тяжелым привкусом подземелья, и Наруто подскакивает над водой, ощущая каждой клеточкой своего тела прохладу, коснувшуюся нижней части туловища.       Осоловелый взгляд прослеживает круги на воде, пока не упирается взглядом в железную стружку размером с его голову. Невероятно знакомый антураж заставляет его подорваться и вперить напряженный взгляд в темноту за решеткой.       Ну же! Ты должен появиться! Покажи свой фирменный взгляд!       Все в нем кричит и беснуется, пока он застывает змеей в засаде. Казалось, даже сердцебиение замедлило свой ход, чтобы ничем не выдать своего ожидания. Каждая мышца, перегруженная событиями этого дня, сжалась подобно пружине перед выпрямлением, и слух шиноби улавливает шорох.       Звучит он чуть громче полета сорванного листа с дерева, но Наруто в состоянии различать слишком многое.       Секунда — огромное туловище быстро перемещается в своем пространстве, занимая оборонительную позицию. Удар сердца — и туша кидается вперед, к решетке. Вдох — и прямо перед клеткой появляются два огромных, потусторонне мерцающих глаза, а частоколу зубов, сложившихся в оскал, мог позавидовать любой хищник. Картина ужасающая как ни посмотри, но Узумаки только это и требуется.       Он кидается вперед, понимая, что не ошибся. Он здесь. Он рядом. Его ближайший друг и соратник, его утешение и сила духа. Курама был жив. Этот глупый кьюби, пожертвовавший собой, своей тысячелетней историей жизни ради него. В этот раз он не допустит этого. Будет тренироваться как безумный, сквозь кровь, боль и сломанные кости, он добьется такой силы, чтобы защитить всех.       — Курама, я так рад, что ты жив, — выдыхает он отчаянно, зарываясь в шерсть на одном из хвостов, на мгновение забывая, что это — не его Курама. Они с ним еще не друзья. Что он в этом времени еще даже не знал его имени.       Грудь щемит от боли от понимания, сколько в той жизни он упустил, и только глухой рокот, подобный грому в горах, останавливает его от дальнейших лобызаний, заставляет вспомнить о деле.       Прокус пальца, концентрация чакры, и печать памяти из тайников Узумаки получается практически рефлекторно. Рука, не ответственная за поддержание руны, делает короткий, словно бы сожалеющий взмах, не останавливаясь на половине движения лишь чудом.       — Прости, Курама, я эгоист, но без тебя мне не справится. Ты нужен мне, — хрипло признается Наруто и впечатывает руку промеж глаз, готовясь слиться с кьюби сознанием. На несколько мучительных мгновений стать с ним одним целым.       Однако не давая ему этого сделать, его сознание заново дергает, и он оказывается в другой комнате. Чистый белый цвет пространства ясно дает ему представление о том, где же он оказался.       — Даттебайо… — ошалело тянет Узумаки, пытаясь проморгаться после темноты подземелья. — Батя, я знаю, что ты где-то тут, выползай! — слегка капризно, как не положено уже взрослому мужику, тянет он. Но… Он же может совсем чуть-чуть делать это в присутствии родителя? Правда же?       — Наруто… — удивленно выдыхает Минато, смаргивая мельтешение цветов перед глазами. Когда он закладывал свою чакру в печать, то ожидал увидеть своего сына еще совсем маленьким. Может, лет четырнадцать… Шестнадцать… То, что он видит сейчас, лишает его опоры под ногами.       Его маленький сын стоит перед ним, гордо, можно даже сказать, ожидающе наблюдая за ним, заложив руки за спину. От того малыша не осталось и воспоминаний, кроме знакомых полосочек на щеках.       — Как же ты вырос, — бессильно выдыхает Намикадзе и опускается на пол. Ноги совсем не держат. Осознание того, сколько он пропустил в жизни своего сына, кладутся на плечи неподъёмным грузом. Первое слово. Первый шаг. Первый бой. Первый друг. Первая влюбленность.       Целая жизнь отделяет его от своего же сына. Целая жизнь…       Наруто все же садится на пол рядом с отцом и берет его руки в свои, выдыхая на них, словно бы он мог помочь им согреться. Понять. Тогда, в семнадцать, его интересовало только то, почему он обрек своего сына на такие страдания. Прожив вдвое больше, заимев своих детей, но так и не став им настоящим отцом, он может только посочувствовать своему родителю.       Его потерянный взгляд скользит по нему, по шрамам, коих было даже в подростковом возрасте слишком много, а годы службы шиноби лишь множили их, растягивая на теле белесую сетку несовершенства кожи. Особенно сильно почему-то горит шрам на переносице. Тот самый, от кинутой маски в лицо, который он запомнил на всю жизнь. Были раны во много раз страшнее. Были те, от которых хотелось вырвать сердце, чтобы больше не чувствовать, как все твои органы горят в адском пламени боли. Но обиднее, до слез и комка в горле, от осознания своей слабости — никогда.       — Мой мальчик, — бессильно роняет Минато и кидается к своему сыну. К своей жизни. К тому, ради которого он пожертвовал своей жизнью, ни разу не задумавшись. Он притискивает его голову к себе бережно, как будто боясь причинить лишней боли. Словно он был обычным гражданским, которому любое неосторожное движение шиноби могло нанести непоправимые травмы.       И это… Действительно ломает. Нет, не тело. Стена, воздвигнутая вокруг боли, обиды и усталой обреченности, что рвалась из него в каждую паническую атаку, была снесена мягким, до последнего нажатия родительским прикосновением. Наруто чувствует, как задыхается от слез, и отчаянно, словно маленький мальчик, цепляется за своего отца. Словно он вернулся в день победы на войне. В свой восемнадцатый день рождения. В свой восемнадцатый траур.       Минато плачет не стесняясь. Его душа рвется в клочья при виде каждого шрама на теле его сына. От осознания, что его не было ни в одном случае. Никто не помог. Не сберег. Не защитил.       Его мальчик вырастил себя сам.       Это было самое жуткое открытие в его жизни.       Выбрав деревню и перспективу силы, он обрек свое чадо на то, за что без вызреваний он пойдет в чистилище. Ему там самое место.

***

Кап-кап.

      Сон Саске перестает быть спокойным. Безмятежность зеленой долины, доверху наполненной подсолнухами и солнечным светом, начинает его беспокоить.       Чуждо. Совершенно непонятно. Его душа мечется в немой агонии, требуя обратить внимание на что-то абсолютно эфемерное. Несуществующее в таком замечательном сне. Тревожное.

Кап-кап.

      Тучи над головой появляются за несколько секунд, затмевая собой все солнце. Жуткий грохот молний и грома разверзает над головой бездну, а его мозг словно стучит в исступлении всего одну мысль. Быстрее! Еще быстрее! Проснись!       Сухой кашель знаменует его пробуждение, а напряженность переползает в мышцы, все еще не отошедшие от сна, и он наконец видит, что именно взбунтовало его разум. Наруто все еще без сознания, но слезам, что текут по его лицу. вовсе не нужно его сознательное состояние. Они идут даже сейчас.       Перед глазами встает безумный взгляд, в глубине которого метался животный ужас. Тихие хрипы и стойкий запах крови. Все это накладывается на его видение, словно кошмар на повторе, и, чтобы не сойти с ума, он дотрагивается до руки Наруто.       Медленно. Практически невесомо. Странное ощущение общности и целостности с двумя руками не покидает его и теперь, притрагиваясь к нему левой рукой, он ощущает в этом действии что-то практически запретное. Грязное.       Ее отсутствие и неудобства, которые пришли с этим, напоминали ему о том, насколько он был грешен. Насколько он провинился перед Наруто. Насколько много он забрал у него. Каждый раз неуютное сожаление ворочалось в его черной душе, когда он видел бинты на его правой руке, а демоны в унисон шептали: «Это ты виноват», «Из-за тебя он потерял многие годы, пытаясь призвать тебя к порядку», «Ты недостоин его», «Ты грязный», «Твои мысли недостойны Наруто», «Он помогал тебе от чистого сердца, так отпусти его. Отпусти его и не мучай больше своей больной привязанностью», «Дай ему шанс на нормальную жизнь. С нормальной женой. С детьми. Подари ему свою преданность и стань его тенью. Хватит с него. Он и так слишком настрадался из-за тебя».       И он ушел. Оставил при себе свои чувства, оставил рядом с собой желание видеть свой свет каждый день. Слышать его голос. Видеть его глаза. Это все ушло вместе с ним на задания, в катакомбы Ооцоцуки. Только мысль о том, что по возвращении в деревню он сразу же может увидеть Наруто, давала мотивацию идти дальше, а мысль о том, что, если он зачистит еще одно подземелье, еще одни проклятые руины, то в Конохе, сердце Наруто, будет спокойнее, и вовсе вселяла крылья.       Плевать.       Наруто принимал его. Побитого. Грязного, как бездомный кот, и с историей жизни, что могла погрузить во мглу целые деревни. С кровью на руках. Каждый раз он смотрел на него и не отворачивался.       Казалось, такая малость. Один взмах, и от связи с ним не осталось бы и вспоминаний. Но Наруто смотрел. Видел его жалкую натуру. Видел его отчаяние. И все равно принимал. Все равно пускал в свою жизнь и стремился быть частью его жизни. Безрассудство как ни посмотри, но на это Учиха не мог ответить меньшим.       Проклятая привязанность, что сгорела в смерти его брата, вспыхнула возродившимся Фениксом и вперила свои кровавые глаза на Солнце целого мира шиноби.       Вздох, звучащий в тишине, как гром посреди ясного неба, дает Саске ощущение времени. Рука же цепляется за чужую. Тепло. Солнечно. Родно.       Слезы, капающие с лазурных, но закрытых глаз, высыхают. Облегченный вздох Учихи вторит его сердцебиению.

Тук-тук.

      Сердца луны и солнца заходятся в едином ритме. Означающем не все, но многое. Обещающий не каждому, но многим.

***

      Коротким взмахом руки Наруто смахивает остаточные слезы и наконец улыбается.       — Слушай, пап, мы словно две девчонки тут рыдали, ну не стыдоба? Прекращай, я в прядке, — неловко отводит от собственного отца Узумаки и пропускает удар в живот. Точь-в-точь такой же, которым он одарил его в прошлую встречу. И от этого хочется смеяться. Дурацкая традиция пинаться, видимо, передалась по наследству.       — Неразумное дитя, плакать могут не только женщины! — недовольно обрубает мужчина и усаживается поудобнее.       — Пап, а пап, а я ведь старше тебя, — ехидно улыбаясь, роняет тот и вскакивает со смехом, когда Минато не может вынести этого и гонится за ним.       Наконец усевшись, Наруто ощущает на себе выжидающий взгляд родителя и выпаливает на одном дыхании, словно сам в это до сих пор не веря:       — Мы с Саске убили себя для того, чтобы вернуться в прошлое и предотвратить войну, смерти практически половины шиноби, возрождение Ооцоцуки, — он методично загибает пальцы, словно боясь потерять в памяти беды, которые нужно предотвратить.       — Вы что?! — вопль отца отвлекает его, и он непонимающе хлопает глазами, пытаясь понять что не так. Однако то, что его трясут, как куклу, и смотрят с паникой в глазах, явно убеждает, что все же что-то не так. — Скажи, что ты пошутил, — отец смотрит на него умоляюще, но единственное, что он может сказать:       — Так получилось. Тот мир, что я помню, не был ни безопасным местом, ни радостным. Все, что в нем было, — это опасность и смрад смерти от рук божества. А Саске нашел как можно все исправить. И вот мы здесь, готовы менять этот мир к лучшему. Мы справимся, отец. Тебе не будет стыдно за то, что ты передал силу Курамы мне, — дальнейшие заверения прерывает пощечина. Жесткая. Молчаливая.       Минато Намикадзе, желтая молния Конохи, смотрит на него со слезами на глазах и бессильно шепчет:       — Что же за монстром я тебе кажусь, если ты решил, что это обязательство? Я передал светлую сторону девятихвостого тебе, и лишь для твоего блага. Чтобы ты смог защитить себя. Чтобы тебе не угрожали мои враги, — отец притягивает его к себе, поглаживая по голове, и шепчет так тихо, что будь его слух чуть хуже, — не разобрал бы ничего. — Дитя мое, все, что я делал в последний день жизни, было лишь для твоего блага. Не для деревни. Не для мира. Лишь для тебя. Я надеялся, что ты вырастишь достаточно сильным, чтобы суметь постоять за себя, только и всего.       Внезапный жар на одной из ладоней Наруто заставляет отца и сына отставить споры и доводы. Они оба с интересом смотрят на призрачную руку, сотканную, казалось, из чистейшего пламени, и Узумаки весело смеется.       — Теме, видимо, занервничал! Все-таки я долго в отрубе сижу, — он встает с сожалеющим вздохом и смотрит на своего папу, прощаясь. Без слов. Лишь с огромной любовью во взгляде.       — Не смей появляться слишком рано у нас с мамой! — весело напутствует Минато, посмеиваясь со своего дитя. Такой взрослый. Саске поможет ему в этом трудном пути. Он был уверен. — Мы тебя раньше твоих ста на небеса не пустим, — с этими словами Намикадзе растворяется в сознании, оставляя после себя лишь теплый, совсем ласковый ветерок.       — Ой! — совсем забыв о начавшемся слиянии с биджу, Наруто срывается в круговорот своих же воспоминаний слишком стремительно, а маячившая вдалеке чакра Курамы делает практически больно.       Хочется подплыть к ней, зарыться в ее тяжелую атмосферу как в пушистое, персональное одеяло лучшего качества. Ошарашенный Курама, смотрящий на свою дальнейшую жизнь, настолько удивлен, что даже не возражает, когда он осуществляет свое желание.       Возможно, времени проходит даже больше, чем он ожидал, но это родное: «вставай, малец, я тебе не персональная подушка», вытягивает со сладости сна сиюминутно. Он смотрит на кьюби, пытаясь угадать его дальнейшие действия. Ведь даже с такими воспоминаниями невозможно построить ту связь, которая протянулась между ними за те десятки лет.       Нет-нет, они могут лишь лишить враждебности, но почему же вытянутые зрачки смотрят на него так по родному, хитро, слегка прищурившись?       Смелая догадка кольнула сердце, но Наруто не смеет надеяться на это. Слишком часто жизнь била ботинком по лицу, слишком часто приходилось вырывать у судьбы причитающиеся блага кровью и потом.       — Ты?.. — не зная, как оформить вопрос, Узумкаки просто падает на пол, потерянно смотря на Кураму.       — Именно так, — подтверждает его догадку тот, обхватывая одним из хвостов. — Когда мы задействовали барион, моя жизнь вливалась в твою, даря тебе мощь кьюби, и тогда же моя душа повязалась с твоей. Своим слиянием сознания ты просто вытащил то, что почти усохло, и возродил его здесь, — заканчивает лис, подозрительно смотря на своего джинчурики. — Учиха, паршивец, опять перетянул канат на себя и забрал тебя ото всех, — недовольно ворчит демон, двигая Узумаки своим когтем. Осторожно. Привычно. Игнорируя вопросительный взгляд, он укладывается на пол и недовольно смотрит на Наруто.       Секунда ожидания превращается в две, когда до того доходит.       Клетка.       Легкой рукой он поднимает свою кофту, а на пальцах вспыхивает чакра. Рывок — и пятерня впивается в туловище ровно по печатям, распахивая дверь клетки. Еще мгновение — и рассен-сюрикен сносит воду в одно место и растворяется вместе с ней. Привычная обстановка расслабляет, а место под боком родного хвостатого погружает в сон.       Из которого он выплывает уже в темноту реальности.       — Уже ночь? — удивленно переспрашивает Наруто, только сейчас ощутив, как руку до сих пор сжимает чужая ладонь. Переведя взгляд, он видит заснувшего Саске, и ему становится совестно.       Он сидел. Он ждал, пока Узумаки наговорится со всеми и вернется в реальность.       Вина перед уставшим другом поднимается в душе, и парень перехватывает его на руки, относя в свою спальню и накрывая одеялом. Восстановившаяся связь с хвостатым влила в него конскую дозу бодрости, в отличие от Учиха. Теперь, пока тот отдыхает, он может сделать небольшую, а главное тихую уборку. Чтобы потом не краснеть перед теме. Иначе тот его засмеет.